Перегрин

Стражи на въезде в Пантикапей не было. Ворота нараспашку — заходи, кто хочет! Я думал, что стражники разбежались в страхе перед мятежниками, а позже увидел двоих на городской улице. Они вместе с толпой других любителей легкой наживы, навьюченных награбленным, осторожно спускали под гору двуколку, нагруженную с горкой самыми разными вещами. Вполне возможно, что добычу захватили в доме Незиота, но мы узнали об этом позже.

Богачи в Пантикапее жили на вершине горы, ближе к акрополю. Чем богаче, тем выше. Я заметил, что грабили не всех. Вроде бы дом не отличается от соседних, и нет крестика, нарисованного мелом на воротах, но толпа грабителей обходила его. Видимо, горожане знали, кого можно убивать и грабить, а кого нет. Значит, несмотря на кажущуюся стихийность происходящего, кто-то руководил процессом. Как догадываюсь, это были те, кого не устраивал переход боспорского царства под власть понтийского царя Митридата Шестого. Через несколько дней узнаем их имена.

Дом Незиота был рядом с главным входом в акрополь, ворота в который тоже были нараспашку. Во дворе акрополя было пусто, если не считать двух солдат гарнизона, которые несли из дворца большую корзину с одеждой из дорогих тканей и серебряной посудой, а сверху лежал меч в ножнах с золотыми накладками, наверное, царский. Незиот лежал с проломленной головой и без правой кисти посреди своего двора в большой луже подсохшей крови. Над ним и над лужей роились мухи. Голый труп жены нашли в столовой. Ей перерезали горло. Судя по раздвинутым ногам, грабители были милосердны — ублажили Ифигению перед смертью. Ничего ценного в доме не осталось, а из рабов не сбежала только старуха, которая продолжала прясть в полутемной коморке, не обращая на нас внимания. Монотонный труд успокаивает нервы.

— Надо отвезти хозяев за город и похоронить, — сказал Сотад, когда мы вернулись во двор, к лошадям у коновязи.

— Мы теперь сами себе хозяева, — проинформировал я его. — Пусть мертвые хоронят мертвых, а мы займемся устройством своей судьбы.

Сотад собирался сказать еще что-то, наверное, напомнить, что мы все равно собственность наследников Незиота, но не успел, потому что телохранитель по имени Дамохар, которого я считал самым нерешительным из нас и довольным своей судьбой, всадил нож в затылок управляющего. Может быть, свел личные счеты.

— Собираюсь добраться до Феодосии по суше, а оттуда морем до Греции. Чем больше будет отряд, тем меньше шансов, что на нас нападут скифы. Так что предлагаю составить мне компанию, — произнес я.

Поскольку хозяин мертв, и никто не будет меня искать, предъявлять на меня права, можно было не прорываться в Херсонес, а добраться до Феодосии, которая сейчас входит в Боспорское царство, но там вряд ли знают, кто я такой. Это большой город, расположенный намного ближе Херсонеса. Уверен, что там можно без проблем сесть на торговый корабль, отплывающий на юг. Оставаться в Крыму и, тем более, возвращаться в Херсонес, я не хотел. Слишком неласково меня здесь встретили. Посмотрю, что сейчас творится на Средиземном море, поищу удачу там.

— Я поеду с тобой, — сказал Дамохар, после чего начал стягивать с Сотада доспехи, одежду и обувь, делая это с ловкостью профессионального солдата.

Остальные тоже согласились, но предложили сперва поживиться, набрать еды на переход, воспользовавшись всеобщим бардаком. Грех было упускать такой шанс.

— Не возражаю, — согласился я. — Здесь, в центре, всё наверняка уже разграблено, но я знаю пару мест, где можно взять добычу и пополнить наш отряд.

Первым таким местом был дом Антидия. Он находился в пригороде и вместе с дворами занимал большую площадь. Само собой, грабить его никто не решился, хотя, уверен, соседи знали, что человек богатый. Его самого и стражников, за исключением Фрасилла, в доме не было. Не удивлюсь, если узнаю, что во время нашего налета Антидий обносил чужой дом.

