Волшебник Земноморья. Могилы Атуана. Том 1

— Попечителя никогда не найдешь там, где он есть, но иногда удается застать там, где его нет.

И пошла дальше, громко расхваливая прохожим достоинства своего товара.

В самом углу огромной стены была низенькая деревянная дверца. Гед подошел к ней и громко постучал. Дверь открыл какой-то старик, и Гед сказал ему:

— Я привез письмо от мага Огиона с Гонта Попечителю Школы на этом острове. Мне надо разыскать Попечителя, но я уже устал разгадывать загадки и сносить насмешки.

— Это и есть Школа, — ответил ему старик. — А я — здешний привратник. Входи, если сумеешь.

Гед шагнул вперед. Казалось, он переступил порог, однако по- прежнему стоял, как и раньше, на мостовой.

Снова он шагнул — и снова остался стоять перед дверью. Привратник наблюдал за ним изнутри кротким взглядом.

Гед был не столько озадачен, сколько разгневан: похоже, над ним продолжали смеяться. Он произнес Заклинание Открывания, сопроводив его соответствующими жестами. Это было самое сильное из Открывающих Заклинаний, которому его несколько лет назад научила тетка; можно сказать, оно было главной драгоценностью в ее собрании заклинаний и наговоров, и сейчас он сделал все как надо. Но даже с помощью колдовских чар Гед не одолел силу, удерживающую дверь.

После этой неудачи Гед долго стоял на мостовой. Наконец он посмотрел на старика, который все еще ждал его по ту сторону двери.

— Я не смогу войти, — нехотя признался Гед, — если ты мне не поможешь.

И тогда привратник сказал:

— Назови свое имя.

Снова Гед постоял какое-то время перед дверью: никому нельзя было вслух произносить свое имя, если только речь не шла о жизни или смерти.

— Меня зовут Гед, — сказал он наконец.

И, сделав шаг вперед, вошел в открытую дверь. Но при этом, хотя солнце светило ему в спину, Геду показалось, что по пятам за ним вошла какая-то тень.

Обернувшись, он увидел, что косяки дверного проема, сквозь который он только что прошел, не деревянные, как показалось вначале, а из белой кости, искусно выполненные без единого шва; вырезаны они были, как он узнал позднее, целиком из зуба Великого Дракона. Сама дверь, которую закрыл за ним старик, была из полированного рога, сквозь который проникал рассеянный дневной свет, а с внутренней стороны на двери было вырезано изображение Тысячелистного Древа.

— Добро пожаловать в дом, мальчик, — сказал привратник и, не вымолвив больше ни слова, провел его через вестибюль, залы и коридоры в открытый двор, расположенный где-то в глубине здания, вдали от его наружных стен.

Часть двора была вымощена каменными плитами, но крыши над ним не было, а посередине зеленела лужайка с молодым деревцем, под которым сверкал и переливался на солнце фонтан. Здесь Геда оставили одного, и он какое-то время ждал. Он стоял притихший, неподвижный, и сердце гулко колотилось в груди: ему казалось, что здесь присутствует кто-то незримый и действует некая невидимая сила. Гед знал, что здание Школы сложено не только из камней, но еще и из волшебных чар, которые крепче любого камня. Он стоял в самой сокровенной части Дома Мудрых, раскрытой навстречу небу. Потом он увидел человека в белом, стоящего по ту сторону фонтана и смотрящего на него сквозь падающие струи.

Как только взгляды их встретились, в ветвях дерева запела птица. И в этот миг Геду стало понятно и щебетанье птахи, и язык лепечущей воды, стекающей в бассейн фонтана, ему открылся смысл очертаний облаков, он видел,как возникает и затихает ветер, шелестевший в листве, да и сам он вдруг показался себе всего лишь неким словом, произнесенным солнечным светом.

Но мгновение спустя мир снова стал таким же, как прежде, или почти таким же. Гед прошел вперед, преклонил колени перед Верховным Магом и, стоя на коленях, протянул ему письмо Огиона.

Верховный Маг Неммерле, Попечитель Школы Рока, был глубокий старик, и в народе поговаривали, что он старше всех живущих людей. Он ласково поздоровался с Гедом, голос его оказался дрожащим, как птичья трель. Волосы, борода и длинное одеяние его были одного цвета: казалось, все темное и тяжелое вымыто из него медленным течением лет, оставившим его белым и истонченным, подобно прибитым к морскому берегу кускам дерева, которые не одно столетие носило волею волн и ветров по морям и океанам.

