Волшебник Земноморья. Могилы Атуана. Том 1

— Ты что-то грустен, Ястреб, — сказал он. — Опять не получился фокус?

Стараясь держаться с Яхонтом на равных, Гед ответил, словно не замечая насмешки:

— Меня уже мутит от фокусов и иллюзий, от всех ваших трюков, которые годятся лишь для потехи богатых бездельников в их владениях и замках. Пожалуй, из всего, чему здесь учат — по крайней мере, научили меня — настоящим волшебством можно считать только сотворение чародейного огня. И кое-какие приемы управления погодой. А остальное — так себе, дурачество какое-то...

— Даже такое дурачество опасно, — сказал Яхонт, — если им занимается дурак.

От его слов Геда передернуло, как от удара, и он шагнул к Яхонту. Но в ответ Яхонт невинно улыбнулся, словно и не собирался обижать младшего товарища; изящно и церемонно кивнув Геду, он пошел своей дорогой.

Застыв на месте, Гед смотрел вслед Яхонту с яростью, сжигавшей его сердце. Он поклялся, что превзойдет соперника не в каком-нибудь простеньком состязании по сотворению иллюзии, а в настоящем колдовстве, где потребуется вся сила и умение. Он должен всем показать, кто он такой, и превзойти Яхонта. Он не позволит, чтобы этот парень, чье превосходство состоит лишь в том, что он начал учиться здесь несколькими годами раньше, постоянно смотрел на него сверху вниз и улыбался своей ненавистной утонченно-пренебрежительной улыбочкой.

Гед не мог понять, за что Яхонт так возненавидел его. Но он хорошо знал, за что он сам ненавидит Яхонта. Все ученики быстро поняли, что они не в силах соперничать с Гедом в магии и колдовстве. Все говорили о нем — кто с добротой, кто с завистью:

— Ведь он прирожденный волшебник, так что переплюнуть себя никому не даст!

Один лишь Яхонт не хвалил Геда — он просто поглядывал свысока и пренебрежительно улыбался. Поэтому только Яхонт противостоял ему как соперник, и Гед мечтал наконец поставить его на место, превзойдя в искусстве волшебства.

Гед таил и лелеял в своей гордыне постоянное соперничество с Яхонтом, не желая понимать, что в нем таится опасность, похожая на ту самую Тень, о которой тактично говорил ему Учитель Рукотворения.

Когда Гед был спокоен и забывал о соперничестве, он и сам хорошо понимал, что ему рано еще тягаться и с Яхонтом, и с любым из старших мальчиков. Тогда он ревностно продолжал свои занятия, и все шло нормально. К концу лета строгий режим учебы был несколько ослаблен, и ученики больше занимались играми на открытом воздухе. Они устраивали у пристани гонки заговоренных лодок, во дворах Большого Дома состязались в сотворении самой великолепной иллюзии, а в рощах долгими вечерами устраивали шумные игры. Больше всего они любили прятки. Играя, они превращались в невидимок: и те, кто прятался, и те, кто искал. Среди деревьев слышались лишь смех и зовущие голоса, за которыми гонялись юркие чародейные огоньки. С наступлением осени они продолжили учебу, осваивая новые виды магического Искусства. Движимый страстью к знаниям и любопытством, Гед с первых месяцев жизни на Роке достиг больших успехов.

Зимой все изменилось. Он и еще семеро учеников отправились через весь остров Рок на отдаленный северный мыс, где стояла Башня Уединения. Там, действительно в уединении, жил Учитель Имен, носивший имя, не имеющее смысла ни в одном языке, — Курремкармерук. Вокруг Башни не было ни одной крестьянской фермы на много миль вокруг. Угрюмая и темная Башня возвышалась над северными утесами. Небо здесь всегда было покрыто серыми облаками, зимнее море неприветливо, а списки, разряды и циклы истинных имен, которые следовало выучить мальчикам, казались нескончаемыми. Целыми днями ученики сидели в верхнем помещении Башни, вокруг Курремкармерука, восседавшего за высоким столом; без устали писал он списки имен, которые им надлежало запомнить до того, как чернила поблекнут и пергамент снова станет чистым. Там всегда было холодно, царил полумрак, и тишину нарушали только поскрипывающее перо Учителя да вздохи какого-нибудь ученика, которому надо было успеть выучить до полуночи, например, названия всех до единого мысов, бухт, проливчиков, фиордов, каналов, пристаней, отмелей, рифов и скал у берегов Лоссовы, крохотного острова в Палнском Море. Если ученик пытался пожаловаться, Учитель молча удлинял список. Но иногда он говорил:

— Тому, кто собирается стать Морским Мастером, надо знать имя каждой морской капельки...

