Носитель судьбы

— Да! Бегите, братья! — вопил он по-амитрайски, на своем степном наречии окрестностей Саурагара. — Идут волки! Нужно защищать жеребят! Стопчите их всех! Раздерите клыками! Напейтесь их кровью!

Табун попытался вырваться из мешка и понес вдоль леса, и тогда Люди-Медведи спустили гончих, чтобы те отрезали лошадям дорогу. И когда кони принялись носиться по кругу, раздались крики радости. Меня удивило лишь, что Бенкей кричал вместе со всеми.

А потом я понял. Кони бегали по кругу вовсе не потому, что запаниковали и не знали, куда теперь нестись. Табун увидел, что его атаковали рычащие и воющие собаки.

И превратились в твердыню.

Внутри стояла сбитая в круг группа жеребят и старых кобыл, развернувшихся головами внутрь, вокруг них бегали молодые и сильные кобылицы, во внешнем же кругу — жеребцы. Они все время защищали собранных внутри подвижным кольцом, и вовсе не напуганно. Бежали неспешным галопом, таким, каким предводитель объезжает свои отряды перед битвой. Тогда-то я понял, отчего радуется Бенкей, и остановился.

Первая гончая прыгнула на бегущего скакуна в убийственном, высоком, прыжке, но вожак встал на дыбы и будто неохотно махнул копытами. Раздался испуганный скулеж, на камни брызнула кровь. Следующий конь вытянул шею и сильно щелкнул челюстями, а потом отправил скулящего пса в полет. Еще одна гончая попыталась атаковать ноги — и нарвалась на мощный пинок задними копытами.

— Хайя! — крикнул Бенкей. — Двое вшивых бородатых вепрей и три собаки! За один день! Дальше! Дальше хватаем коней! Скоро все закончится! Просто вернемся в городок за своими вещами, подожжем его — и можем идти дальше на север!

Но начали опускаться сумерки, и Люди-Медведи растеряли силу духа. Я слышал, как Смильдрун орет, что на обоих перевалах должны гореть костры, а люди — сторожить их до утра. Это мало кому понравилось, поскольку они боялись холодного тумана, выходящего из урочищ, и на миг я понадеялся, что туда могут послать нас — и это был бы неплохой случай для бегства. Но так не вышло, и на перевал отправились ворчащие селяне, которым она за это пообещала по марке серебром.

— Ты сумел бы поймать этих лошадей? — спросил я Бенкея, который посмурнел, увидев, что Смюлле и Смильурф живы, и что их везут в городок на санях, хотя один из них и лежал с белым, как снег, лицом, а второй хрипел и кашлял кровавой пеной.

— Не сегодня, поскольку уж очень они рассержены, — ответил он. — И не завтра. И совершенно другим образом.

— Расскажи мне как, — сказал я на это. — Я же скажу тебе, что мы должны сделать.

И когда мы добрались до городка, я направился прямиком к Смильдрун.

— Я и мой брат Бенкей поймать коней для владетельная Смильдрун, — сказал я, стоя со склоненной покорно головой. — Мы уметь. Мы амитраи. Уметь конь.

— Замолчи, лунный пес! — крикнул Удулай и стеганул меня своим прутом под колени. — Как смеешь ты говорить с Дочерью Земли! С благородной Смильдрун! Что бы ты там не желал пролаять, ты должен сперва сказать мне, а уж я…

И он замолчал, потому что Смильдрун издала какой-то яростный клекот и наотмашь хлестнула его по лицу. Удулай испуганно заскулил, перевернув корыто, и ударился спиной в ворота хлева. Я продолжал стоять с покорно склоненной головой, но зыркал из-под опущенных век, как он вьется в грязи и размазывает кровь по лицу. Эта картина показалась мне страсть как хороша.

— Я и мой брат Бенкей уметь кони, — повторил я. — Хватать для красивая Смильдрун.

Она вытянула вперед большую, красную от мороза стопу и уперлась ею в мой подбородок, поднимая мне голову.

— Говори, малыш, — сказала.

И я заговорил.