— Показывай, где хозяин прячет ценности, поделим поровну. Если хочешь, можешь поехать с нами в Феодосию, — предложил я стражнику.

Фрасилл согласился мигом. Может быть, из страха, что убьем. Он провел нас к сундуку в дальней темной комнате, где одного серебра было почти с талант и немного золотых монет разных царств. Заодно прихватили всю ценную посуду и оружие и забрали украшения у жены и трех дочерей. Папа купит им новые на награбленное. Тем более, что забрали мы не последнее. Наверняка что-то припрятано в тайниках, искать которые у нас не было времени.

Затем мы выпустили гладиаторов. В большой камере сидели всего двое. Гай Минуций был жив. Он искренне обрадовался мне. Или свободе.

— Без тебя здесь было скучно! — сообщил Гай и сразу согласился отправиться в Феодосию.

Один из «новичков» отказался ехать с нами, поскольку был с противоположного берега пролива, а остальные присоединились с радостью. Надо было пользоваться моментом, удирать подальше. Погибать ради того, чтобы Антидий стал еще богаче, никто не хотел. В конюшне стояли всего три лошади. На остальных трех Антидий, видимо, отправился за добычей. Недостающих мы добрали у его соседей, которые не рискнули отказать нам. В том числе вязли и двух вьючных кобыл, нагрузив их едой и вином.

После чего наведались к Бикте. Не мог я уехать просто так, не отблагодарив его, Спевсиппа и охранников, избивших меня. Сопротивление оказал только помощник купца. Бикте и Спевсиппу я снес голову лично. Остальных перебили мои соратники. В доме нашли почти сорок мин серебра. Плюс серебряная посуда, пусть и не самая изысканная. Остальное просто некуда было грузить. У каждого члена моего небольшого отряда на крупе коня был прикреплен большой узел с самым разным барахлом. Я взял только плащ из куньего меха и пару новых сапог. Хотя сейчас середина лета, помнил, что зима близко.

9

Возле перехода через Тиритакский вал мы встретили большой отряд скифов, около тысячи всадников. Пришлось ждать, когда они проедут на восточную сторону. Как догадываюсь, спешат на помощь мятежникам. По слухам царя убил скифский аманат по имени Савмак. Мальчиком он был отдан в заложники. Царь Перисад воспитывал Савмака и других скифских аманатов вместе со своими детьми. За что царя и отблагодарили. В советской школе меня учили, что это было первое восстание рабов на территории нашей страны. Видимо, у советских ученых было собственное представление о том, кто такие рабы. Стражники, охранявшие переход в Тиритакском валу, не мешали скифам, предусмотрительно спрятавшись в башне. Мы тоже отъехали метров на двести, чтобы случайно не попасть под раздачу. К счастью, кочевникам было не до нас, спешили в Пантикапей. Стража тоже не обратила внимание, даже не поинтересовались, кто мы и куда едем. И так ясно, что удираем от бардака, который творится в городе.

На Киммерийском валу мы заночевали возле башни. Соваться ночью за него побоялись. Стража предупредила, что видела по ту сторону в степи еще один отряд скифов. Вроде бы поехали в сторону Киммерика, но куда на самом деле — никто не знал, потому что следить побоялись. По светлому мы разделили добычу, захваченную в Пантикапее. С монетами все было просто. На каждого вышло почти по одиннадцать мин серебром. С посудой было сложнее, потому что прихватить весы не додумались. Делили на глаз. Мне достался большой серебряный кубок с барельефом в виде скифов, скачущих на лошадях, золотые сережки с нефритами и половина большого блюда, разрубленного топором. Поскольку одна часть блюда была чуть больше, кинули жребий. Повезло мне. Видимо, черная полоса подошла к концу.

Утром обнаружили, что исчез Фрасилл. Поскольку ничего чужого не прихватил, искать не стали. Как догадываюсь, присоединился он к нам не столько из жадности, сколько из страха, что убьем в случае отказа. Хотя, возможно, дело все-таки в жадности. Получив свою долю, прикинул, сколько еще сможет хапануть, если вернется в Пантикапей, и свалил ночью по-английски. Джентльмены — они во все века и во всех странах джентльмены.