Гед тоже иногда вздыхал, но никогда не жаловался. Он понимал, что именно эти скучные уроки по изучению бесконечных списков истинных имен всех местностей, вещей и существ открывают ему путь к могуществу, к которому он стремится; что магическая сила скрыта в именах, как спрятанный на дне иссохшего русла драгоценный камень. Ибо суть магического искусства состоит в назывании вещей их истинными именами. Так им объяснил Курремкармерук в первую же ночь, которую они провели в Башне, сказал один раз и никогда больше не повторял этого, но Гед не забыл его слов.

— Многие маги, наделенные великой силой, — сказал тогда Курремкармерук, — потратили всю жизнь, чтобы открыть истинное имя какой-нибудь вещи, одно-единственное утраченное или сокрытое имя. И тем не менее списки еще не завершены. И не будут завершены — до самого конца времен. Послушайте меня — и поймете, почему. И в этом мире, где светит солнце, и в мире ином, где солнца нет, есть такие вещи, которыми люди не интересуются и о которых никогда не говорят. Но есть также и то, с чем не совладать ни одному человеку и никакой человеческой речи — это силы, безмерно превосходящие нашу силу. Истинная магия имеет дело лишь с теми существами, которые владеют хардическим языком Земноморья или Древним Языком, от которого он произошел.

На этом языке и сейчас говорят драконы, и это был язык Сегоя, сотворившего острова нашего мира, и это есть язык поэм и песен, наших заклинаний, призываний и волшебства. Слова Древнего Языка и доныне таятся, скрытые и измененные, среди наших хардических слов. Например, пену на волнах мы называем сукиниен. Это слово восходит к двум Древним словам: «сук», то есть «перо», и «иниен» — «море». Значит, «пена» — это «морское перо». Но вам не наложить чар на пену, если вздумаете обратиться к ней: «сукиниен». Для этого надо назвать ее истинным именем Древнего Языка, а там она звалась эсса... Любой колдунье ведомы некоторые слова из Древнего Языка, а маг отличается от нее тем, что знает их намного больше. Но этих слов было очень много. Некоторые из них утрачены и забыты еще в старину, иные были сокрыты, и есть такие слова, какие знают лишь Драконы и Древние Силы Земли, а есть и такие, которые неведомы ни одному живому существу. И не найдется ни одного человека, который знал бы их все, а значит, этому Языку нет конца...

И тому есть причины. Так, имя моря «иниен» — хорошее и полезное имя. Но свое истинное имя имело в Древнем Языке и то, что мы теперь зовем Срединным Морем. И поскольку ни у одной вещи не может быть сразу двух истинных имен, то получается, что «иниен» означает «все моря, кроме Срединного Моря»... Разумеется, оно не означает даже этого, потому что существуют другие, без счета, моря, бухты и проливы, которые тоже носят свои имена. Так что если какой-нибудь колдун, пожелавший стать Морским Мастером, окажется настолько безумным, что захочет утихомирить бури по всему океану, то его заклинание должно содержать не только слово «иниен», но также имена каждого пролива, течения, бухты, залива — каждой капельки всех морей по всему Архипелагу, и по Внешним Просторам, и за ними — вплоть до тех пределов, где кончаются все названия. Выходит, силы, которые помогают нам в колдовстве, сами же ставят пределы нашей власти. Любой маг может справиться лишь с тем, что находится рядом с ним, что он может назвать точными и исчерпывающими именами. И это хорошо. Если бы дело обстояло иначе, то подлость могучих или неразумие мудрых давно уже изменили бы то, что должно пребывать неизменным, и Равновесному Целому пришел бы конец. И в наступившем хаосе море затопило бы острова, ще мы и так живем в постоянной опасности, и в древнем изначальном безмолвии навеки утонули бы все имена и голоса.