— Зрение у меня слабое, — произнес он, — и мне не разобрать, что пишет твой учитель. Прочти сам, мальчик.

Гед, как и было велено, громко прочитал письмо, написанное хардическими рунами: «Господин мой Неммерле! Посылаю к тебе того, кто со временем может стать величайшим из волшебников Гонта, если, конечно, его парус поймает добрый ветер».

Ни больше и ни меньше!

Письмо было подписано, но не истинным именем Огиона, которого Гед так никогда и не узнал, а руной Сомкнутые Уста.

— Раз тебя послал тот, кто смог сдержать землетрясение, как рвущуюся с поводка собаку, еще раз — добро пожаловать. Огион дорог мне еще с того времени, когда он, совсем юный, прибыл к нам учиться с острова Гонт. А теперь, мальчик, расскажи про моря и знамения, которые ты видел во время своего плавания.

— Путешествие было чудесное, господин мой, если не считать разыгравшегося вчера шторма.

— Что за корабль доставил тебя сюда?

— «Тень», торговое судно с Андрад.

— А чья воля направила тебя к нам?

— Моя.

Верховный Маг посмотрел на мальчика, потом отвел взгляд и заговорил на языке, которого Гед не знал, бормоча вполголоса, как бывает с дряхлыми стариками, когда ум их блуждает среди ушедших лет и пройденных дорог. Но в этом бормотании звучали и такие слова, какие пели птицы и лепетала падающая из фонтана вода. Это не было заклинанием, и тем не менее слышалась в его голосе некая сила, поразившая мальчика. В голове у Геда все смешалось, и какое-то мгновение ему казалось, что он видит самого себя — в чужом и совершенно пустынном месте на огромной равнине, и стоит он там совсем один в окружении странных теней. Однако не успел он разглядеть это место, как снова оказался в залитом солнечным светом дворе и услышал журчание фонтана.

По каменной террасе, а затем по траве к ним подошел огромный ворон, какие водятся на острове Осскиль. Он остановился у подола мантии Верховного Мага, черный, с клювом, похожим на кинжал, и глазами, темными, как агаты; наклонив голову набок, он искоса посмотрел на Геда. Потом трижды клюнул белый посох, на который опирался Неммерле, и старый волшебник прервал свое бормотание и улыбнулся.

— Иди поиграй, мальчик, — сказал он Геду, обращаясь к нему, как к маленькому ребенку.

Гед снова преклонил перед ним колени. Когда он выпрямился, Верховного Мага уже не было. Но ворон все еще разглядывал его, вытянув вперед клюв, будто не успел напоследок клюнуть исчезнувший посох.

Он прокаркал какие-то слова — как решил Гед — на языке острова Осскиль:

— Тереннон уссбук! — И еще раз: — Тереннон уссбук оррек!

И удалился такой же важной, торжественной поступью, какой

пришел.

Гед повернулся, чтобы покинуть двор, недоуменно спрашивая себя, куда же ему теперь идти. Под сводчатой аркой его встретил высокий юноша, который учтиво приветствовал его.

— Меня зовут Яхонт, — сказал он. — Я сын Эвнита из владения Эолг на острове Хавнор. Сегодня я к твоим услугам: покажу тебе Большой Дом и отвечу на вопросы, если только я буду знать на них ответы. Как я должен называть тебя, сударь?

Геду, пареньку из глухой горной деревушки, никогда не бывавшему среди детей богатых купцов и благородных вельмож, показалось, что этот юноша своими словечками «сударь» и «к твоим услугам», а также учтивыми поклонами и другими подобными ужимками просто насмехается над ним. Поэтому ответ его был достаточно резким:

— Я — Ястреб!

Юноша помедлил немного, ожидая, очевидно, слов повежливее, таких как «к твоим услугам, сударь», но не дождавшись, выпрямился и отвел взгляд. Был он на два-три года старше Геда, выше его, держал себя со спокойным, церемонным изяществом, и двигался так, словно танцевал. Одет он был в серый плащ с откинутым капюшоном. Сначала Яхонт отвел его в гардеробную, где Геду как ученику Школы предстояло подобрать себе по росту такой же серый плащ и другую необходимую одежду. Когда он набросил на себя темно-серый плащ, который пришелся ему впору, Яхонт сказал:

— Вот теперь ты стал одним из нас.

Легкая улыбка, с какой сказал это Яхонт, показалась Геду издевательской: в вежливых словах и усмешке Гед чувствовал глумление.