Феодосия пока что ни в какое сравнение не идет даже с самой собой под именем Каффа. Да, по меркам этой эпохи город считается средним, потому что имеет население тысяч семь, но это на порядок меньше, чем будет, когда я ее грабил вместе с казаками. На склонах невысоких гор уже много садов с вкусными яблоками и грушами. По пути к городу мы заезжали в сады и рвали плоды с деревьев под испуганными взглядами хозяев, которые собирали урожай в корзины и ссыпали затем в арбы. Здесь уже слышали о событиях в Пантикапее и ждут, когда беда придет и в их город.

Мы сразу поехали в порт — на берег моря у крепостных стен. Пока что они высотой метров пять. Возле ворот, в башнях и на сторожевых ходах усиленные караулы. Поскольку мы не собирались заезжать в город, никто не поинтересовался, откуда и зачем приехали. На берегу стояли четыре торговые галеры, заканчивали погрузку пшеницей. Как мне рассказали, Боспорское царство опять главный поставщик зерна в греческие полисы. Египет переключился на Рим, где цены выше.

Я выбрал самую крепкую галеру, тридцатишестивесельную. Возле форштевня, по обе стороны от которого на корпусе нарисовано по большому глазу с красными зрачками, как у бешеной собаки, стоял упитанный грек в красной тунике с золотой канвой по подолу и, отчаянно жестикулируя руками, густо поросшими черными волосами, объяснял грузчикам, какие они ленивые и неблагодарные работники. Такое мог себе позволить только судовладелец. Я оторвал его от приятного времяпровождения вопросом, куда направляется?

— В Византий, — сообщил он и задал встречный вопрос: — А что?

— Пассажиров возьмешь? — ответил я вопросом на вопрос.

— Если договоримся. Я беру по десять драхм с человека, — сказал владелец галеры.

Я не знал, какие сейчас расценки на перевозку пассажиров, но в предыдущую эпоху за драхму можно было добраться до Гераклеи, от которой до Византия рукой подать, поэтому презрительно фыркнул и сказал:

— За десять драхм я до Рима доплыву!

— Плыви! Разве я тебе мешаю?! — высокомерно воскликнул он.

— Так и сделаю, — сказал я и сделал шаг к соседней галере.

— Подожди-подожди! Что вы все такие быстрые?! Ни поговорить, ни поторговаться, как следует! — более мягким тоном произнес владелец галеры. — Сколько вас человек? Все, кто с тобой? Тогда по пять драхм с головы!

— По две, — предложил я.

— Ладно, уговорил, по три! — уже совсем мило, как старому другу, молвил он.

Я не стал биться за драхму. Нам надо было убраться отсюда, как можно скорее и как можно дальше.

— Договорились, — сказал я. — Отплываешь утром?

— Да, на рассвете, не опоздайте, — ответил он.

— Мы переночуем на берегу, рядом с галерой, — сказал я. — Подскажи, где можно продать лошадей?

— На рынке, но там уже никого нет. Есть у меня знакомый барышник, могу позвать, — предложил он.

— Зови, — произнес я, догадываясь, что барышник окажется тем еще жуликом, купит лошадей за бесценок, сговорившись с владельцем галеры.

Эти лошади легко пришли, пусть легко и уйдут. Такой точки зрения придерживался, кроме меня, только Гай Минуций. Мы с ним получили за отборных жеребцов по три мины серебра — половину цены, если не меньше. Остальные отказались продавать так дешево, решили подождать утра, продать на рынке и уплыть на другой галере. Не стал их отговаривать. Для кого-то важна свобода, а кто-то готов рискнуть ей ради пары мин серебра.