Гед долго раздумывал над этими словами, и они глубоко запали ему в душу. Но, несмотря на великую цель, учеба оказалась тяжелой и скучной, а год, проведенный в Башне, тянулся бесконечно. Но в конце года Курремкармерук сказал им:

— Вы неплохо начали.

Вот и все. Волшебники всегда говорят правду, и то была истинная правда: все Имена, что Гед узнал за целый год упорного и тяжкого труда, были лишь началом науки, которую ему предстояло изучать всю жизнь. Но Геду было дозволено покинуть Башню Уединения раньше товарищей, пришедших туда вместе с ним, потому что он все запоминал быстрее; это было своего рода похвалой, причем единственной похвалой, прозвучавшей там в его адрес.

В начале зимы он отправился в обратный путь по острову, по пустынной дороге, вдоль которой не было ни одного селения. К ночи зарядил дождь. Гед не стал сгонять дождь заклинаниями, потому что погодой на острове распоряжался Учитель Ветродействия, а вмешиваться в его дела было непросто и небезопасно. Он поискал себе укрытие и устроился под огромным деревом. Закутавшись в плащ, он вспоминал старого своего учителя Огиона, который, возможно, еще не вернулся домой из осенних странствий по Гонту и теперь тоже спит где-нибудь под безлистными ветвями, заменяющими ему крышу, а дождь заменяет ему стены дома. С умиротворенным сердцем Гед крепко заснул в холодном мраке под шепот дождя. Проснувшись на рассвете, он поднял голову. Дождь перестал. В складки его плаща забился какой-то зверек и спал, свернувшись в клубочек, чтобы сохранить тепло своего тельца. Гед был удивлен, потому что зверек был редкий и странный — отак.

Эти существа водились лишь на четырех южных островах Архипелага: Роке, Энсмере, Поди и Ватхорте. Были они маленькие, с гладкой лоснящейся шерсткой, коричневой или пятнистой, с широкой круглой мордочкой, на которой светились огромные ясные глаза. Зубки у них были острые, нрав свирепый, так что на роль домашних любимцев они совершенно не годились. Никто не слышал их крика или зова, как будто они совсем не имели голоса.

Гед погладил зверька, тот проснулся, зевнул, показав маленький коричневый язычок и белые зубы, но не испугался.

— Отак, — сказал ему Гед. Потом, перебрав в памяти тысячи звериных имен, которые заучил в Башне, назвал его истинным именем из Древнего Языка: — Хоэг! Хочешь пойти со мною?

Отак тут же уселся к нему на раскрытую ладонь и принялся приводить в порядок свой мех.

Гед посадил зверька себе на плечо, в капюшон, и пошел дальше. Зверек так и остался на плече. Иногда он соскакивал на землю, стрелой мчался в лес по каким-то своим звериным делам, но всегда возвращался к Геду. Один раз он принес ему пойманную лесную мышь. Гед, рассмеявшись, сказал зверьку, чтобы он ел свою мышь сам, а у него сейчас пост — ведь сегодня ночью будет праздник Солнцеворота. Было темно и сыро, и когда он подошел к холму Рока, то увидел яркие чародейные огни, вспыхивающие над крышей Большого Дома. Вскоре он уже входил в Дом, где его радушно приветствовали Учителя и юные друзья. После сырой и холодной погоды под открытым небом в освещенном огнями зале было особенно спокойно и уютно.

Геду показалось, что он вернулся домой — ведь другого дома, куда он мог бы вернуться, у него не было. Он был счастлив, встретив снова столько друзей, и почувствовал себя еще счастливее, когда увидел, как к нему направляется Боб и на его темном лице сияет широкая белозубая улыбка. Только теперь Гед понял, как весь год ему не хватало друга. Боб за это время получил степень колдуна, поэтому он уже не был учеником, но это никак не отразилось на их отношениях. Друзья оживленно разговаривали, и Геду казалось, что за какой-то час он наговорил больше, чем за весь год, проведенный в Башне Уединения.