Назавтра мы все отправились на санях к молодому леску вырезать жерди, а потом — ставить ограду. И было по-другому, чем обычно, поскольку Бенкей говорил мне, как строить, а я истолковывал Людям-Медведям своим притворно кривым языком. Нам не было нужды работать тяжело, мы руководили и показывали, и лишь порой брались за топоры и ножи для ошкуривания. Получили мы также кашу с кусками ветчины и по кубку кислого молока, а потом и пива, а Удулай держался от нас подальше, ворча себе под нос и горстями прикладывая снег к припухшему фиолетовому лицу.

На следующее утро, когда все было готово, мы вышли за ограду, а за нами другие, с арканами и луками в руках — на случай, если бы нам пришло в голову сбежать.

— Я все сделаю сам, — заявил Бенкей, снимая старую куртку, полученную от какого-то ребенка, и запятнанную рубаху. Остался только в рваных меховых штанах и сапогах. Я смотрел, как он идет по снегу — полуголый, худой и жилистый. Нашел свежий конский навоз и натер им грудь и шею. Мы отправились дальше по камням, через ручей, а потом долго шли по засыпанным снегом горным лугам. Люди-Медведи следовали за нами, но не шумели и держались подальше, как мы и велели.

Табун рыл снег на расстоянии выстрела из лука. Бенкей поднял руку, и идущие следом встали. Он отдал мне свою куртку, шапку и рубаху и приказал ждать, а сам направился прямо к коням.

Вожак застриг ушами, увидев его, издал предупредительное ржанье и топнул, склоняя голову. Но Бенкей шел дальше, разве что теперь совсем медленно. Я слышал, как он тихо тянет какую-то монотонную мелодию, песенку без слов. Когда приблизился к табуну, раскинул руки и продолжал идти — медленным, спокойным шагом.

А потом вошел между лошадьми в самый центр табуна и присел на скалу.

И все. Животные пофыркивали, видя его, но через некоторое время вернулись к добыванию корма из-под снега.

А Бенкей сидел.

Через какое-то время, показавшееся мне целой эпохой — у меня и ноги успели замерзнуть в войлочных сапогах, — он медленно вынул из-за пояса несколько длинных кусков сушеного мяса, поломал их и разбросал вокруг себя. Кони быстро нашли их и сожрали, и еще через какое-то невероятно долгое время осторожно его обнюхали.

Он долго сидел там, на скале, окруженный морем хребтов, голов и стригущих воздух ушей, и не двигался. Пока в конце концов не возбудил интерес у золотого жеребца. Конь растолкал кобылиц, легко куснул какого-то жеребчика в шею и наконец прошел к скале, на которой сидел Бенкей. Тогда разведчик встал, отвернулся к нему спиной и отошел, найдя себе другую скалу. Я слышал издали, что он продолжает напевать.

Так повторялось несколько раз — табун начинал собираться вокруг, когда Бенкей разбрасывал в снегу мясо, а когда появлялся вожак, разведчик разворачивался спиной и уходил. Было видно, что жеребец становится все более заинтригованным и удивленным, но не боится и не начинает злиться.

В конце концов он ходил за Бенкеем след в след, вытягивая в его сторону голову и пытаясь его понюхать. Около полудня разведчик вдруг развернулся и позволил подойти к себе, а потом вынул из-за пояса последний кусок мяса и подал его вожаку с ладони. А потом раскинул руки и снова принялся напевать, раскачиваясь из стороны в сторону.

Не знаю, была причиной песня, которую он напевал, или поведение Бенкея, но жеребец, который сперва недоверчиво на него поглядывал с расстояния в несколько шагов, тоже принялся качать головой, подчиняясь ритму. Какой-то миг казалось, что они словно бы танцуют.

Это продолжалось довольно долго, а люди Смильдрун сидели на скалах и деревьях, завернувшись в шубы, попивая пиво со специями и медом, разогревая его себе в котелке. Я промерз насквозь и не понимал, как Бенкей выдерживает, голый до пояса.

Но он стоял там и танцевал с жеребцом, некоторое время держа голову возле его морды, совсем рядом с мощными челюстями. Они смотрели друг другу в глаза, Бенкей напевал и держал руки по обе стороны большой башки, но не касался его, хотя конь и двигал головой так, будто Бенкей подталкивал его ладонями.