10

Босфор мне кажется рекой. Может, из-за течения и малой ширины. Один мой однокурсник, русский из Баку, считал, что именно на берегах этого пролива находится земной рай, поэтому купил дом на второй линии и перевез туда семью. После чего устроился на контейнеровоз известной немецкой судоходной компании, который бегал на Стамбул. В двадцать первом веке с зарплатой капитана большого контейнеровоза крупной немецкой судоходной компании рай был везде, даже в Турции на берегу Босфора.

Наша галера неспешно скользит по проливу. Под монотонный звук барабана гребцы поднимают весла, заносят вперед, опускают в воду. Большая часть гребцов — свободные люди, работают по найму. Я сижу на баке, вижу их загорелые мускулистые спины с широкими плечами. Они откидываются назад, загребая, потом наклоняются вперед, занося весла — и так несколько часов подряд. Труд тяжелый, монотонный, рискованный, но зарабатывают раза в два больше, чем разнорабочий на берегу. За навигацию набегает столько, что можно в холе и неге провести зиму. Впрочем, эти люди и зимой не сидят без дела, подрабатывают, где получится. Я бы так не сумел. Кто на кого учился…

Бухта Золотой Рог оживленнее, чем в предыдущую эпоху, в ней больше судов. Да и Византий разросся. Еще не Афины, но уже не захудалый городишко на краю Ойкумены. Он уже начинает напоминать столицу восточной части Римской империи, которую историки назовут в честь этого города Византийской.

Стоило нам приткнуться к берегу, как появился таможенник. Пока он разбирался с хозяином галеры, мы с Гаем Публием Минуцием взяли свое барахлишко и сошли на каменистый берег с клочками бледно-желтой, выгоревшей травы. Собираемся отдохнуть здесь денек-другой, после чего отправимся в Рим. Наступило время, когда все дороги ведут туда.

— Всё, здесь нам не страшны боспорские рабовладельцы! Эта территория под охраной Римской республики! — радостно и торжественно объявил Гай. — Пошли к Марию, — зовет он, уверенно направляясь к ближним городским воротам.

Марий — это его приятель, который служит в местном римском гарнизоне. Византий сейчас находится под покровительством Рима. То есть, на языке двадцать первого века римляне крышуют аборигенов, введя в полис смотрящего с шоблой. Десяток представителей этой шоблы стоит у ворот в роли стражников. На римлян они не похожи, потому что почти все рыжие или светло-русые и довольно высокого роста.

Как мне сказал Гай Публий Минуций, во вспомогательных частях служат в основном перегрины — жители республики, не имеющие гражданства. В частности в Византии это галаты, захватившие эти и соседние земли на противоположном берегу пролива в то время, пока я отсутствовал. Один из гладиаторов Антидия был галатом. Язык, на котором он говорил, напомнил мне кельтский. Скорее всего, галаты или, как их еще называют, галлы — кельтское племя. Аборигены с радостью поступали на службу в римскую армию, потому что за не слишком хлопотный труд получали пусть и в три раза меньше, чем римский легионер, но достойную по местным меркам зарплату в триста сестерциев (серебряная монета весом чуть более грамма, то есть четверть аттической драхмы) в год, примерно половина которых уходила на оплату еды, оружия и доспехов, и такую же одноразовую годовую выплату при зачислении, имели некоторые права гражданина Римской республики, а через двадцать пять лет становились полноправными гражданами и владельцами земельного надела, который модно сдать в аренду и жить припеваючи. В отличие от греческих метеков они были самостоятельны юридически, не нуждались в покровительства патрона из полноправных граждан, но, по словам моего бывшего сокамерника, суды при рассмотрении тяжб между гражданином и перегрином выносили решение, исходя не из норм права, а из здравого смысла и справедливости. А что может быть для римлянина справедливее победы гражданина над варваром?!