Отак по-прежнему сидел у него на плече, в капюшоне. Зверек был там же, когда все уселись обедать за Длинный Стол, перенесенный по случаю праздника в Каминный Зал. Боб дивился на это маленькое существо. Он протянул руку, чтобы погладить его, но отак оскалил острые зубки. Боб испуганно отдернул ладонь. Потом он рассмеялся и сказал:

— Ты знаешь, Ястреб, в древних книгах пишут, что если человека любят дикие звери, то Древние Силы, живущие в камнях и источниках, будут говорить с ним человеческими голосами.

Тут в разговор вступил Яхонт, сидевший по другую сторону от Боба:

— Говорят, что волшебники Гонта часто держат всяких любимцев. Возьмем хотя бы нашего господина Неммерле с его вороном. В песнях поется, что Красный Маг с Арка водил за собой на золотой цепи дикого вепря. Но я никогда не слышал, чтобы колдун держал у себя в капюшоне крысу.

Яхонт и Боб рассмеялись, и Гед смеялся вместе с ними. Это была праздничная ночь, и он был счастлив здесь, в тепле среди мирного веселья. Однако слова Яхонта слегка уязвили его.

В ту ночь в Школе были гости — владетель острова О с супругой. Владетель когда-то учился у Верховного Мага и сам был известным колдуном, поэтому время от времени навещал остров Рок, чтобы принять участие в зимнем празднике Солнцеворота или в Долгом Танце летом. Его жена, юная и тоненькая, с золотисто-бронзовой кожей, была очень красива, а ее густые черные волосы венчала диадема из опалов. Женщины в залах Большого Дома появлялись так редко, что кое-кто из Учителей смотрел на нее косо, не одобряя подобного нарушения правил. Но молодежь глядела на нее с восхищением.

— Для такой, как она, — сказал Боб Геду, — я мог бы устроить грандиозное волшебство...

И, вздохнув, мечтательно улыбнулся.

— Это всего лишь женщина, — заметил Гед.

— Принцесса Эльфарран тоже была всего лишь женщиной, — возразил Боб, — но из-за нее был опустошен весь Энлад, погиб великий герой, Маг Хавнора, а остров Солеа погрузился в морскую пучину.

— Старые сказки, — сказал Гед.

Но сам он незаметно приглядывался к владетельнице О, дивясь тому, что впервые видит женщину, чья красота соперничает с красотой героинь старинных легенд.

Учитель Песнопений исполнил «Подвиги юного короля», а потом все хором запели Зимний Гимн. Когда между песнями возникла небольшая пауза, все встали из-за стола, а Яхонт смело направился к столику у камина, где сидели Верховный Маг, гости и Учителя. Он заговорил с владетельницей О. Яхонт был уже не мальчиком, но юношей, высоким и миловидным, и плащ его был застегнут у шеи серебряной пряжкой. В этом году он тоже получил степень колдуна и право носить такую пряжку. Дама с улыбкой слушала юного мага, и опалы мягко лучились в ее волосах. Потом Учителя кивнули в знак благосклонного согласия, а Яхонт принялся творить иллюзии в ее честь. Сквозь каменные плиты пола проросло белое деревце и начало быстро расти, так что вскоре его ветви дотянулись до высоких балок потолка, на каждой ветке засияло золотое яблоко, подобное маленькому солнцу. Это было

Новогоднее Древо. Внезапно с ветвей вспорхнула белая птица, а ее хвост был похож на веер из снежинок. Тем временем золотые яблоки тускнели и съеживались, превращаясь в семена, похожие на хрустальные капельки. Они начали падать с дерева с шелестом, похожим на шум дождя, а в воздухе разлился сладкий и свежий аромат. Но дерево вдруг закачалось, вспыхнув листиками розового пламени и цветами, подобными звездам. Владетельница О вскрикнула от восторга и, склонив свою сияющую головку, похвалила юного колдуна за мастерство. Потом предложила:

— Поедем с нами, будете жить у нас в О-Токне... Неужели ему нельзя уехать с нами? — капризным детским голосом спросила она своего сурового супруга.

