Носитель судьбы

Полуголый племянник Смильдрун раскачивался подле стола с воздетым рогом, которым он потрясал в сторону сидящего на торце стола дяди. Смильурф был голым, с перебинтованной грудью, одна рука его свисала на перевязи — он едва мог сидеть на стуле с деревянной спинкой. И только ладонь, сжатая на серебряном кубке, казалась живой.

— И вот что я еще скажу тебе, Смильурф, — орал тот, с рогом. — Если тебя не поставит на ноги хорошая горячая сучка из Амитрая, такая как вот эта, то не знаю, дельный ли ты парняга! Кишки тебе, может, и отбило, но остальное ж, небось, работает, как нужно!

Смильурф пытался улыбаться, а то и что-то сказать, но только закашлялся, и ручеек крови потек у него по подбородку, впитываясь в слипшуюся бороду.

— Я всего лишь хотел помочь вам жить в страхе Праматери, — прошептал Удулай. — Чтобы вы не одичали, как они. Чтобы помнили: один — это ничто. Что благо — это всегда общность и приказания Подземной. Видишь, как выглядит жизнь тех, кто не ведает послушания и скромности? Хочешь быть, будто животное?

— Веди, старик, — буркнул я.

Мы пошли коридором вдоль резных балок, пока не оказались перед дверьми, украшенными рядами крупных гвоздей.

— Открой ее и войди, — проскрипел Удулай. — Сейчас ты получишь урок покорности.

Я толкнул дверь, чувствуя, как грохочет мое сердце.

В комнате не было никого, стояло лишь небольшое ложе с резными конскими головами в изголовье, ложе было накрыто шкурами, а еще одна — огромная, какого-то неизвестного мне косматого зверя — лежала на деревянном полу; тут же был и каменный очаг, в котором ярился торф. Была там еще и стойка, на которой висел полупанцирь из тисненной кожи, и размер его позволил бы разместить внутри огромную тушу Смильдрун; панцирь был украшен железными чешуйками, а подле него висел шлем с заслонкой на шею и верхнюю часть лица. На стене был также щит, а на нем — копье и меч. Всего этого можно было ожидать.

Но кроме того, на колышках висели еще и кандалы с цепями, пучки ремней и несколько плетеных бичей. Такое я мог ожидать в сарае, в помещении для рабов или в арсенале, но в спальне? Я взглянул в другую сторону и чуть не вскрикнул. Содрогнулся, чувствуя себя так, словно проглотил собственное сердце.

Ибо на небольшом резном столике стояла черная статуэтка, ощерившая на меня клыки и глядящая вытаращенными глазами Азины, Госпожи Страды. Беременной и танцующей с миской, что ждала жертвенной крови. Рядом лежали нож из обсидиана и кубок, изготовленный из черепа.

Может, был это трофей, привезенный из похода в наши земли?

Может.

Из-за других дверей до меня доносились звуки музыки, я слышал хихиканье и высокий, соблазнительный смех Сверкающей Росой. Я толкнул эти двери.

Баня. Личная баня Смильдрун, большая, выложенная полированным камнем и деревом. В лицо мне ударил горячий пар, и на миг я будто ослеп. Смильдрун сидела на деревянном стуле, голая, распаренная и сверкающая от пота. Она вся состояла из складок, те были одна на одной, так, что я не мог даже понять, где ее грудь. Она упиралась толстыми ножищами в помост, и с расставленными ногами выглядела как Праматерь.

Другие женщины сидели рядком на лавках, была там ее сестра и две кузины, две невольницы и какие-то свояченицы. В Доме Росы жило семь молодых женщин, и похоже, что все они как раз и находились в бане, когда Смильдрун вызвала меня к себе. Старшие женщины обитали в отдельном доме и, кажется, говорить им было особо не о чем.

Я видел не слишком отчетливо, поскольку невольница плеснула черпак воды на раскаленные камни, и все снова заволокло густым, горячим паром. Еще в воздухе витал густой запах специй.

Смильдрун взглянула на меня со своего трона, но не сделала и жеста, чтобы заслонить свою наготу.

— Крысеныш! Раздевайся, хайсфинга. Что в бане делать в шубе?

Я разделся и оставил все перед дверьми, не зная, что бы мне с ним делать.

А потом вошел в клубы пара, в звуки арфы и в хоровое хихиканье.

Я встал в душной жаре, впереди маячили неясные фигуры, отовсюду появлялись ладони, которые цепляли меня и толкали, неуемно хихикая. Кто-то подставил мне ногу, я свалился на лавку, на ряды скользких бедер и колен, вызвав хоровой писк и новую канонаду смеха.