На головах у стражников круглые кожаные шлемы на железной основе, напоминающие немного вытянутый котелок с наушниками и называемые галеа. Одеты в длинные шерстяные накидки сагума, поверх которых лорика — доспех из кожаных полос внахлест. Обуты в калиги — сандалии с шипами в толстой подошве, из-за чего напомнили мне футбольные бутсы. Вооружены копьем длиной метр восемьдесят, гладиусом, висящим на портупее справа, и ножом, подвешенным к ремню слева. Как мне рассказал Гай Минуций, офицеры носят оружие наоборот — гладиус слева и кинжал справа, а еще алый плащ с пурпурной каймой. Щиты стражников, выгнутые, неправильной овальной формы, деревянные с кожаным верхом, усиленным железными полосами вверху и внизу, без номера легиона, но с нарисованной волчьей мордой в том месте, где должен был бы быть умбон, стояли у стены в ряд, словно товар на продажу.

Один из стражников, самый рослый, преградил нам путь и сказал на корявом греческом языке:

— С оружием в город нельзя.

— Я — гражданин Рима! — важно заявил Гай Публий Минуций.

— Здесь не Рим, здесь Византий, — спокойно уточнил верзила.

— Я служу в Пятом легионе! — еще надменнее поставил в известность мой попутчик.

— А где твои калиги? — поинтересовался стражник.

— Сняли, когда взяли меня в плен, — признался Гай.

— И где это случилось? — продолжил допрос верзила.

— Какое тебе дело?! — возмутился мой попутчик. — У вас тут служит в римской манипуле деканом Марий Пинарий. Позови его. Он расскажет тебе, кто я и откуда.

— Это толстый такой? — спросил стражник.

— Если Марий толстый, тогда мы с тобой и вовсе не должны в ворота пролезать! — насмешливо бросил Гай Публий Минуций.

— Точно, худей его во всей манипуле не найдешь, — согласился верзила. — Ладно, проходите. Только, если что, не говорите, что зашли через наши ворота.

— Само собой! Как будто я службы не знаю! — произнес Гай.

Манипула располагалась в казарме возле северных ворот Византия, так что нам пришлось пересечь весь город. Удивился количеству трехэтажных домов, особенно в центре. Видимо, Византию на роду написано тянуться к небу. Здание казармы было двухэтажным и явно великоватым на двести человек и имело одноэтажную пристройку, в которой жили оба центуриона, старший и младший, и оба опциона, их помощники. Два легионера стояли на посту у открытых широких ворот. От солдат из вспомогательного войско, охранявших ворота, они отличались только кольчугой у одного из легионеров, более зрелого. Номера легиона на щитах тоже не было. Видимо, эта фишка появится позже, а сейчас вместо нее был нарисован пегас. Что именно символизировал крылатый конь — Гай Публий Минуций не знал. Остальные легионеры занимались своими делами на территории большого двора, огражденного трехметровой каменной стеной: один штопал порванную тунику, другой точил гладиус, третий лудил медный котел, четвертый плел корзину из ивовых прутьев… В римской армии военнослужащие в свободное время могли заниматься подсобными промыслами, зарабатывать на масло к куску солдатского хлеба.

Внутрь нас не пустили, хотя Гай Публий Минуций убеждал часовых, что он такой же легионер, как и они. Пришлось нам подождать минут двадцать, пока позовут декана (десятника) Мария Пинария. Он, действительно, был худ, как щепка, но при этом производил впечатление человека сильного не только духом, но и физически. Я всегда опасался таких людей, хотя среди них редко встречаются подонки. Кстати, разговор шел на латыни, которую я научился понимать, после интенсивного общения с Гаем Публием Минуцием. При моем знании романских языков это было не сложно. Тем более, что латынь — один из самых легких для изучения языков.

— А говорили, что ты погиб! — первым делом воскликнул Марий Пинарий, увидев моего попутчика.

— Не дождешься! — насмешливо кинул Гай. — Мать меня научила в детстве, что надо давать людям в долг, и пока будут должники, не умрешь.

— Значит, мне на надо возвращать долг, чтобы ты не умер?! — ехидно поинтересовался декан.

— Надо, но можешь не весь, придержи пару ассов! — в тон ему ответил Гай Публий Минуций.