Потом Хебзагал отступил на шаг и плавно повел руками, а жеребец опрокинулся на бок, хотя разведчик даже его не коснулся. Люди Медведи вскочили, но радостные крики моментально стихли, когда они вспомнили, что кричать нельзя. Я глянул на них и увидел, что у невыносимого толстого Смиргальда, что стоял подле матери, круглые глаза и открытый от удивления рот — а этого-то мне и нужно было.

Тем временем амитрай подошел к жеребцу и встал на нем, как на камне. Сделал несколько шагов по большому, выпуклому туловищу, осторожно уселся на него верхом, а потом и лег, опираясь телом о конскую шею. Сделался неподвижен.

Через некоторое время жеребец тряхнул головой, будто просыпаясь, и встал. Бенкей обнял его руками за шею и позволил себя поднять, а потом перекинул ногу через спину и выпрямился. Жеребец вздрогнул и несколько раз подскочил, помчался было вперед, но не казалось, что он желает сбросить следопыта. Они просто ехали вместе.

Прошло немало времени, пока Бенкей не слез с коня и не отошел в сторону. Жеребец смотрел на него, стриг ушами, а потом заржал, словно задавая какой-то вопрос, но следопыт медленно уходил, не оглядываясь. Конь вытянул голову вперед, оскалился и пошел следом. А Бенкей не сбавлял шага. Он перешел горный луг, бредя по снегу, а я остался смотреть, как табун сперва поглядывает вослед шагающему за Хебзагалом вожаку, а потом постепенно отправляется следом, вытянувшись в линию.

Бенкей перешел ручей, перескакивая с камня на камень, потом прошел еще немного и остановился, дожидаясь, пока кони его догонят, но оглядываться не стал.

Когда табун переходил реку за проводником, я встал, забрал вещи следопыта и пошел следом, последним. Бенкей снова зашагал вперед, прямо в сторону большой ограды из жердей, которую мы построили день назад, и ввел лошадей внутрь, туда, где стояли корыта смешанной с костьми и кусочками мяса соломы.

Бенкей отошел на дальний конец ограды, а когда последний конь вошел внутрь, мне осталось лишь опустить бревна и закрыть коней внутри.

Бенкей влез на ограду, уселся на жердях около кормушек и подождал, пока вожак подойдет и вытянет морду к его лицу. Тогда погладил коня по голове и шее, после чего спустился по другую сторону ограды и зашагал ко мне, чтобы забрать рубаху и куртку.

Он был синим от холода и стучал зубами так, что не мог выдавить и слова.

И только тогда Люди-Медведи принялись вопить.

Нас хлопали по спине, дали по рогу горячего пива. Бенкей трясся так, что ему было непросто удержать кубок у рта. Нам обоим позволили отправиться в баню, что случалось нечасто. Но когда Смильдрун подсчитала, сколько она получит за табун, это принесло ей немало радости, а веселый смех ее разносился над городком, как рев трубы.

Баня была уютным помещением, выложенным светлым, выглаженным деревом, с огромным каменным очагом, где можно было сидеть на бревнах среди горячего пара или купаться в нагретой воде в больших ведрах. Нам позволили сидеть так долго, пока мороз не сбежит из костей — и в тот день мы больше не вернулись к трудам.

Назавтра нам приказали вычистить забитый барахлом сарай около конюшни, а потом перенести туда свои вещи — мы даже получили плоский железный таз на ножках, в котором могли разводить огонь, и потому мы вырезали в крыше дымник, чтобы не задохнуться от чада. А еще нас послали к лошадям, и с этого времени мы должны были ими заниматься, кормить, обихаживать и объезжать — так, чтобы к весне их можно было продать. Вдвоем у нас с этим было немало работы, но она оказалась куда легче той, что нам приказывали выполнять обычно, к тому же мы могли проводить целые дни вне городка, лишь под присмотром стражника на частоколе, у которого под рукой были лук и труба — а потому они были спокойны, что мы не сбежим. Впрочем, стало уже настолько холодно, что мы не выжили бы в горах, даже если бы нам удалось сбежать от погони.

Тем временем Бенкей научил меня обихаживать коней так, как делают это степные кочевники, заботиться о них, узнавать, будут ли они хорошими скакунами, лечить, принимать роды, следить за копытами и множеству прочих вещей.