Резкий запах щекотал нос, беспокояще знакомый.

Я вдруг увидел продолговатое, залитое потом лицо одной из своячниц Драконихи, с дикими глазами и настолько сжавшимися зрачками, что напоминали мне черные черточки, режущие янтарные глаза напополам, сверху вниз.

Хархаш.

Черная Смола Снов.

Они не умели курить это ни в трубке, ни в кальяне, а потому бросали комья смолы на раскаленные угли, а дым смешивался с паром. Его было немного, но я все равно чувствовал, что голова моя кружится.

Смильдрун внезапно пнула меня в лицо, не вставая при этом с кресла, и я свалился на мокрые доски. У поверхности пола было чуть холоднее.

— Вставай! — крикнула она.

Я встал, выплюнул кровь, и вдруг кто-то стеганул меня сзади. Не плетью или ремнем, но розгой. Гибким прутом, вырезанным с какого-то куста. А потом еще раз.

И снова.

— Вот же ты грязный, крысеныш! — она зашлась визгливым смехом. — Нужно стереть с тебя грязь.

Я подумал, что судьба раба — тяжела.

У всех были розги, некоторые держали по нескольку за раз, и мне казалось, что я попал под косы колесницы. Некоторое время я не понимал, что мне следует заслонять, но хватило и одного прицельного удара, чтобы я понял это.

Розги оставляли следы, но не резали кожу так глубоко, как плеть. Через какое-то время все тело мое напухло красными полосами, но кровь не шла.

Продолжалось это бесконечно, вокруг вставали клубы пара, а меня хлестали под свист розог и хохот, пока Смильдрун наконец не хлопнула в ладоши — и все закончилось.

— Теперь твоя очередь, — крикнула она. — Ты подросток, но у тебя тело мужчины, а потому покажи, что ты умеешь.

Она бросила пучок розог к моим ногам — куда более тонких и деликатных, чем те, которые оставили полосы на моей коже, на некоторых еще оставались листья. А потом все добрые женщины двора поднялись с лавок и стали подставлять тела, чтобы я их стегал, и даже Смильдрун вытянула сперва одну, а потом и вторую свою толстую ногу. Я понятия не имел, что это все значит, решил, что чему быть, того не миновать. Некоторые из тех женщин выглядели вполне заманчиво, у них были стройные тела и экзотические, продолговатые лица, но вообще-то я этому не радовался. Что-то говорило мне, что я погибну тут, раз уж они дали мне увидеть свои нагие тела. Я действительно думал об этом как об обряде в Доме Женщин в Амитрае, а я ведь видел здесь статую Азины.

Я не хлестал их слишком сильно, гибкая метелка не позволяла такого, но я делал, что можно, а хохот Смильдрун разносился по бане, как визг свиньи.

Когда все дамы повернулись ко мне спинами, оттопыривая зады, я украдкой поднял оброненную розгу и отхлестал их, пробуждая хоровые писки, полные возмущения, но Смильдрун смеялась так, что упала на свой трон.

Она захлопала в ладони и, топая, прогнала женщин в другое помещение, под хоровые протесты, хихиканье и дикие визги. В пару осталось совсем немного дыма от хархаша, однако женщины сидели здесь довольно долго и все были одуревшими.

А потом она потянулась за кувшином и налила мне в деревянный кубок.

— Выпей, крысеныш, — сказала. — Тебе не помешает.

Прозвучало это зловеще.

В кубке была амбрия, смешанная с пальмовым вином и капелькой смолы. Я выпил немного, остальное украдкой выплюнул. Смильдрун отпила глоток прямо из кувшина, а потом фыркнула вином на камни и мощно чихнула. Ее обычно прекрасные волосы были совершенно мокрыми и приклеились к черепу, а потому она выглядела как огромная раздутая жаба.

Я, подумав, протянул в ее сторону кубок, и на этот раз ничего не стал выплевывать.

— Отдай-ка кубок, — тотчас же потребовала она. — Ты еще мал для такого.

Я когда протянул руку, она вдруг накинула на нее ременную петлю и затянула ее, а потом привязала к лавке. Я замер, склоненный, дернул ремень на пробу. Ничего.

— Ты все еще грязный, — заявила она, взяв в руки розги. — Все еще.