Асс — римская бронзовая (смесь меди, олова и свинца) монета с Янусом на аверсе и номиналом, корабельным носом и надписью «ROMA» на реверсе. Рома — это, как я понял из рассказов Гая Публия Минуция, имя богини, олицетворяющей Римскую республику. Были более мелкие медные монеты в половину (семис с головой бога Сатурна), треть (триенс с головой богини Миневры), четверть (квадранс с головой полубога Геркулеса), одну шестую (секстанс с головой бога Меркурия) и двенадцатую (унция с головой богини Ромы) часть асса и более крупные в два, три, пять и десять ассов, у которых, кроме веса, разными была только цифра номинала. Шестнадцать ассов составляют сейчас денарий, хотя раньше, что видно по названию, хватало десяти. Денарий делали из серебра. Весил примерно, как греческая драхма. На аверсе изображена голова богини Ромы, на реверсе — братья-близнецы Диоскуры на лошадях и номинал — римская цифра «десять». Серебряными были еще половина и четверть динария, которые назывались квинарий и сестерций и отличались, кроме веса, цифрой номинала — «пять» и «два и буква S (семис)». Самое забавное, что сестерций считался равным четырем ассам, а не четверти денария. Золотые монеты были трех номиналов, причем, чтобы, наверное, позлить мою логику, обозначался он не в денариях, а в сестерциях — двадцать (чуть больше грамма золота), сорок и шестьдесят. Оформлены были одинаково — на аверсе голова бога Марса и номинал римскими цифрами, на реверсе — орел на молнии и надпись «ROMA». Воспринимались золотые монеты не столько, как деньги, сколько, как товарное золото. В общем, главной монетой был сестерций, почти все цены были номинированы в нем. Денарий воспринимался римлянами, скорее, как счетная единица, но пользовался уважением в дальних провинциях.

— Пойдем, отдам долг. Мы вчера получили деньги, — сказал Марий Пинарий.

— Давай мы лучше оставим у тебя вещи и вместе отправимся в ближайший трактир, где и пропьем твой долг, — предложил мой попутчик.

— Не возражаю, — быстро согласился декан.

Жил он в большой комнате на первом этаже, где стояло двадцать деревянных кроватей, по пять у длинной стены и проход посередине. Вещи мы сложили под его кроватью. Как меня предупредил Гай Публий Минуций, с ворами в римской армии расправляются быстро и беспощадно — прогоняли сквозь строй сослуживцев, вооруженных дубинками, но всякое может случиться, поэтому монеты и мелкие ценные вещи лучше носить с собой в кошеле или, что еще лучше, в потайном кармане ремня.

11

Вот что остается неизменным во все времена и во всех странах, так это распивочные, как бы ни назывались. Разве что сейчас нет плотного облака табачного дыма, потому что в этом плане все нынешнее население ведет здоровый образ жизни — абсолютно не курит. Тяжелые дубовые столы, которые трудно перевернуть, тяжелые длинные лавки, которые трудно поднять и применить в драке, дешевая толстостенная посуда, обязательно щербатая, заплеванный и залитый напитками пол и вонь перегара, кислятины и еще чего-то, не поддающегося определению потому, наверное, что состоит их множества неприятных запахов. Вино нам подали неразбавленное. Точнее, уже было разбавлено в пифосе, поэтому мы и не стали доливать в него воду, тем более, что она в Византии во все времена не лучшего качества.

— Собираешься вернуться на службу? — спросил Марий Пинарий своего заимодавца после того, как тот поведал о своих приключениях в Боспорском царстве.

— Пока деньги не кончатся — вряд ли, — заявил Гай Публий Минуций. — Хочу домой наведаться, родню повидать, гульнуть с друзьями детства.

— Тоже неплохо, — поддержал декан. — Но если бы ты сейчас вернулся в легион, тебе бы зачли в срок службы годы в плену.

Легионеры служили шестнадцать лет, получая десять ассов в день (чуть более девятисот сестерциев в год), после чего им вручали выходное пособие в размере годовой зарплаты и земельный участок неподалеку от того места, где служили, обычно на недавно покоренных землях. Поскольку новобранцев набирали в одно время и для определенного легиона, на дембель уцелевшие уходили одновременно и получали землю в одном месте, образуя источник романизации на оккупированной территории. В частности так будет романизирована будущая Румыния, где проходила граница со «скифами».