— Ты же, кажется, жил в Саурагаре, — сказал я. — Откуда ты столько знаешь о конях?

— У меня были родственники среди кочевников, — ответил он. — И я провел с ними немало времени. Но потом я отправился искать счастья в городе, где жизнь, казалось, более простая, достойна и интересна. Но правдой оказалось только последнее.

Когда мы носили корм или убирали навоз из ограды, за нами присматривал лишь стражник, но когда мы объезжали лошадей, всегда поблизости находился Смиргальд, поглядывая на нас своими водянистыми глазками. Все совершенно так, как было мне нужно.

Когда сын нашей госпожи крутился поблизости или сидел на ограде, Бенкей делал то, о чем я его просил.

Ездя на огромном жеребце и сидя набок, он то и дело вскакивал ему на спину, перепрыгивал с одной стороны на другую или прятался под конским животом. Когда надевал седло и узду, показывал еще больше фокусов, брал палицу и делал вид, что это лук, показывая, как стрелять назад, с конского бока или над головой.

Смиргальд смотрел на это, вытаращившись, дни напролет — и ему никогда не надоедало. В такие минуты он даже забывал обзывать нас, тыкать острой палочкой, когда мы что-то делаем, пинками разбрасывать наши вещи или метать в нас камешки ременной пращой. Просто смотрел на лошадей.

Когда же появлялась Сверкающая Росой, мы разыгрывали другое представление. Жеребец тогда шалел, вставал дыбом, бил задними копытами, месил воздух и издавал дикое рычание. Каждый видел то, что я ему готовил.

Было понятно, что ребенок станет мечтать о том, чтобы добраться до жеребца, а Смильдрун, у которой он был единственной отрадой, никогда бы ему этого не позволила.

Ограда, в которой мы объезжали лошадей, стояла рядом. Мы построили ее отдельно и по очереди приводили сюда животных, которые должны были привыкать к узде, а потом к попоне и седлу, а в конце — и к ездоку. Но когда нам приходилось отойти, например привезти корм или вывезти навоз, мы всегда заботились о том, чтобы в этой ограде стоял жеребец, одинокий и оседланный — только и ожидая всадника. Мы делали так, лишь когда нас посылали на работу приказом, чтобы никто не мог потом обвинить нас, отчего мы не в ограде.

Я делал это несколько раз, будто ставя садок на реке.

На десятый день я смог наконец, выйдя за врата, опустить на землю корзину, наполненную корнеплодами, и поднять крик.

— Ужас! Добрая Смильдрун! Ужас, — орал я. — Он там, на конь, один! Необъезженном! Не надо на конь! Бедный Смигральд!

Смильдрун испуганно вскрикнула, а потом бегом бросилась к воротам, чтобы увидеть своего сына, беспомощного и скорченного в седле на бешено несущемся вожаке. Они уже перескочили через ручей и делались все меньше, пропадая в снежной пелене. Жеребец мчался вперед, и было понятно, что Люди-Медведи не имеют и шанса догнать его на своих коренастых лошадях.

Но они бросились седлать лошадей, один впереди другого.

Дракониха уже сидела в седле, когда я припал к ее стремени.

— Добрая Смильдрун! — выкрикнул я с отчаянием. — Амитраи спасти маленький Смигральд! Мы уметь догнать! Прошу, славная Смильдрун. Если жеребец въехать в лес, бедный Смигральд упасть на скала! Удариться о ветка! Молю! Мы сами. Много людей — испугать жеребец и бежать еще быстрее!

— Так чего ты еще ждешь, крысеныш? — заорала она испуганно.

Мы оба с Бенкеем помчались к ограде, и никто не задумался, как так вышло, что у нас есть оседланные кони.

— Ты когда-нибудь играл в харбаган? — крикнул Бенкей, когда мы мчались бок о бок, желая перехватить жеребца.

К счастью, мальчишка все еще не упал — он судорожно цеплялся за седло и узду и отчаянно орал.

— Нет! — крикнул я в ответ. — Только видел, как кочевники играли во дворце.

— Будет точно так же! Я брошу его тебе, как набитый мех. Ты должен его поймать, иначе нам конец! И мне все еще кажется, что будет лучше, если мы поедем прямо на перевал.