Но Яхонт сказал:

— Вот когда я изучу все искусства и буду по-настоящему достойным и моих Учителей, и твоих похвал, госпожа, — вот тогда я с радостью прибуду к вам и по доброй воле буду служить, делая все, что в моих силах.

Его ответ понравился всем присутствующим, кроме Геда. Конечно, Гед присоединил свой голос к общим похвалам, но слова его шли не от чистого сердца.

— Я бы сделал это намного лучше, — с горькой завистью сказал он себе.

И вся радость этого вечера померкла для него.

4.ОСВОБОЖДЕНИЕ ТЕНИ

Весной Гед редко видел Боба и Яхонта. Они были уже колдунами и занимались с Учителем Целостности в таинственной Вековечной Роще, куда ученикам вход был строго-настрого запрещен. Гед в Большом Доме совершенствовался во всех искусствах, которые надлежит знать колдунам — то есть магам, не имеющим жезла, — отыскания и связывания, а также в искусствах плетения чар, целительства и травознания, повествования и пения. Оставаясь вечером в своей спальне и зажигая вместо лампы или свечи чародейный свет, он погружался в изучение Древнейших Эйских рун, которые применялись при Великих Заклинаниях. Все навыки и знания попрежнему давались ему легко, и среди учеников упорно ходили разговоры, что кто-то из Учителей — то ли тот, то ли другой будто бы сказал, что Гед — самый смекалистый паренек из всех, кто когда-либо учился в Школе. А про его зверька сочиняли настоящие сказки. Утверждали, например, что в его обличье скрывается некий дух, который нашептывает Геду прямо на ухо мудрые советы. Рассказывали даже, что когда Гед впервые явился в Школу, то ворон Верховного Мага, приветствуя мальчика, прокаркал предсказание, что в будущем он станет Верховным Магом. Неизвестно, насколько всерьез относились в Школе к этим разговорам и что о них думал сам Гед, но иногда, в какой-нибудь длинный весенний вечер, на него вдруг накатывало буйное веселье. Он присоединялся к играм других учеников, и они охотно следовали за Гедом как за предводителем. Но большую часть времени он терпеливо трудился, и гордость не позволяла ему участвовать в детских забавах. Боб занимался в роще, а больше близких друзей у Геда не было, да он и не догадывался, как ему нужен друг.

Ему исполнилось пятнадцать лет. Он был все еще слишком молод, чтобы приступать к изучению Высших Искусств магии и волшебства, которые дают право на жезл мага. Но он проявил такую понятливость в искусстве сотворения иллюзий, что Учитель Превращений, сам еще очень молодой, часто занимался с ним помимо уроков, показывая иногда кое-что из настоящих Превращений. Он объяснил, что, желая по-настоящему превратить одну вещь в другую, волшебник должен переименовать ее на то время, в продолжение которого следует сохраняться чарам. Учитель рассказывал, какое воздействие оказывает такое превращение на имена и свойства всего, что окружает изменяемую вещь. Он говорил, насколько это опасно, и опаснее всего то, что изменяя собственный облик, волшебник рискует запутаться в сети своих чар. Мало-помалу, радуясь тому, как быстро мальчик понимал все, что ему говорили и показывали, молодой Учитель стал не только рассказывать про эти тайны, но начал учить то одним, то другим Великим Заклятиям Превращений, а потом дал ему читать Книгу Формотворения. Но об этом он не известил Верховного Мага, что было настоящим безрассудством, хотя он не хотел ничего плохого.