— Если я вернусь в легион через несколько месяцев, то и они будут мне засчитаны, как служба, — хитро улыбаясь, сказал Гай, вновь наполнив наши глиняные толстостенные чаши.

— Тоже верно, — согласился с ним Марий, сделал два больших глотка из своей и предупредил: — Только смотри, как бы тебя не обвинили в дезертирстве.

— Кому я нужен?! — отмахнулся Гай Публий Минуций.

— Как раз ненужных чаще всего и наказывают, — поделился жизненным опытом декан.

— Попробую в Риме устроиться в преторианскую гвардию. Есть там у меня одни знакомый, — поделился планами мой посиделец. — Они получают в два раза больше и служба легче.

— Их всего три когорты, туда просто так не протиснешься, — возразил Марий Пинарий.

— У меня теперь есть деньги, чтобы не просто так, — сообщил Гай и, решив, видимо, поменять тему разговора, спросил: — Не знаешь, как поживает моя Олимпия?

— Она теперь с опционом Луцием Плавтием из второй когорты, которая стоит в Перинфе. Вроде бы родила ему бастарда, — рассказал декан.

Легионерам запрещено вступать в брак, но сожительствовать и производить незаконнорожденных мог каждый.

— Она всегда была ветреной шлюхой! — с кривой улыбкой отреагировал мой бывший сокамерник, который во время нашей совместной отсидки все уши мне прожужжал этой Олимпией, любовь к которой, как и к другим падшим женщинам, ему была привита с рождения.

Как ни странно, посиделки наши закончились без обязательной драки. Нет, драка в забегаловке все-таки была, но мы в ней не участвовали, потому что мерились силами два местных пролетария. Военные во все времена смотрят на штатских, как на убогих, которым не выпало счастье ходить строем, поэтому в драку не вмешивались.

Переночевали в казарме манипулы. Вместе с Марием Пинарием нас пропустили во двор без вопросов. Места выделили на втором этаже в большой комнате, где так же вдоль стен располагались кровати, только не односпальные, а две общие, каждая на десять человек. На деревянные настилы была положена солома, которую накрыли солдатскими палатками, изготовленными из толстой просмоленной ткани, а сверху положили одеяла. Каждому римскому легионеру полагалось одеяло, которое нес на горбу или ехало за ним в обозе вместе с палаткой его контуберния — наименьшего подразделения римской армии из десяти человек под командованием декана. Они ночевали на привалах в одной палатке, поэтому слово «контуберний» можно перевести, как «живущие в одном доме» или «сопалаточники». В десятой контубернии второй центурии не хватало половины личного состава, поэтому половина кровати была свободна. На ней мы с Гаем Минуцием и проспали, как убитые, до утра.

В порту стояло много торговых галер под погрузкой или выгрузкой. По совету Мария Пинария мы сразу пошли к тем, которые грузились овечьей шерстью. Многочисленному и постоянно растущему населению Рима требовалось много одежды, а предпочитали римляне изготовленную из шерсти. Как ни странно, льняные, хлопковые и даже шелковые ткани были у них пока что не в моде, причем последние не только из-за очень высокой цены, а в первую очередь потому, что были тонки, плотно облегали тело и просвечивались, вызывая пошлые мысли у других. В общем, нельзя издеваться над согражданами, поэтому носи то же, что и все.

Я выбрал небольшую крепкую двадцативосьмивесельную галеру, погрузкой шерсти в которую руководил плотный семит невысокого роста с непропорционально большой головой.

— На Рим грузишься? — спросил я семита на финикийском языке.

— Да, — подтвердил он, после чего посмотрел на меня так, будто я был заговорившей вдруг статуей, и спросил после паузы: — Ты откуда?

— Из Гипербореи, — ответил я. — Это далеко-далеко на севере.

— А где выучил наш язык? — поинтересовался финикиец.

— Ваши моряки приплывали, — ответил я и спросил сам: — Сколько возьмешь за проезд до Рима с меня и моего друга?