— Я знаю, что делаю, — проорал я в ответ. — Мы не проедем по второй долине, потому что там селения Смильдрун, а даже если проедем, то замерзнем в снегах. Но мы попытаемся, если этот ублюдок упадет раньше, чем мы его догоним!

Жеребец уже несколько подустал и начал замедлять бег, мы же рванули, как ветер. Ледяной воздух врывался нам в глотки, забивая дыхание, и на один миг я почувствовал себя свободным. Идея Бенкея просто помчаться вперед казалась мне исключительно привлекательной. В голове моей еще молнией блеснуло похитить малого, но это не было умной идеей. Ошалевшая от ненависти Смильдрун никогда бы не перестала нас преследовать.

Потом уже был только топот копыт по замерзшей земле и безумный галоп. Мы проскакивали мимо скал, проносились мимо деревьев — и продолжали приближаться.

Бенкей ускорился и поравнялся с жеребцом справа, я же несся рядом со следопытом.

— Давай! — крикнул он и перегнулся в сторону, схватил орущего и пинающегося Смиргальда за ворот и пояс сзади, рывком сдернул его с седла и перебросил через шею собственного коня.

Мальчишка продолжал извиваться и пинаться, а потому я был полностью уверен, что он свалится, но Бенкей небрежно пнул его локтем в ухо, и сын Сверкающей Росой обвис.

Он и правда кинул его мне, как мех, но мы ехали рядом, а потому я без проблем подхватил бессознательного толстого мальчишку. Перебросил его через хребет коня, будто пойманное животное, и принялся постепенно сдерживать своего коня, в то время как Бенкей перескочил на спину жеребца.

Я ехал первым, глядя Смильдрун прямо в глаза. Она сползла с седла: бессильно, как тот, кто совершенно измучен, а потом упала на колени. Ухватила горсть снега и втерла его себе в лицо, видя, как я подъезжаю с мальчишкой, свисающим с лошади.

Выглядела она жутко, как демон. С лицом, пурпурным в одном месте и белым, словно снег, в другом, а волосы ее вставали над головой, как туча пламени. Из глаз Драконихи лились слезы, с носа у нее капало, как и с искривленных губ. Снег таял на лице и смешивался со слюной.

Я остановил коня, стянул мальчишку и взял его на руки.

— Жив, — сказал. — Мало удариться. Не быть ему ничего, прекрасная Смильдрун.

— И что это нам дало? — спросил Бенкей, когда мы сидели в нашем сарае, глядя в железный очаг, в котором рдели угли и лениво прогорало полено.

Снаружи кружил ледяной ветер, воя в дымнике и сея снегом. Наши меховые куртки и шапки сохли, подвешенные на палках под потолком, а в сарае, который мы законопатили глиной и мхом, было довольно тепло.

— Пока — почти целого печеного карпа, — начал я перечислять. — Кувшин пива и две лепешки. Кусок сушеного сыра, лук и котелок супа. Корзину торфа и охапку дров. Это для начала. А еще нам дали множество вещей невидимых. Нам дали новые возможности.

— Но мы не стали и на шаг ближе к открытым пространствам, — заявил он, старательно обгрызая кость.

— На открытых пространствах мы бы сейчас помирали от холода, корчась под скалами или под поваленным деревом. Безоружные и голодные. Не могли бы развести огонь, а лишь прислушивались бы к завываниям вьюги, без уверенности, не крики ли это преследователей или голодных ройхо. Уважаемый Н’Деле был прав. Бегство сейчас ничего бы нам не дало. Мы сбежим, Бенкей. Когда вернется солнце, снега растают и вновь зазеленеет трава. И нужно, чтобы к тому времени мы были сыты и полны сил. Чтобы нам не приходилось бояться всякого дня. До того как мы помогли загнать табун, мы были загнаны в угол, без возможности сделать ход в этой игре. Теперь с каждым днем мы становимся все важнее для сладкой Смильдрун.

— Я бы очень хотел убить эту стерву перед нашим уходом, — процедил он. — Я обещал это Харульфу и Снакальди. И еще хочу увидеть, как гаснут змеиные глазки этого амитрая.

— Возможно, так и будет, — сказал я. — Хотя бегство все же важнее.

— Я бы охотно достал из тайника нож, — сказал он, осматривая короткий толстый кусок кости, который выловил из супа и из которого высосал мозг. — Из этой кости я бы легко мог сделать флейту. Для людей в нашем положении, без свободы, бакхуна, женщин и доброго пива со специями единственным утешением может стать тоскливая музыка.

— Они быстро заинтересовались бы, как ты ее вырезал, — ответил я. — Никто не поверит, что ты выточил ее куском камня.

— Да я знаю, — проворчал он и бросил кость в костер, а потом замер на миг и нахмурился. — Кто-то сюда идет. И что за люди, которым охота надоедать другим ночью в такую погоду? Ведь им никто за такое не заплатит.

Я прислушался, но, казалось, там лишь воет ветер.

— Идет-идет, — кивнул Бенкей. — Войлочные сапоги, посапывает — и очень легкий. А чуть раньше кашлял, и думаю, что это наш любезный земляк, сын больного бактриана и водной свиньи, честной Удулай Чтоб-Его-Скорчило желает нанести нам визит.

Двери сарая скрипнули и отворились, впуская ледяное дыхание ветра, тучу снега и Удулая, укутанного с ног до головы попоной, облепленной снегом.

— Ты! — рявкнул он с яростью, тыча в меня своей палицей. — Лунный пес, Теркей, или как там тебя звать. Немедленно ступай во двор! Добрая Смильдрун тебя зовет. И я надеюсь, что…

Бенкей, не вставая с попоны, на которой он сидел, махнул ногой, одновременно перехватывая палицу. Удулай кувыркнулся через плечо и грохнулся на глиняный пол так, что пыль поднялась.

— Ты впускаешь сюда холод, — дохнул ему в ухо Бенкей, сидевший уже за его спиной, давя тому на кадык удерживаемой двумя руками палицей. — Это во-первых. Во-вторых, следует стучать в дверь, прежде чем войдешь. А в-третьих, хозяев дома следует поприветствовать. Сказать: «Добрый вечер, дорогие земляки». А подобно тебе поступают лишь дикари и всякая там голытьба из Камирсара. Я когда-то служил в «Солнечном» тимене и знаю, что камирсарцы — не люди. Однако с сегодняшнего вечера ты вынесешь не только поучение о добром поведении, но и то, как много есть минуток, когда тебя никто из местных не видит. А это опасная страна. Достаточно минутки невнимательности — и можешь погибнуть. За последний месяц один из местных умер, а двое едва дышат, один только сегодня едва остался жив. А все они родились здесь, а не в солнечном Камирсаре. А тебя, сына козла, кто оплачет?

Он отпустил палицу, и Удулай упал лицом вперед, хрипя и кашляя. В это время я неохотно натягивал штаны и меховую куртку. Старик наконец поднялся, одной рукой держась за горло и жестикулируя худой ладонью. Лицо его было совершенно фиолетовым, говорить он не мог.

— Лучше подумай, — посоветовал я ему. — Прежде чем начать злоречить и угрожать, подумай, что случится, если наутро одного глупого амитрая найдут в сугробе совершенно закостеневшим. Если не знаешь, то я тебе подскажу: совершенно ничего не будет. Старик потерял дорогу в метели, поскользнулся и свернул себе шею. Бывает.

Потому-то он ничего не сказал. Встал, мрачно зыркая, и вновь завернулся в свою попону. Бенкей вежливо подал ему палицу, а потом резко выдернул из-под руки. Наконец мы вышли, но Удулай не желал идти вперед, семенил в нескольких шагах за моей спиной. Мне это не мешало, дорогу к двору Сверкающей Росой я знал. Когда мы вошли сквозь резные двери, все залепленные снегом, исхлестанные ветром и обожженные морозом, внутри меня ослепил свет, навалилась духота и оглушил шум. В большом зале расставили столы, в очаге пылал с ревом огонь, а братья и кузены Смильдрун сидели вокруг стола, перекрикиваясь и напиваясь. Молодая женщина из Кангабада, всхлипывая, собирала на корточках черепки разбитого кувшина, не обращая уже внимания на разодранную на груди, мокрую от пива рубаху.