В это же время Гед занимался также с Учителем Призываний, но тот был совсем другим человеком — строгим, хмурым и неразговорчивым стариком; таким его сделало потаенное и сумрачное волшебство, которое он преподавал. Занимался он не иллюзиями, а подлинной магией, творимой посредством призывания сил природы: света, тепла, магнитных сил и тех свойств вещей, которые люди воспринимают как вес, форму, цвет и звук. Не иллюзорные, но настоящие силы, истекающие из непостижимых и бездонных глубин Вселенной, которые люди не могут истощить или вывести из равновесия никакими заклинаниями и усилиями. Гед и раньше был немного знаком с высшим мастерством волшебных искусств. Он умел заговаривать погоду и воздействовать на дождь и ветер, — искусства, которыми в совершенстве владели Морские Мастера. Учитель объяснил ему, почему настоящий волшебник прибегает к таким чарам лишь в случае крайней необходимости. Оказывается, призывая столь могучие силы земли, колдун неизбежно изменяет что-то в структуре земли, частью которой являются эти силы.

— Дождь на Роке может обернуться засухой на Осскиле, — говорил Учитель, — а затишье где-нибудь в Восточном Просторе может вызвать разрушительную бурю в Западном, поэтому нужно хорошо знать, что и зачем вы делаете.

Что же касается призывания обычных существ и людей, в том числе душ умерших, а также обращений к Незримым — все это те заклинания, которые составляют вершину искусства Призывания, то об этом он почти не упоминал. Несколько раз Гед пытался навести его на разговор, в котором Учитель мог бы немного приоткрыть эти тайны, но тот сразу замолкал и, устремив на юношу суровый безжалостный взгляд, смотрел долго и пристально. Гед начинал чувствовать себя очень неуютно; нескольких попыток оказалось достаточно, чтобы понять: лучше ему о таких вещах не заговаривать, а еще лучше — и близко не касаться этого предмета.

Порою он и сам начинал испытывать беспокойство, произнеся даже не самые сильные заклинания из тех, каким учил его Призыватель. В Книге Знаний ему попадались отдельные руны или целые страницы, которые казались знакомыми, хотя он и не помнил, когда и где читал их раньше. А порою в заклинаниях Призывания встречались фразы, которые даже произносить было неприятно. Они заставляли его вспоминать что-то страшное: какие-то тени в сумрачной комнате с закрытой дверью, и одна из теней тянется к нему из угла. Он торопливо отгонял от себя и эти мысли, и воспоминания. Он говорил себе, что эти мгновения страха и помрачения — всего лишь тени, отбрасываемые его невежеством. Чем больше он узнает, тем меньше будет у него причин для страха, а когда он наконец станет великим* и всемогущим магом, он ничего не будет бояться. Вообще ничего.

Во второй летний месяц того года вся Школа снова собралась в Большом Доме на праздники Лунной Ночи и Долгого Танца. Два праздника совпали, а это случалось лишь раз в пятьдесят два года, и поэтому им предстояло веселиться две ночи. Всю первую ночь — самую короткую в году ночь полнолуния — в полях и на узких улочках Твила играли флейты, им вторил рокот барабанов, песни уносились вдаль над лунными водами бухты Рока, и от полной луны и факелов было светло как днем. Наутро, с восходом солнца, певцы Рока завели длинную песнь «Деяния Эррет-Акбе»; в ней рассказывалось о белых башнях Хавнора, о том, как Эррет-Акбе, покинув Древний Остров Эю, скитался по всему Архипелагу и Просторам, пока где-то на самом дальнем берегу Западного Простора, на краю Открытого Моря, не встретился с драконом Ормом. И его кости и оружие, смешавшись с раскиданными костями дракона, остались лежать на острове Селидор. Но меча его там нет, пелось дальше в песне, он водружен на вершину самой высокой из башен Хавнора и доныне вспыхивает красным пламенем в час заката над Внутренним Морем.

Закончив эту песню, начали Долгий Танец. Горожане и фермеры из округи, Учителя и ученики — все они танцевали в темноте, в теплой пыли на дорогах, что вели к берегу. Ритм танца отбивали барабаны, им вторили мелодии флейт и свирелей. Танцоры спускались по дорожкам к морю и, не останавливаясь, входили в воду, заходили все глубже и глубже в ярком свете луны, и с музыкой сливался рокот прибоя. Когда на востоке забрезжил рассвет, они пошли назад к берегу и дальше вверх, по дорогам. Барабаны смолкли, а флейты продолжали выводить свои нежные напевы. То же самое происходило в ту ночь на всех островах Архипелага: один и тот же танец под одну музыку объединял разделенных морем людей.