— Выходит, магами вас делает одежда? — хмуро спросил он.

— Нет, — ответил ему спутник. — Но я слышал, что о человеке судят по его манерам. Куда пойдем теперь?

— Куда поведешь. Я же не знаю Дома.

Яхонт повел его по коридорам Большого Дома, показал ему открытые дворы и крытые залы, Библиотеку, где хранились Книги Знаний и исписанные рунами тома, провел в огромный Каминный Зал, где по праздничным дням собиралась вся Школа, затем вверх по лестнице в башни под самой крышей, где располагались маленькие комнаты, в которых спали Учителя и ученики. Комната, отведенная Геду, находилась в Южной Башне, окно ее смотрело на крутые островерхие крыши Твила, за которыми виднелось море. Как и в прочих спальнях, никакой мебели в ней не было — лишь набитый соломой матрас в углу.

— Мы живем здесь очень просто, — сказал Яхонт. — Надеюсь, ты не будешь сетовать.

— Я привык к такой жизни, — ответил Гед и, желая показать, что в вежливости не уступает этому надменному юнцу, добавил:

— А тебе, я думаю, первое время здесь не очень-то нравилось.

Яхонт только посмотрел на него и как бы сказал взглядом: «Откуда тебе знать, что мне нравится, а что — нет, мне, сыну владетеля княжества Эолг?»

Но вслух он произнес:

— Идем дальше.

Находясь наверху, мальчики услышали гонг и спустились в Трапезную, где их ждал обед за Длинным Столом. Там уже собралось более сотни учеников. Обслуживали себя сами, обмениваясь шутками с поваром через окошко кухни. Наполнив тарелку из стоящего на подоконнике огромного, окутанного горячим паром чана, каждый садился, куда хотел, за Длинный Стол.

— Говорят, — сказал Яхонт Геду, — что сколько бы людей ни сидело за Длинным Столом, свободное место всегда найдется...

Он был прав — места там хватало и для множества мальчишек, разбившихся на шумные стайки, которые громко болтали, успевая в то же время быстро уничтожать еду, и для их более старших и степенных товарищей в серых плащах, скрепленных на шее серебряными застежками. Старшие вели себя намного тише, сидели по двое или по трое и были такими серьезными и сосредоточенными, что даже обед не мог отвлечь их от каких-то очень важных мыслей. Яхонт усадил Геда с коренастым крепким парнем по имени Боб, который молча и проворно опустошал свою тарелку — аппетит у него, судя по всему, был незаурядный. Покончив с едой, он заговорил с акцентом, характерным для уроженцев Южного Простора, да и кожа у него была очень темная

— не красновато-коричневая, как у Геда, Яхонта и большинства жителей Архипелага, — а черная с коричневым отливом. Был он, похоже, простым парнем, которого никто не обучал изысканным манерам. Сказал же он, точнее, буркнул, что обед невкусный и порция маленькая, но потом, обратившись к Геду, добавил:

— Хорошо в нем только то, что он не иллюзия, в отличие от многого вокруг нас.

Гед не понял его, но почувствовал симпатию к Бобу и обрадовался, что после трапезы новый знакомый остался с ними.

Яхонт и Боб вместе пошли показать Геду городок, чтобы при случае он сам мог найти дорогу обратно. Хотя Твил состоял всего из нескольких коротких улочек, но они так причудливо изгибались и пересекались, что легко было заблудиться среди домов с высокими остроконечными крышами. Твил был необычным городом, и народ в нем, надо сказать, тоже был странный. Здесь, как и в других городах Архипелага, жили в основном рыбаки, мастеровые и ремесленники, но все они, привыкнув к тому, что на острове Мудрых то и дело приходится сталкиваться с колдовством, и сами стали в чем-то похожими на волшебников, если не по сути, то внешностью и манерами. Говорили они, как успел заметить Гед, загадками, и ни один из них и глазом бы не моргнул, увидев, как мальчишка превращается в рыбу или муху, взлетающую в воздух. Все горожане знали, что для учеников из Школы играть в эти игры столь же привычно, как для обычных мальчишек — гонять мяч по мостовой, сбивая носки башмаков, или бодаться лбами, подобно баранам. Поэтому никто здесь ничему не удивлялся и ни на что не обращал внимания.

Выйдя из Большого Дома через Западную Дверь и обогнув школьный сад, мальчики перешли по деревянным мосткам чистую и быструю речушку Твил и двинулись на север, через лес и пастбище. Дорога поднималась довольно круто вверх и очень часто поворачивала. Они пересекли дубовую рощу, полную густой тени, хотя стоял жаркий солнечный день. Чуть поодаль от нее, левее, была еще одна роща, которую Гед никак не мог разглядеть отчетливо. Они все время шли в сторону этой рощи, но не приближались к ней, хотя казалось, что она совсем недалеко. Он даже не мог различить, какие в ней растут деревья. Боб заметил, как Гед то и дело поглядывает туда, и тихо сказал:

— Это Вековечная Роща. Туда нам пока нельзя входить.

На жарких солнечных пастбищах цвели желтые цветы.

— Эти цветы называются искорками, — объяснил Яхонт. — Они растут в тех местах, куда ветер разнес пепел сожженного Или- ена, когда Эррет-Акбе оборонял Срединные Острова от Повелителя Огня.

Он дунул на венчик увядшего цветка, семена взлетели в воздух и закружились на ветру, поблескивая на солнце, как искорки огня.

Тропа все бежала и бежала вверх, пока не привела к подножию огромного холма, совершенно круглого, лишенного деревьев. Этот холм Гед видел, когда их корабль вошел в зачарованные воды острова Рок. Когда они начали подниматься на склон холма, Яхонт вдруг остановился.

— У нас, на острове Хавнор, — сказал он, — я много слышал про волшебников с Гонта. Их превозносили до небес. И мне давно хотелось своими глазами увидеть, на что они способны. И вот теперь с нами уроженец Гонта, и мы стоим на склоне холма Рока, корни которого уходят вглубь до самого центра земли. Все заклинания и чары имеют здесь особую силу. Покажи нам какой-нибудь фокус, Ястреб. Нам интересно поглядеть, как ты работаешь.

Гед, захваченный врасплох, пришел в замешательство и ничего не смог возразить.

— Кончай, Яхонт, — с грубоватой прямотой сказал Боб. — Не приставай к нему, пусть он немного привыкнет.

— Но у него должны быть знания и сила, иначе Привратник просто не впустил бы его в Дом. Почему бы ему не показать нам, на что он способен? Чего ждать? А ну, давай, Ястреб!

— И сила, и умение у меня есть, — сказал Гед. — Какие фокусы хотел бы ты увидеть?

— Я говорю об иллюзиях, игре с волшебными образами. Например, вот такими!

Указав куда-то пальцем, Яхонт произнес странные слова, и там, куда он показал, по зеленому травяному склону заструилась тоненькая, с ниточку, струйка воды, затем она начала разливаться все шире и шире, и вот уже из земли бил настоящий родник, а по склону бежал ручей. Гед опустил в ручей руку и почувствовал холод ледяной влаги, тогда он зачерпнул ее ладонью, попробовал — и ощутил во рту вкус настоящей воды. Вот только, хотя он очень хотел пить, эта вода не утолила его жажды, потому что была лишь иллюзией. Еще одним словом Яхонт остановил воду, и снова вокруг поднималась лишь сухая трава, тихо шелестящая под легким ветерком.

— Покажи теперь ты, Боб, — сказал он с холодной усмешкой.

Боб хмуро почесал затылок, но все же взял щепотку земли, замурлыкал над нею нечто совершенно невнятное, разминая землю черными пальцами и что-то лепя из нее — и вдруг комочек превратился в крохотное существо, то ли шмеля, то ли муху; жужжа, оно взлетело в воздух, сделало круг над холмом Рока и исчезло.

Гед стоял и глядел во все глаза, расстраиваясь все больше. Сам он умел творить лишь незамысловатое деревенское колдовство: наговоры, с помощью которых подзывают коз, сводят бородавки, перемещают с места на место вещи или чинят прохудившиеся котелки.

— Такими фокусами я не занимался, — сказал он.

Бобу этого было вполне достаточно, и он собрался идти дальше. Но Яхонт не унимался.

— Почему же? — спросил он.

— Потому что колдовство — не игра. Мы, гонтийцы, не занимаемся чародейством ни ради забавы, ни ради похвальбы, — с надменным видом отвечал Гед.

— Но ради чего же вы колдуете? — допытывался Яхонт. — Ради денег?

— Нет! — крикнул в негодовании Гед.

Он не знал, что сказать, чтобы скрыть свое невежество и спасти свою гордыню. Тогда Яхонт засмеялся, и смех этот говорил, что у него превосходное настроение. Он пошел дальше, в обход холма Рок. Гед поплелся вслед за ним, сумрачный, уязвленный, понимая, что вел себя как дурак, но винил в этом одного Яхонта.

Ночью, лежа на соломенном матрасе и кутаясь в плащ, совсем один в своей крохотной, холодной, неосвещенной каменной келье, в мертвой тишине Большого Дома, он никак не мог уснуть из-за гнетущих мыслей о странности этого чужого места, о заклинаниях и чарах, которые витают вокруг. Сейчас он с радостью убежал бы куда-нибудь подальше от Рока. Но тут дверь растворилась, и Гед увидел Боба; над его головой покачивался голубоватый шар, таинственно мерцая чародейным светом и освещая ему путь. Боб спросил, нельзя ли ему войти, чтобы немного поболтать. Он расспрашивал Геда про Гонт, потом с большой нежностью заговорил про свой родной остров далеко в Восточном Просторе; он вспоминал, как столбы дыма от деревенских очагов по вечерам плывут над тихим морем между маленькими островками с такими смешными названиями — Корп, Копп и Хольп, Венвай и Вемиш, Иффиш, Коппиш и Снег. Потом он быстро начертил пальцем на каменном полу карту этих островов, чтобы показать Геду, как они расположены, и линии, проведенные им, слабо засияли, словно прорисованные серебряным карандашом, а потом погасли. Боб проучился в Школе уже три года и вскоре должен был получить степень колдуна. Способы исполнения фокусов простой магии занимали его не больше, чем птицу мысли о том, как следует двигать крыльями в полете. Но он владел искусством более важным, чем высшие таинства магии, которому не учили нигде, даже здесь — искусством доброты. С этой ночи он всю жизнь дарил Геду свою дружбу, честную и открытую, и Гед не отвергал ее, но и не мог ответить ему такой же любовью.

Но столь же дружелюбно Боб относился и к Яхонту, выставившему Геда круглым дураком в самый первый день на холме Рока. Гед так и не смог забыть унижения, но, похоже, не забывал о случившемся и Яхонт, который с тех пор всегда разговаривал с ним вежливо, но с неизменной насмешливой улыбочкой. Гордость не позволяла Геду терпеть пренебрежение и насмешки. И он поклялся, что еще покажет и Яхонту, и всем его друзьям, среди которых тот был как бы вожаком, как велика на самом деле его сила. Нужно было лишь дождаться своего часа. Ни один из них, умеющих творить такие удивительные фокусы, не мог похвастать, как, будучи совсем ребенком, волшебством спас от врага родную деревню. И это о нем написал Огион, что он станет величайшим из волшебников Гонта.

Гордыня побуждала его направлять все свои силы и волю на учение, и Гед старался как можно лучше исполнять все задания, чтобы в совершенстве знать историю, принципы и приемы магического искусства, которым учили одетые в серые плащи Учителя Рока. Всего Учителей было девять и обычно их называли просто Девяткой.

Каждый день он проводил несколько часов с Учителем Песнопений, изучая Деяния Героев и Поэмы Мудрых, начиная с древнейшей из всех песен «Сотворение Эи». После этого с дюжиной других мальчиков он шел на практические занятия к Учителю Ветродействия, который преподавал искусство управления ветрами и погодой. Весной и в начале лета они целые дни проводили в Бухте острова Рок под горячим слепящим солнцем. Сидя в легких лодочках, они учились направлять их в нужную сторону словом, без помощи весел; успокаивать волны, заговаривать обычный и вызывать волшебный ветер. Это было сложное и трудное искусство, и не раз в течение дня Гед набивал себе шишки на голове, стукаясь о борта лодочки, которая вдруг начинала плясать и вставала на дыбы от порыва ветра, налетавшего совсем с другой стороны, или врезался в другую лодку, хотя в их распоряжении для маневрирования была целая бухта. Иногда мальчики, сидевшие в лодках по три человека, вдруг все оказывались в воде, отчаянно барахтаясь, когда лодку захлестывала неожиданная огромная волна, которую кто-то вызывал по ошибке. Другие занятия были поспокойнее. С Учителем Целения они ходили на экскурсии вдоль побережья, где разыскивали разные растения и узнавали их свойства. Учитель Рукотворения развивал у них ловкость рук и учил жонглерству и фокусам, а также начальным разделам Искусства Формотво- рения.

Все эти знания и приемы Гед усваивал легко, не прошло и месяца, как он превзошел по этим предметам мальчиков, которые занимались в Школе целый год. Особенно хорошо получались у него фокусы и иллюзии — они давались ему так легко, будто он родился на свет, уже зная все их секреты и тонкости, а теперь следовало только освежить их в памяти. Учитель Рукотворения, кроткий, беспечный старичок, бесконечно радовался изысканному остроумию и красоте преподаваемого им Искусства. Гед вначале испытывал к нему боязливое почтение, но вскоре освоился и постоянно приставал к старику, прося научить его одному заклинанию за другим, а тот улыбался Геду и показывал все, что он просил. Желая наконец отомстить Яхонту, Гед спросил однажды Учителя Рукотворения, когда они были одни во Дворе Видимостей:

— Учитель, мне кажется, что все эти заклинания и чары мало чем отличаются друг от друга по сути. Выучив одно, ты будешь знать и все остальные. Но вся беда в том, что стоит прекратить плетение заклинаний, как видение исчезает. Если, например, сделать алмаз величиной с эту гальку, — и Гед, легонько двинув кистью, превратил камень в алмаз, — что надо сделать, чтобы алмаз оставался алмазом? Можно ли замкнуть заклятье Формотворения так, чтобы сотворенная вещь больше не изменялась?

Учитель Рукотворения глянул на камень, который сверкал и лучился на ладони Геда, как одно из сокровищ Клада Дракона. Старик буркнул одно лишь слово:

— Толк!

И на руке Геда лежал уже не бриллиант, а осколок обыкновенного серого камня, отломившийся от какой-то скалы. Учитель взял его на ладонь и поднес к своим глазам.

— Это — камень, или, на Истинном Языке, толк. — Он ласково посмотрел на Геда. — Кусочек камней, из которых Сотворен остров Рок, крохотный осколочек суши, на которой живут люди. При помощи искусства Порождения видимостей ты можешь заставить его казаться алмазом — или цветком, мухой, глазом, огоньком... — Ив соответствии со словами Учителя камешек молниеносно менял форму, превращаясь в то, что называл старик, пока снова не стал камнем. — Но все это, понимаешь ли, только видимости. Иллюзии обманывают чувства зрителей, заставляя их видеть, слышать и даже осязать то, во что мы якобы превращаем вещь. Но для того, чтобы по-настоящему превратить этот камешек в алмаз, надо изменить его истинное имя. А чтобы сделать это даже со столь ничтожной частичкой мира, надо изменить весь мир. И это возможно. Да, действительно, это возможно. Искусство это преподает Учитель Превращений, и ты его узнаешь, когда будешь готов узнать. Но помни, что ничего нельзя изменить — ни этот камешек, ни пылинку, — пока не будешь уверен, что последует за подобным превращением, чему оно будет способствовать — добру или злу. Мир — это Равновесное Целое. Волшебник, используя силы Превращения и Призывания, может поколебать и расшатать равновесие мира. Волшебная сила, мальчик, опасна. Я бы сказал, она опаснее всего, что есть в мире. Поэтому ее всегда должны направлять знания, и ее следует применять только в случае крайней необходимости. Помни, что даже огонек свечи отбрасывает свою тень.

Он снова посмотрел на камешек у себя на ладони.

— Кроме того, понимаешь ли, этот камень и сам по себе не так уж плох, — сказал он уже менее серьезным тоном. — Только представь себе, что все острова Земноморья сплошь состоят из алмазов — жизнь у нас была бы ох какая трудная. Поэтому забавляйся иллюзиями, мальчик, но камень пусть остается камнем.

Учитель улыбался, но Гед был разочарован. Всегда так — стоит попытаться расспросить мага, чтобы узнать у него хоть какой-нибудь настоящий секрет — и все они, как Огион, принимаются рассуждать про свое Равновесие, про опасности и тень. Но всем известно, что волшебник, умеющий не только показывать фокусы, но и владеющий подлинным искусством Призывания и Превращения, достаточно мо-гуществен, чтобы творить все, что ему вздумается, прекрасно справляясь при этом с Равновесием Мира, а если вдруг показывается тень, то маг легко прогоняет ее волшебным светом.

В коридоре ему встретился Яхонт. С тех пор как успехи Геда стали известны всей Школе, Яхонт усвоил новую манеру обращения с ним. Он разговаривал с ним вполне доброжелательно, но как бы по-дружески подшучивая, а это иногда звучало как самое настоящее глумление.