Мне не слишком хочется рассказывать, что было дальше. И дело даже не в порке, а в том, что пришлось сделать змее, притаившейся в листве. Поскольку я понял, чего желает та женщина, и знал также, что я должен ей это дать, хотя более всего желал ее убить и хотя вызывала она во мне отвращение. Даже резкий ее запах, когда она танцевала вокруг меня, размахивая розгой, — мускусный, — был невыносим, как запах бритой медведицы. Я также знал, что если все пойдет так, как Смильдрун желает, судьба моя станет такой же, как и у других молодых рабов. Она прожует меня и выплюнет. Смильдрун казалось, что мне повезло, однако, это я должен заключить ее в узы.

А я был научен моей сладкой учительницей и любовницей. Моей мудрой Айиной, которая сказала мне, что то, что происходит между мужчиной и женщиной — это война.

И на этот раз это и правда была война. Битва на жизнь и смерть.

Она хотела подчинить меня, волочить по земле, царапать и пинать. Хотела трепать меня за загривок, как щенка. Хотела заставить меня лизать ей ноги. Хотела заставить делать все, что только придет ей в голову.

Я позволил ей.

И использовал это. И знал как.

И постепенно растопил ее, будто воск, делавшийся в моих руках все мягче и мягче.

Это было жестоко и отвратительно. В этот миг она была величайшим моим врагом, а мне приходилось оставаться чувственным и сладчайшим, как амброзия с медом. Я сумел, поскольку прикрывал глаза и чувствовал Айину. Чувствовал ее запах, прикасался к ее бархатным бедрам вместо ороговевшей, кудлатой и обвисшей кожи Смильдрун. Вместо слоев жира вспоминал тонкую змеиную талию и круглые, твердые ягодицы. Вместо похотливого смеха слышал я голос Айины. Чувствовал я вкус Айины, будто бы она на миг вернулась с Дороги Вверх, чтобы оказаться в моих объятиях. Снова. Только Айина и я.

И на короткий миг я дал сверкающей от пота Смильдрун то, чего никогда не давал ей ни один мужчина. И сразу забрал, чтобы она верила: я сумею открыть ей страну счастья, и — чтобы она желала еще. И чтобы она поняла, что не сумеет вырвать этого силой, что с помощью плети и кандалов она сумеет получить лишь то, что и всегда.

Когда я возвращался в наш сарай, меня переполняло отвращение к самому себе и ко всему миру. Я знал, что именно я получил, и что это было необходимо. И я сохранил малую часть гордости лишь потому, что ни разу не подумал о Воде. Словно бы таким образом я мог уберечь ее хотя бы от чего-то. Айина все поняла бы, и потому она была со мной, чтобы добавить мне сил. Вода — нет.

Бенкей все еще ждал подле очага, пытаясь жечь разные листья в своей трубке, но лишь кривился и то и дело выбивал ее.

— Война — это торжество необходимости, — сказал он, вручая мне кувшин. — Я немного сохранил. Выпей, тохимон.

— Если пять кувшинов не смыли тот вкус… — сказал я, и мы оба рассмеялись, хотя я — с горечью.

Через несколько дней под город съехались купцы и разбили лагерь на том же месте, что и всегда. С повозок их сняли колеса, а снизу прицепили полозья, и волы исходили паром под длинной зимней шерстью. Я высматривал между ними девушку, которая тоже приехала на санях. На ней был панцирь из твердой кожи и меховой колпак, усиленный бармицей. На плаще ее был круг материи, на котором багряной нитью вышито было существо с крыльями и головой хищной птицы, туловищем льва или леопарда. Я знал, что такие создания зовутся грифонами.

Только через два дня я сумел подойти к девушке в одиночестве, с рогом горячего пива.

— Харульф? — спросил я, указывая на шитье на ее плаще. — Читающий-на-Снегу? Я знать Харульф. Харульф Люди Грифоны. Хороший человек.

Она нахмурилась и взглянула на меня сверху: была очень высокой. Оперлась ладонью о рукоять меча.

— Ты что-то знаешь о моем свояке? — спросила.

Я посеял еще одно зерно.

Глава 5

ЛЕДЯНОЙ САД

Радость глазам

прочь не гони,

видеть им дай усладу взора;

эти стены златые

окружают злаченый чертог,

руки мои здесь меня держат[5].

«Svipdagsmál» — «Речи многомудрого»

Море бьется, рычит, катит валы зеленоватой воды. Ветер срывает с волн клочья пены, сечет острым, мелким льдом. А мы плывем. Там, куда направлен нос драккара, вода спокойна, самое большее, морщит ее малая волна под порывами яростного ветра. Эдакое малое пятно гладкой поверхности, случайно легшее меж волнами.

Оно всегда там, куда направлен нос ледяного корабля. Водяные горы, увенчанные рваными гребнями, расступаются между нами, проваливаются на миг в глубины, разглаживаются там, где мы собираемся проплыть. Порой небольшая — для всего этого водного хаоса — двух-трехметровая волна разбивается о торчащий в небо штевень с головой дракона, омывает ледовую палубу, замерзает сосульками на челюстях дракона и обрастает пучками игл по шпангоутам. Корабль слегка раскачивается, карабкаясь на длинные, покатые волны, которые появляются для него одного, пока шторм выглаживает перед ним путь. И мы плывем — на север. Можно спать, если кому-то не мешает морская болезнь, можно сидеть в кают-компании, в слабом свете мерцающих в аквариумах рыб, и попивать грифоново молоко с водой, как это делает Грюнальди, или раскачиваться с мертвенно-бледным лицом и пустым кубком в руках, как Сильфана и Варфнир, или спать часами, как Спалле.

Странные валки медленно сгорают в печке лиловым пламенем, ледовой корпус тверд, а мы сидим в тепле и сухости. Рык шторма доносится, будто издали. Сразу за бортами — шипение пены и хлюпанье воды, когда омывают нас волны.

Это не я выглаживаю путь перед носом, это не я утихомириваю шторм. Корабль сам реализует свою таинственную программу и везет нас в водно-ледяной хаос, метель и черное небо. Корабль плывет на север через разъяренное море, но никто не стоит у руля.

Шторм продолжается третий день. Тошнота отступила на второй, и теперь я отчаянно голоден. Мог бы сожрать коня, за которым я ухаживаю трижды в день, выбрасывая навоз сквозь заднюю рампу, открывающуюся прямо в шторм и рев ветра, в пенную воду в кильватере. Сталкиваю навоз с рампы точно так же, как некогда я сталкивал контейнеры с гуманитарной помощью. Но на этот раз я не бросаю ничего ценного. Всего лишь выкидываю в море дерьмо. Я пою животинку, кормлю ее зерном с жиром. Разговариваю с Ядраном. Проверяю оборудование.

Заставляю людей, чтобы те пили концентрированный суп, что постоянно стоит на кухне в колышущемся котелке, но Сильфана и Варфнир с трудом удерживают что-либо в желудках и не расстаются со своими жбанами, в которые их каждые полчаса начинает тошнить. Страшно подумать, что было бы, когда бы не те скидки, что дает нам корабль. Я заставляю их запихивать внутрь себя столько, сколько необходимо, чтобы у них не наступило обезвоживание и упадок сил.

Когда мы вышли из устья Драгорины, развернулся парус. Собственно, он вырос. Сперва часть мачты отломалась и медленно провернулась, превращаясь в бом-гафель, а потом под ним появилась ледяная паутина, в несколько минут загустевшая и превратившаяся в кусок ткани, движитель, состоящий из множества горизонтальных планок, которые работают все время, слегка раскрываясь и проворачиваясь, ловя ровно столько ветра, сколько необходимо, и толкая нас на север, удерживая скорость и направление. Мы идем под острым углом к ветру, слегка кренясь, а море расходится волнами во все стороны и открывает нам дорогу.

В течение суток мы ежечасно выходим на верхнюю палубу, чтобы под защитой бортов и кормового штевня взглянуть на разъяренное серое море под грязно-белым небом. Или на черное море под небом темно-синим. Попеременно. Я, Грюнальди и Спалле.

Укутанные в шубы, под ударами ветра, который бросает нам в лицо ледяную пыль и жгущие, как огнем, капли соленой воды. Привязанные веревкой к лестнице, что ведет под палубу, мы смотрим на море перед носом и за кормой. Но видны лишь волны.

Но несколько раз каждый из нас — при лучшей погоде — видел далеко за драккаром, на горизонте, малый красный промельк. Искорку алого среди секущего снега, кипящих волн и размытой серости по всем направлениям. Возможно, парус. А возможно, обман зрения, утомленного ледяной серостью.

Багрянец.

Это существо слегка пугает меня. Я не знаю, человек ли он или какой-то магический мутант. Я даже лица его не знаю. Видел его долю секунды, а потом на нем всплыла густая сеть прожилок — и лишь их я помнил. Маску из вьющихся по щекам и лбу красных пятен. Прекрасный камуфляж. Должно быть, он сам умеет его призывать. Когда он хочет, клеймо это появляется на лице, и никто не сможет его опознать. Всякий помнит лишь жуткую маску, а не физиономию, что под ней скрывается. Кто его прислал? Кто такая эта «кахдин»? Пророчица?

И еще: он и правда поплыл за нами в шторм?

Мы плывем и лечимся. Ничего серьезного. Шрамы и порезы болезненны, но неглубоки. Варфнира и Сильфану слегка помяли. Спалле хрипит из-за припухшего от веревки горла. Грюнальди выкарабкивается после отравления.

Я не знал, изнасиловали ли они Сильфану, — и боялся спрашивать. Она же, тем временем, кажется совершенно спокойной. Когда не лежит, сраженная тошнотой, посмеивается над нападавшими и утверждает, что они не сумели бы сделать с ней ничего, достойного внимания, пусть бы и оказалось у них побольше времени. Никакой травмы, шока, никакой депрессии. Живем? И прекрасно. Они за свое получили? Значит, дело решенное. В моем мире таких людей нет уже давно. Это меня слегка пугает.

Нос поднимается, драккар вплывает на очередную, прирученную и унятую волну, вокруг же ревут, брызгая пеной, водяные горы повыше нашей мачты, а мы спокойно плывем долиной.

Через три дня шторм стихает, оставив за собой кроткую, нервно колышущуюся поверхность. Море перестает выглядеть как иллюстрация хаоса и яростной злобы, зато становится по-настоящему укачивающим. К счастью, экипаж мой потихоньку приходит в себя. Сперва Сильфана начинает разговаривать и есть, потом Варфнир находит в себе избыток сил. Оба они даже выходят на палубу и отставляют в сторону возлюбленные свои жбаны.

Ночью девушка врывается в мою каюту и буквально насилует меня. Мы занимаемся любовью дико, грубо, под плеск волн, омывающих борта, и в свисте ветра в ледяных вантах. И она словно желает стереть с себя воспоминания о том, что произошло — или, возможно, того, что могло случиться.

Видимость слегка улучшается, и мы начинаем плыть мимо встающих на горизонте островов. Порой они похожи на тень проплывающей вдали тучи, порой они значительно ближе. Скалистые, лысые или поросшие лесом. Редко можно высмотреть на берегу какие-то селения.

— Тут мало кто живет постоянно, — объясняет Грюнальди. — На некоторых островах обитают только летом; рыбаки, ловцы морсконей и плоскуд. Кое-кто любит грабить ладьи, что возвращаются из походов. Осенняя ярмарка на Волчьей Пасти — вот что тебе нужно увидеть. Наша Змеиная Глотка как детская игра в досочки. Там же на прилавках лежат истинные чудеса, торгуют там принцессами с юга, люди носят монеты ведрами, часто встречаются ограбленные на море и их грабители, а споры решаются не поединками, а настоящими битвами, которые они ведут в специальных долинах.

— Может, когда-нибудь, — отвечаю я. — Звучит неплохо.

Драккар изменяет курс и вплывает в настоящий лабиринт островов и островков. Мы минуем торчащие из моря скалистые ошметки, о которые рвутся волны, стаи морских птиц взлетают тучами и тянутся вослед драккару, наполняя воздух тоскливым писком.

Я часами стою на носу и с перехваченным горлом высматриваю окруженные пеной скалы, гляжу, как мы расходимся в десятке метров с каменными клыками клифов, но таинственная программа корабля ведет нас уверенно и безошибочно.

И довольно быстро.

Я многократно сплевываю за борт и высчитываю, что мы идем с постоянной скоростью в шесть — восемь узлов.

Настолько же часто я поглядываю за корму, но только раз мне кажется, что где-то вдали мелькает красный парус, однако я не уверен, не обманывает ли меня зрение.

Довольно часто я застаю на корме Грюнальди или Спалле, которые оглядывают горизонт позади. Мы встречаемся взглядами, они отвечают мне едва заметными отрицательными движениями голов, но не говорят ничего.

Мы проплываем по теснинам и минуем острова сложным зигзагообразным курсом. Я начинаю понимать, отчего никогда ранее на Побережье Парусов не высаживались чужие войска, хотя здешние обитатели и успели надоесть всем владыкам мира. Даже если какой-то император или король высылал сюда флот с карательной экспедицией, тот наверняка все еще бессмысленно блуждает в этом лабиринте.

Через неделю мы выплываем в открытое море, острова и островки остаются сзади и лишь маячат темными полосами на затуманенном горизонте. Драккар ускоряется до десяти узлов, из-под киля с шумом расходятся волны, как земля из-под лемеха плуга, за кормой бурлит кильватер.

Вечерами в кают-компании мы до полного бессилия оговариваем план причаливания и тренируемся.