После окончания Долгого Танца горожане разошлись по домам и проспали весь день, а вечером собрались снова за праздничным столом. Несколько учеников и свежеиспеченных колдунов, прихватив еду из Трапезной, решили повеселиться своей компанией в одном из дворов Большого Дома. Среди них были Боб, Гед, Яхонт и еще семь-восемь человек, в том числе несколько мальчиков, которые только что вырвались на волю из Башни Уединения, ибо этот праздник выманил на волю даже самого Курремкармерука. Они ели, смеялись и из чистого озорства выделывали такие трюки, от которых могли прийти в изумленное восхищение даже придворные короля. Юный маг зажег над двором сотню звезд — разумеется, это были чародейные огоньки, разноцветные и сверкающие, как драгоценные камни. Медленно колыхаясь, они выстроились в ряд тонкой линией и устремились ввысь, в небо, к настоящим звездам. Двое парней играли в кегли зелеными огненными шарами, а затем начали перебрасываться этими шариками, как в теннисе; такие же зеленые огненные ракетки сами отбивали мячики, словно ими забавлялись невидимки. В это время Боб, скрестив ноги, завис, как бы паря над землей, на высоте человеческого роста, с аппетитом уплетая жаркое. Один мальчишка, самый маленький, старался стащить его на землю, но всякий раз Боб поднимался выше, продолжая с улыбкой парить в воздухе. Съев очередной кусок цыпленка, он подбросил вверх косточки, и они превратились в сову и летали, ухая, между восхитительными звездами. Гед бросил вслед сове крошки хлеба, которые, обернувшись стрелами, подстрелили птицу. Упав на пол, сова и стрелы снова стали косточками и крошками, и иллюзия рассеялась. Потом Гед попытался присоединиться к Бобу и сесть рядом с ним на воздух, но он не знал ключа к нужному заклинанию и, оторвавшись от земли, махал руками и тут же шлепался вниз. Все весело смеялись — так потешно получались у него эти взмахи, подскоки и падения. Он продолжал дурачиться, желая посмешить компанию и самому повеселиться. Этот праздник, две ночи, полные танцев, лунного света, музыки и магии, сильно подействовали на него. Как одержимый, он готов был выкинуть что угодно, не думая о последствиях.

Наконец он легко приземлился рядом с Яхонтом, и тот, никогда не снисходивший до громкого смеха, пренебрежительно отстранив его, насмешливо сказал:

— Ну и Ястреб — летать не умеет!

— Значит, Яхонт должен блестеть и сверкать? — оскалил зубы Гед. — О драгоценный камень в перстне магии! — вскричал Гед. — О жемчужина Хавнора! Озари нас своим блеском!

Мальчик, развлекающийся танцующими огоньками, тут же опустил один из них пониже так, что тот заскользил в танце вокруг головы Яхонта. Насупившись и утратив обычное хладнокровие, Яхонт отмахнул от себя огонек, погасив его, как гасят чадящую свечку.

— Меня уже мутит, — сказал он, — от мальчишек, от крика, от всего этого дурачества!

— Конечно, дружище, ты же у нас уже зрелый, степенный господин средних лет, — заметил сверху Боб.

— Если тебе захотелось туда, где потише и потемнее, — выкрикнул один из самых маленьких, — тебе самое место в Башне.

Гед спросил:

— А в самом деле — чего бы ты хотел, Яхонт?

— Общества равных мне, — сказал Яхонт. — Идем отсюда, Боб. Предоставим этим детишкам развлекаться своими погремушками.

Гед подошел вплотную к Яхонту.

— Чем же ученики хуже настоящих колдунов? — произнес он.

Спросил он совсем спокойно, но все остальные мальчики внезапно замолчали, потому что и в его голосе, и в голосе Яхонта на конец-то прорвалась долго скрываемая злоба. Она звенела теперь, ясная и очевидная, как сталь, освобожденная из ножен.

— У настоящих колдунов — сила, — сказал Яхонт.

— В силе я могу с тобой потягаться, — сказал Гед.

— Ты что же — вызываешь меня на состязание?

— Да.

Боб тут же приземлился и встал между ними, сурово глядя на обоих.

— Нам запрещено состязаться в колдовстве, и вы оба хорошо это знаете! — напомнил он. — Прекратите немедленно!

Гед и Яхонт стояли и молчали, глядя друг на друга, ибо действительно знали законы Рока, и еще они понимали, что сейчас Бобом движет любовь, а ими — ненависть. Но, наткнувшись на преграду, их ярость не утихала. Отойдя чуть в сторонку, Яхонт тихим голосом с холодной усмешкой произнес, обращаясь к Бобу:

— Ты хорошо сделал, напомнив своему дружку-козопасу спасительный для него закон. Не понимаю только, почему он дуется. Неужели он и вправду поверил, что я приму его вызов? Стану состязаться с деревенским увальнем, от которого до сих пор смердит козами? С учеником, все еще не знающим, как делается Первое Превращение?

— Яхонт, — спокойно спросил Гед, — как можешь ты судить, чего я знаю и чего не знаю?

И мгновенно, так, что никто не слышал, сказал ли он заклинание, Гед прямо на глазах исчез, а на его месте низко над землей завис огромный ястреб. Он раскрыл огромный клюв и хрипло проклекотал. Еще мгновение — и снова в колышущемся свете факелов стоял и гневно глядел на Яхонта Гед.

Изумленный Яхонт даже попятился, но потом пожал плечами и сказал лишь одно слово:

— Иллюзия.

Остальные зароптали. Боб возразил:

— Нет, это была не иллюзия, а настоящее превращение. Кончайте. Послушай-ка, Яхонт, что я тебе скажу...

— Он всего лишь доказал, что заглянул в Книгу Превращений тайком от Учителя, — сказал Яхонт. — Только и всего. Меня интересует, что у него еще в запасе. Продолжай, козопас. Приятно видеть, как ты роешь себе яму. Чем сильнее ты будешь пыжиться, чтобы доказать, что ты мне ровня, тем яснее покажешь остальным, кто ты такой на самом деле.

Тут Боб отвернулся от Яхонта и, понизив голос, сказал Геду:

— Ястреб, веди себя как мужчина. Брось эти глупости. Пошли отсюда.

Гед посмотрел на друга, улыбнулся и сказал:

— Пожалуйста, возьми хоэга и подержи его.

Он снял со своего плеча зверька и посадил на руку Бобу. Никому, кроме Геда, не позволял отак прикасаться к себе, но сейчас он спокойно перешел к Бобу и, взбежав по его руке, устроился на плече. Его огромные сверкающие глаза, не отрываясь, глядели на хозяина.

— Ну а теперь, Яхонт, — так же спокойно спросил Гед, — что ты собираешься сделать, чтобы доказать мне свое превосходство?

— Я? — надменно произнес тот. — Мне для этого ничего не надо делать, козопас. Доказывать должен ты. И я дам тебе шанс. Благоприятную возможность. Зависть выела у тебя все внутри — как червь яблоко. Изгони из себя этого червя. Как-то на холме Рока ты похвастал, что волшебники Гонта не снисходят до пустых забав. Давай сейчас отправимся на холм, и ты нам покажешь, что же они в таком случае умеют. А если получится что-то стоящее, то и я покажу тебе какое-нибудь совсем простенькое колдовство.

— Интересно, что у тебя получится, — ответил Гед.

Младшие ученики, уже усвоившие, что при малейшем намеке

на оскорбление дурное настроение Геда взрывается дикими выходками, были поражены, как он хладнокровен и даже, если судить по виду, спокоен. Боб тоже наблюдал за происходящим с удивлением, но он уже начал испытывать нарастающий страх. Он снова хотел вмешаться, но Яхонт сказал:

— Не мешай, Боб... Ну как, козопас? Намерен ли ты использовать шанс, который я тебе даю? Какой фокус ты нам сейчас покажешь — может, огненный мячик? Или вылечишь наговором козу от чесотки?

— А чего бы ты хотел, Яхонт?

Яхонт снова пожал плечами: