Перегрин

— Обычно беру по пятьдесят сестерциев, но вам скину по пять за знание языка, — сказал он и полюбопытствовал: — А зачем наши моряки приплывали? За оловом?

— Да, — подтвердил я.

Пусть думает, что Гиперборея находится на острове Британия, иначе задолбает меня вопросами, а мне внапряг уже сочинять информацию о своей вымышленной родине.

12

Остия — ворота в Рим. Расположен город в устье Тибра, о чем и говорит его название (остия — устье на латыни). На рейде множество морских судов — современных вариантов финикийского «круглого» корабля. Это одномачтовики длиной двадцать пять-тридцать метров, шириной семь-десять, осадкой два-три метра и грузоподъемностью двести-триста тонн. На мачте выше прямого паруса два треугольных, напоминающих лиселя, чего в предыдущую эпоху не было. Впереди на задранном вверх бушприте еще одно нововведение — небольшой прямой парус, артемон, который позволял идти против ветра. Теперь буду знать, когда примерно его придумали. Руля все еще нет, вместо него пара сочлененных над палубой рулевых весел, которые крепились на кринолинах — кормовых балконах. В кормовой части на палубе небольшая надстройка, типа ходовой рубки. Там располагались каюты капитана и богатых пассажиров. Бедняки путешествовали на открытой палубе. Корма круто загнутая с акростолем в виде рыбьего или скорпионьего хвоста, лебединой головы, завитка раковины… У некоторых судов железные якорь-цепи без контрфорсов, но преобладают все-таки пеньковые канаты. Разгружаются «круглые» суда у каменных или деревянных причалов, сооруженных на берегу реки. Рядом с причалами впритык стоят каменные склады, заполненные товарами, привезенными по морю, которые на речных судах или гужевом транспорте отправят в Рим. У многих, кроме высокого, метров пять-восемь, первого производственного этажа, имеется жилые второй и даже третий. Обратной стороной склады выходят на главную улицу города, мощеную, шириной метров девять и длиной километра два. Напротив складов стоят такие же высокие, в четыре-пять этажей дома, которые называют инсулами, сложенные из известкового туфа и кирпича, обожженного (нижние этажи) и сырцового (верхние). На первом этаже обычно расположены лавки, на остальных — съемные квартиры. Иногда между инсулами попадается храм какому-нибудь из многочисленных богов римского пантеона и кажется мелкой комнатной шавкой среди крупных уличных псов. На холме в черте города стоит каструм — прямоугольный военный лагерь, защищенный рвом и валом с частоколом из дубовых бревен и деревянными башнями, угловыми и надвратными. Обычно с каструма и начинаются римские города на захваченных территориях. Возле него селятся аборигены, завязанные на обслуживание римских вояк, потом рядом раздают земли ветеранам, которые берут в жены местных женщин, оставшихся без женихов, погибших от римских мечей — и вот он новый город.

Из Остии за два асса с носа мы вместе с еще двенадцатью пассажирами на восьмивесельной лодке доплыли до Рима. Всю дорогу Гай Публий Минуций выступал в роли бесплатного гида. Он знал подноготную обитателей каждой богатой виллы, мимо которой мы проплывали. Судя по его рассказам, жизнь римских патрициев полна подлых нежданчиков, роковых страстей и прочих атрибутов мыльной оперы. В общем, патриции тоже плачут. Порой навзрыд.

Мы высадились ниже каменного моста, возле Тройных ворот, к которым вела Остийская дорога. Свое название ворота получили потому, что было три арочных прохода: посередине широкий для транспорта, а по бокам два узких для пешеходов, которые строго соблюдали правила правостороннего движения. Впрочем, стражники древками коротких копий напоминали эти правила забывчивым. Ворота были в крепостной стене высотой метров десять, сложенной из туфа. Часть такой же стены я видел в двадцать первом веке у вокзала Термини. С тех пор она почти не изменилась. Туф легок в обработке, но выветривается и размывается плохо. Через каждые пятьдесят-шестьдесят метров стену делили на куртины прямоугольные башни высотой метров пятнадцать, ни одна из которых не доживет до моего предыдущего (или будущего?!) визита. Возле ворот стояли, сидели и лежали толпы нищих, изображавших калек и юродивых. Я не сразу понял, почему они считают это место хлебным, пока не увидел, что почти каждый из приплывших что-нибудь подавал нищим, радуясь, наверное, благополучному возвращению домой или прибытию в Город. Римляне именно так называют свою столицу, скромно и просто. Подал нищим и Гай Публий Минуций, распределив с полсотни бронзовых ассов, благодаря чему на несколько минут прослыл самым богатым и щедрым гражданином не только Города, но и Республики. Свою страну римляне называют тоже скромно и просто. Через ворота нас пропустили без вопросов, несмотря на то, что у моего попутчика на портупее висел гладиус в ножнах, а на плече был мешок, из которого выглядывали рукоятка моей сабли и мой лук со стрелами в сагайдаке. Наметанный глаз стражников сразу определил, что передними гражданин Города. Именно Города, потому что гражданам Республики вход в него с оружием запрещен.

За воротами начинался Бычий рынок. Видимо, раньше здесь торговали скотом, но сейчас все было застроено инсулами и храмами. Один из храмов, посвященный Геркулесу, показался мне знакомым. Может быть, доживет до двадцать первого века и вновь предстанет предо мной. Все остальное было непохоже на что, что я здесь видел когда-то в будущем. Чему не сильно удивился. Отсутствие впечатливших меня когда-то Ватикана, виллы Боргезе и фонтана Треви подразумевалось, а вот в то, что до сих пор нет Колизея, я поверил не сразу. Почему-то не сомневался, что амфитеатр уже сооружен, и увижу его, такой высокий и величественный, как только пройду городские ворота, и крепостные стены не будут закрывать обзор. Увы, из высоких зданий разглядел я только инсулы в пять-шесть этажей, которых было очень много, стояли впритык, и кривые улочки между некоторыми были так узки, что, вытянув в окно руку, можно было пожать руку живущего напротив.

— А где проводятся бои гладиаторов? — спросил я.

— В смысле, поминальные бои? — уточнил Гай, которому я во время отсидки объяснил значение слова «гладиатор», но, как сейчас понял, зря потратил время. — Да где угодно, только плати!

Расталкивая прохожих, мы пошли к Овощному рынку, где возле храма Януса проживала мать моего попутчика. Как ни странно, мне показалось, что сейчас в Риме проживает больше людей, чем в двадцать первом веке. Впечатление многолюдности возникало из-за толчеи на улицах. Давно у меня не возникало чувство, что я в московском метро в час пик. Рим исправил этот недочет. По словам моего гида, в Городе сейчас полмиллиона жителей. Поскольку Гай Публий Минуций считать умеет только до десяти, я сразу поверил ему.

Одеты жители Рима были по-разному, но почти вся одежда шерстяная. Кое-кто из мужчин носил тогу, запретную для иностранцев. Это кусок ткани длинной метров пять-шесть, которым обматывали тело, образуя каскады складок. Без посторонней помощи такое не соорудишь, поэтому носили тоги в основном богачи, должностные лица при исполнении обязанностей и жрецы. У последних спереди была ярко-красная полоса и по подолу пурпурная кайма. Большая часть населения предпочитала тунику. Мужчины носили с короткими рукавами и длиной до колена, женщина — с длинными и по щиколотку. Мужскими считались белый (для богатых), коричневый и черный (для бедных) цвета, а женскими — зеленый и желтый, а для совсем бедных был светло-коричневый. Если особа мужского пола надевала зеленую тунику с длинными рукавами, то все понимали, с кем имеют дело. Что забавно, римляне делили людей на активных и пассивных и, не зависимо от пола, первых считали мужчинами, а вторых — женщинами. Всадники (местное дворянство) спереди на тунике имели одну или две красные вертикальные полосы шириной сантиметра три, а сенаторы — шириной сантиметров десять. У крутых пацанов во все времена заведено носить спереди на видном месте что-нибудь яркое, заметное издали, чтобы их заранее боялись и не думали напасть. Головные уборы не в моде. Их заменяют капюшоны, накидки или сеточки, а то и просто полоски ткани, скрепляющая волосы. Последние — привилегия замужних женщин. Беднота вся босая, а кто побогаче носит сандалии разной формы, каждая из которых имеет свое название. Много украшений, причем порой из обычного железа. Особая тяга к браслетам, которые носят не только ниже, но и выше локтя, и даже на ногах. От богатых дам сильно шибает духами, удушливо-сладкими. Почти все старые женщины набелены, нарумянены, с черными бровями и ресницами и зелеными или синими тенями вокруг глаз и даже на висках. Молодые красились не так жестоко, но иногда встречались очень экстравагантные варианты.

Мать Гая Публия Минуция по имени Цецилия была бандершей — содержательницей борделя. Выглядела она настоящей развалиной, даже несмотря на толстый слой косметики на лице, поэтому забросила любимую профессию и поднялась по социальной лестнице. Она в парике из обесцвеченных волос сидела на трехногой табуретке у входа в свое заведение, которое располагалось на первом этаже пятиэтажной инсулы. По другую сторону от входной двери стоял каменный член высотой с метр, выкрашенный в красный цвет. Волосы Цецилии были перехвачены черной повязкой, как у уважаемой матроны-вдовы. Поверх желтой туники повязан зеленый передник. На ногах сандалии. Сына опознала не сразу.

— Заходите, господа легионеры! — сперва пригласила она. — Самые красивые и опытные девочки ждут вас!

— Здравствуй, мам! — поприветствовал ее Гай Публий Минуций.

Цецилия долго разглядывала сына, будто сомнительную монету, которую ей пытается втюхать плутоватый клиент, после чего произнесла удивленно:

— Тебя еще не убили, паршивец?!

— Как видишь, нет! — весело ответил он. — Твои уроки выживания пригодились!

— Денег не дам, не надейся! — сразу предупредила она.

— Не беспокойся, у меня есть деньги, — произнес Гай. — Нам с другом надо пожить несколько дней, пока решим свои дела.

— Хорошо, занимайте дальнюю комнату, — разрешали Цецилия. — Мерзавка, которая работала в ней, сбежала с варваром. Как только найду ей замену, сразу выгоню вас.

— И на том спасибо! — беззаботно ответил сын и, жестом пригласив меня следовать за ним, зашел в бордель.

В полутемной прихожей на длинной лавке сидели три невзрачные девицы лет пятнадцати-шестнадцати в туниках из тонкой, полупрозрачной, белой, льняной ткани, ниже сисек перехваченных красной лентой, завязанной на спине на бант. Все три в светло-русых париках и босые. Проституткам запрещено носить обувь. Полумрак скрывал их недостатки. Судя по простецким лицам, сбежали из деревни в город за красивой жизнью. Наверное, надеются подзаработать на покупку своей земли и вернуться. Здесь они в хороший день получают больше, чем в деревне за месяц. Только вот проституция — путь в одну сторону, редко кому удается выгрести против течения. Они слышали разговор сына с матерью, поняли, что мы не клиенты, поэтому продолжили болтать, не обращая на нас внимание. Обсуждали цены на зерно, которые полезли вверх из-за засухи на Аппенинском полуострове. Можно вывезти девушку из деревни, но нельзя вывезти деревню из девушки. Напротив их лавки были четыре входа в комнаты, завешенные прямоугольными отрезами темной плотной материи. Слева от проституток был вход в еще одно помещение с закрытой деревянной дверью, наверное, рабочий кабинет и спальня бандерши.

— А ну, встали, крошки! — шутливо гаркнул на них Гай Публий Минуций.

Девушки быстро поднялись, пряча за искусственными улыбками оторопь: всё-таки сын хозяйки, мало ли что?!

— Посмотрим, чем вы богаты, — произнес он и, по очереди оттянув у девушек ворот туники, заглянул и оценил сиськи. — Ты мне нравишься! — сказал он средней, шлепнув ее по заднице, после чего обратился ко мне: — Какую из оставшихся возьмешь? Я заплачу.

Я показал на крайнюю слева, которая, услышав про оплату, заулыбалась искренне.

— Сейчас мы положим вещи и вернемся, — сказал мой друг.

В этот момент в прихожую ввалилась Цецилия и заорала с порога:

— Ты чего тут раскомандовался?! Они на работе!

— Я их нанимаю, — сообщил сын и протянул ей сестерций: — Возьми и заткнись!

— Так бы сразу и сказал, — подобревшим тоном произнесла мать, спрятала серебряную монету в кожаный кошель, висевший под передником, и ушла на улицу ловить клиентов.

В дальней комнате — узкой прямоугольной коморке метра два с половиной на два, в которую свет попадал из полутемной прихожей — помешалась лишь кровать и табуретка с перевернутыми вверх дном тазиком и кувшином для подмывания.

— Не патрицианские вилла, конечно, но все равно лучше нашей камеры у Антидия, — сделал вывод Гай, швырнув свои вещи на кровать.

С ним трудно было не согласиться. Я положил свою ношу рядом с его, после чего мы пошли расслабляться.

Комната, в которой меня принимали, ничем не отличалась от соседней, разве что на выступе стены горел глиняный светильник, заправленный оливковым маслом. Проститутка встала на кровати в коленно-локтевую позу, рассчитанную не изголодавшегося солдата: подходи и властвуй! Подтянув к банту подол туники, оголила выпуклые ягодицы и промежность, выбритую и выкрашенную в красный цвет. В этой позе девушка была так похожа на краснозадую мартышку, что я с трудом сдержал смех. Почувствовав, что у меня пропало желание, обернулась и посмотрела испуганно. Наверное, боялась, что останется без заработка, а то и по морде схлопочет от клиента, а потом и от бандерши.

— Разденься и ляг на спину, — предложил я. — Или у вас так не принято?

— Как скажешь, но вообще-то не разрешено раздеваться, — покорно согласилась она, снимая парик, а потом развязав бант и стянув через голову тунику.

Кем не разрешено, законом или хозяйкой, она не уточнила. Волосы у девушки были, скорее всего, темно-каштановыми, но при тусклом свете казались черными. Тело с узкими плечами и выпирающими ключицами, ребрами и тазовыми костями. Складывалось впечатление, что какие-никакие запасы жира у нее были только в ягодицах.

— Как тебя зовут? — спросил я, раздевшись и ложась рядом с ней.

— Полла, — тихо ответила проститутка.

Под вскрики и стоны, которые издавал Гай Публий Минуций в соседней комнате, отделенной от нашей тонкой стеной из сырцового кирпича, я принялся неспешно и со знанием дела ласкать девушку, которая сперва напряглась, непривычная, видимо, к такому обращению, а потом расслабилась, поплыла за мной. Заведя ее до такого состояния, что тихо скулила от нетерпения, аккуратно вошел в Поллу, мокрую и горячую. Стонала и вскрикивала она громче Гая. Поначалу с удивлением, что может получать столько удовольствия, потом бездумно, подчиняясь эмоциям. Кончила раньше меня, продолжая содрогаться всем телом и скрести ногтями мою спину, даже после того, как я удовлетворился и затих. Когда я лег рядом на спину, перевернулась на бок, прижалась ко мне и, тихо то ли хихикая, то ли всхлипывая, принялась целовать мое плечо, а потом тыльную сторону ладони. Подозреваю, что испортил ей профессиональную карму. Проститутка должна быть фригидной, иначе перестанет работать.

— Что ты с ней делал, что она так орала?! — удивился Гай Публий Минуций, когда я вернулся в предоставленную нам комнату, где на выступе стены уже чадил глиняный светильник.

— То же, что и остальные, только лучше, — ответил я.

— Мать сказала, что с такими способностями ты не пропадешь в Риме! — поделился он.

— Если останусь здесь, — сказал я.

Отвык от многолюдья и суеты больших городов. Мне бы гавань потише, где не надо толкаться локтями с утра до вечера.

13

Я стою на узкой кривой улочке, сбегающей по склону холма Эсквилина к Римскому форуму. Впереди проход перекрыт столпившимися зеваками, которые наблюдают, как отец дерется с дочерью. Поскольку глава семейства жидковат, а девица довольно крупная, несмотря на свои лет тринадцать-четырнадцать, представление обещает быть продолжительным. Никто не вмешивается, потому что отец вправе делать со своими детьми, что хочет, даже убить. Родившегося ребенка отец может признать или не признать и умертвить или продать кому угодно. Так повелось с основателей города Ромула и Рема, отец которых бог Марс не признал сыновей, разрешил бросить их в Тибр. Из реплик зевак я понял, что дочка не захотела выходить замуж за того, кого ей нашли родители, загуляла с другим. Как ни странно, женщины были на стороне отца, требовали жестоко наказать ослушницу родительской воли, а мужчины поддерживали дочь, предлагали оторвать у родителя то, чем он ее породил, видимо, опасаясь, что тем же и убьет.

Оказался я в этом месте случайно. У меня хорошая пространственная ориентация и память на местность, но в Риме это помогает слабо. Каждый день я умудряюсь заблудиться на узких кривых улочках без названий и номеров домов, похожих одна на другую не только внешне, но и вонью, как бы выходящей из стен и брусчатки. Выручает то, что все дороги ведут на форумы, как римляне называют рыночные площади. Вот и сейчас я пытаюсь спуститься на самый главный из них — Римский. На этом форуме в храме Сатурна находится городская сокровищница, в храме Юноны чеканят деньги, а возле базилик Порция, Семпрония и Эмилия постоянно проходят собрания горожан или судебные процессы. Сутяжничество — главное римское хобби, которое позже переймут пиндосы и доведут до абсурда. Желающий обратить на себя внимание юноша из приличной римской семьи должен найти известного государственного деятеля и засудить его за что угодно, чтобы самому стать чиновником и потенциальной жертвой. Главным доказательством вины или невиновности являются ораторские способности: кто красивее выскажется, тот и победит в суде. Послушал я несколько судебных процессов. Должен признать, что умение красиво болтать римляне довели до уровня искусства.

Драка закончилась внезапно. Отец таки сумел схватить свое рослое дитяте за волосы. Она сделать с ним то же и замереть в клинче, как часто бывает у дерущихся баб, не смогла, поскольку его череп был гол, как колено. Процесс стал односторонним — дочка выгребала до тех пор, пока не заревела во весь голос. После чего ее, согнутую и униженную, отвели в дом. Зеваки сразу рассосались, на улице осталась всего пара человек. Видимо, все остальные были жильцами двух шестиэтажных инсул, на улочке между которыми и происходил воспитательный процесс.

Я спустился на Римский форум, прошел межу двумя рядами меняльных лавок, подумав, что любой нумизмат из двадцать первого века отдал бы всё, чтобы оказаться здесь и выменять монеты самых разных стран и эпох. Иногда попадались монеты, о которых даже прожженные менялы не могли сказать ничего, кроме предполагаемого металла и веса. В базиликах закончились суды и совещания, но народ продолжил болтать, стоя просто так или в очереди к цирюльникам, большинство из которых работало прямо на улице под открытым небом. Клиент садился на трехногую табуретку, обычно хлипкую, чтобы сразу развалилась, если решит «отблагодарить» ею мастера. Цирюльник обматывал вокруг шеи кусок ткани, грязной за редким исключением, вручал клиенту бронзовое зеркало, чтобы тот имел возможность контролировать процесс, после чего приступал к делу. У римлян сейчас в моде безволосые лица и тела. Волосы удаляют бритвами, пинцетами и специальной смолой, которую намазывают на тело, а потом срывают вместе с растительностью. Гай Публий Минуций, подвергший себя такой процедуре на второй день после приезда, сказал, что смола лучше, чем пинцет, но болезненней бритвы. Кожу на обработанных местах потом натирали пемзой. Волосы на голове завивали и подкрашивали. Демонстрировать седину считается неприличным. Мужской маникюр в порядке вещей.

Особенно много цирюльников возле бань. Они здесь разные, на любой вкус и кошелек. Вход в самые дешевые, смешанные, стоит квадранс (четверть сестерция). Более дорогие были отдельно для мужчин и женщин, а в самых дорогих мылись малыми группами, иногда в одиночку. Греческие термы встречаются пока что только в частных домах у выходцев из этой страны или грекофилов. Одежду сдавали на хранение специальным людям за отдельную плату. Те, кто побогаче, приходили с рабами, которые и стерегли вещички хозяев. Кстати, у многих рабов металлические ошейники, на которых написано имя и адрес владельца, а иногда и сумма вознаграждения за поимку и возвращение сбежавшего.

Я иду к хлебопекарням, которых здесь десятка два. Основных сортов хлеба три: белый пшеничный из мелкой муки, белый пшеничный из муки грубого помола и черный, народный — из муки грубого помола с отрубями. Как ни странно, лучшим считается второй, хотя самый дорогой первый. Третий — для бедняков. Для самых бедных и рабов — из ячменной, просяной и даже каштановой муки с отрубями. Я покупаю в окошке, которое ведет в пекарню, у булочника, выпачканного в муке, хлеб второго сорта — большой, горячий каравай с хрустящей корочкой. Иду дальше к харчевням, часть из которых — железный или каменный ящик с горящими древесными углями, над которыми на решетке запекается мясо или рыба. Можешь купить готовое, можешь выбрать полуфабрикат, оценив его свежесть и принадлежность, потому что запросто могут подсунуть тухлятину или, что веселее, собачатину, кошатину или крысятину, после чего понравившееся приготовят при тебе. Я выбираю кусок свежей жирной говядины, плачу за него, после чего, отламывая от каравая кусочки свежей, хрустящей, вкуснейшей корочки и поедая их, жду, когда повар запечет. Бродячий виноторговец с большим бурдюком за спиной наливает мне за секстанс красного вина в свою старую, щербатую, глиняную кружку емкостью с пол-литра, после чего идет искать следующего клиента. Пустую кружку я оставлю повару, а тот передаст хозяину. Они тут помогают друг другу, если не являются конкурентами. В противном случае можно к еде получить и бесплатное зрелище, как я однажды наблюдал бой двух виноторговцев, которые дуэльным оружием избрали свои бурдюки. Проиграл тот, у которого лопнул бурдюк и вылилось содержимое, потому что удары его потеряли вес в прямом и переносном смысле.

Поев, иду к лупанарию, как здесь называются бордели, чтоб предаться послеобеденному сну. Сиеста — это святое даже для рабов. Все прекращают работать и, толкаясь локтями, быстро расходятся по своим ложам. В нашей комнате пусто. Гай Публий Минуций пропадает по своим делам. Звал меня с собой, но мне надоели его попойки с корешами-преторианцами, у которых разговоры только о деньгах, выпивке и драках. Я уже и так знаю, кто самый сильный кулачный боец в преторианской гвардии и сколько зубов он выбивает одним ударом — все, что есть во рту противника. Встречаться с ним у меня нет желания, потому что без зубов жизнь превращается в жвачку.

В комнату заглядывает Полла, приглашает, смущаясь, что при ее профессии кажется нонсенсом:

— Пошли ко мне. Цецилия не против. Клиентов все равно не будет до конца сиесты.

Я иду вслед за девушкой в ее комнату, а ведь раньше брезговал проститутками. Видимо, пребывание в рабстве сильно пошатнуло мои моральные принципы.

Полла, попривыкнув к новым наслаждениям, занимается теперь любовью, как и положено крестьянке — собирает все колоски и даже зернышки, чтобы ни одно не пропало зря. Мне начинает казаться, что проститутка из нас двоих я, только непонятно, как со мной расплачиваются. От этих мыслей у меня появляется сильное желание закурить сигарету. К счастью, Колумб родится не скоро, а самому переться за табаком в Америку по облому, хотя было бы интересно посмотреть, что сейчас творится на территориях будущих империй инков и майя.

В лупанарий шумно вваливается Гай Публий Минуций. Он не умеет жить тихо и спокойно.

— Варвар, выходи! Я знаю, что ты не спишь! — шутливо кричит он.

Варваром он называет меня, когда хочет сообщить что-то приятное. Я иду в нашу комнату, где римлянин уже лежит одетый и обутый на кровати. На ногах у него новейшие калиги с острыми и блестящими железными шипами. На табуретке в тазике стоит принесенный Гаем кувшин с вином и две глиняные чаши, новенькие. Мой бывший сокамерник умудряется почти из каждой таверны ныкнуть одну-две чаши или кружки. К утру они непонятным образом исчезают из комнаты. Цецилия и девицы клянутся, что не берут нашу посуду, мол, своей хватает.

— Выпей вина и послушай, что я тебе скажу, — начинает Гай Минуций, нетерпеливо ждет, когда я сделаю это, после чего продолжает торжественно: — Ты видишь перед собой нового преторианца! Меня приняли! Причем срок службы в обычном легионе пошел в зачет выслуги!

— И во сколько тебе это обошлось? — интересуюсь я.

— На всё про всё ушло… — его перемыкает, потому что имеет проблемы со счетом, — …да всё ушло, что было! Но с завтрашнего дня я на службе, переберусь утром в казарму, и мне будут платить в два раза больше, чем раньше!

— Поздравляю! — искренне произношу я, хотя понимаю, что теперь и в моей жизни грядут изменения, как минимум, последует потеря бесплатного жилья.

— Я и на счет тебя договорился, — продолжает он. — Ты ведь с лошадьми ладишь. Будешь служить во вспомогательном отряде, приглядывать за жеребцами наших кавалеристов. Не кузнецом, а вообще. Не знаю, что точно будешь делать, тебе расскажут.

— Спасибо, но это не для меня! — отказываюсь я, не желая двадцать пять лет пробыть конюхом, чтобы получить за это римское гражданство и надел земли. — Если уж служить во вспомогательных войсках, то лучше на флоте.

Догадываясь, что рано или поздно мой бывший сокамерник устроится в гвардию или вернется в свой легион, я начал подумывать, чем бы заняться? Награбленного в Пантикапее хватит еще на несколько месяцев сытой и спокойной жизни, но потом все равно надо будет определяться. Как я мог видеть во время плавания из Византия в Остию, сейчас на Средиземном море не самое лучшее время для морской торговли. Римляне воюют со всеми или все воюют с римлянами, и, благодаря этому бардаку, развелось много пиратов. Не только галеры, но и «круглые» суда ходят большими караванами, а меня всегда раздражала стадность. К пиратам тоже не так-то и просто прибиться, потому что набирают экипажи по национальному признаку. Сунувшись к ним, можно запросто оказаться не соратником, а рабом-гребцом на галере. Сидеть на берегу мне надоело еще в предыдущую эпоху, да и к сухопутной торговле или занятиям каким-либо ремеслом не имею склонности, поэтому решил поискать счастья в римском военно-морском флоте, хотя там надо служить на год больше, чем в других вспомогательных частях. Какая мне разница, двадцать пять лет или двадцать шесть, если уверен, что не прослужу и половину срока, свалю при первой же интересной возможности?!

— Завтра утром отправлюсь в Мизен, — поделился я.

Мизен — это городок неподалеку от Неаполя. Там сейчас находится одна из второстепенных баз военно-морского флота Римской республики, ближняя к Риму. Главная располагалась в городе Форум Юлия в Галлии. Я не захотел переться туда. Проблем с зачислением быть не должно, потому что римляне редко служат на флоте, разве что командирами. Большую часть военных моряков составляют такие же, как я, перегрины.

— Как хочешь! — с сожалением произносит Гай. — Если передумаешь, возвращайся. Найдешь меня, помогу устроиться к нам в гвардию.

Зная, что я — сын тирана, он искренне верил, что, как и все варвары, буду считать за счастье сгребать навоз в преторианской конюшне.

В лупанарии акустика такова, что все в курсе твоих разговоров, поэтому Полла, когда я вернулся к ней в комнату, шепчет мне на ухо, касаясь его сухими горячими губами:

— Забери меня с собой! Я буду делать всё, что ты захочешь: стирать, убирать, готовить! Ты не пожалеешь!

Что забавно, женщины искренне верят, что, садясь тебе на шею, делают тебе большое одолжение. Моя первая жена постоянно напоминала, что потратила на меня свои лучшие годы. Жаль, что не смогла найти другого дурака на эти годы!

— Хорошо, буду ждать тебя на берегу Тибра у Тройных ворот, — шепчу я в ответ.

Наверняка в Мизене женщин намного меньше, чем мужчин, на всех не хватает, так что лучше приехать со своей. Уверен, что Полла знает, что военнослужащим римской армии и флота запрещено жениться, так что не будет утверждать, что я украл ее лучшие годы и разрушил самые прекрасные мечты. Впрочем, еще и как будет! Если совместная жизнь не сложилась, женщина всегда обвиняет мужчину. Она-то выбор сделала правильно, а вот он… На самом деле в разводе всегда виновата женщина, а в женитьбе — мужчина.

14

Кажется мне так или на самом деле, но вода в Тибре сейчас чище, чем в двадцать первом веке, хотя в реку стекает канализация со всего Рима. При этом должен честно признаться, что в будущем речную воду разглядывал издали. Хотел искупаться в реке, чтобы была, так сказать, звездочка на фюзеляже, но берег оказался обрывистым и захламленным, как московский пустырь. Мусор на две трети состоял из использованных одноразовых шприцев, которые благотворители бесплатно раздавали наркоманам на римских улицах, а также окурков от «косяков» и пустых бутылок. Я тогда побрезговал раздеваться в таком сраче и оставил Тибр непокоренным.

Сейчас тоже не решился искупаться, потому что боялся оставить свои вещи без присмотра. На всякий случай я вынес их из города, сложенными в мешок, чтобы не было видно, что там есть оружие. Стражники у ворот уж точно с первого взгляда определят, что я не гражданин, а Гай Публий Минуций понятия не имел, можно ли носить оружие в поклаже. От его помощи я отказался. У меня сложилось впечатление, что он чувствует вину передо мной, что притащил в такую даль, но не смог устроить конюхом. Мания величия — обратная сторона комплекса неполноценности — иногда проявляется и таким странным способом. Говорить ему правду не хотелось. Никто на меня и мое оружие не обратил внимание. Стражников у Тройных ворот интересовали только входящие, с которых можно было что-нибудь стрясти.

На берегу Тибра стояла очередь из лодочников, отвозивших всех желающих вниз по реке вплоть до Остии. Лодки отправлялись по мере наполнения. Я положил свои вещи на жалкий островок сухой травы в тени под крепостной стеной, сел рядом и принялся ждать Поллу. Договорились, что придет не позже, чем через час. При этом солнечных часов не было ни рядом с лупанарием, ни здесь, на берегу реки, и всего одни на пути между этими пунктами, причем я не счел нужным посмотреть, сколько было времени, когда проходил мимо них, потому что знал, что сравнивать будет не с чем. Кстати, римляне, как и греки, делят световой день на двенадцать часов, из-за чего продолжительность часа разная в разное время года, а часы показывают какое-то свое, по мнению горожан, абстрактное.

Прождав, не знаю сколько, но, как думаю, больше часа, я занял место на очередной лодке. Сделал это с облегчением. Особого желания тащить с собой девушку у меня не было. Не получилось у нее удрать — и слава богу! Заодно и перед Цецилией не будет мучить совесть. Все-таки старушка позволила почти две недели пожить у нее бесплатно, а я бы отблагодарил по-скотски. Поскольку был первым пассажиром лодки, устроился на самом козырном месте — на носовой банке. Заполнялась посудина медленно. Все, кто спешил по делам, уже уехали. Сейчас подходили такие же бездельники, как я.

На очередную бездельницу, которая направлялась к нашей лодке, я обратил внимание только потому, что радостно улыбалась, глядя в нашу сторону. Решил было, что среди пассажиров увидела кого-то из знакомых. Только когда девушка подошла ближе, понял, что улыбается именно мне. В ярком солнечном свете раньше ее не видел, поэтому узнал не сразу. Полла была в тунике и сандалиях, держала в руке небольшой узел с вещами. В общем, ничем не отличалась от крестьянских девушек, немного поживших в городе и пообтершихся, и абсолютно не походила на ту, какой привык ее видеть в лупанарии. Как ни странно, выглядела не красивее, но привлекательнее, хотя обычно именно признаки порочности притягивают, как магнит.

— Я верила, что ты меня дождешься! — радостно заявила Полла, занимая место рядом со мной.

До краха ее веры не хватило всего одного пассажира, который подошел буквально через пару минут. Я с трудом справился со стыдом, накатившим, как приливная волна. Такое впечатление, будто меня застукали при попытке совершить подляну.

— Старуха догадалась, что я хочу сбежать, глаз с меня не спускала. Хорошо, Гай помог, отвлек ее, попросив денег. Старуха сразу забыла обо мне, начала ругаться с сыном — и я потихоньку выскользнула, — рассказала Полла, когда лодка отошла от берега и начал разворачиваться.

— Теперь у тебя начнется новая жизнь, — выдал я один из штампов, которые являются палочками-выручалочками в неловких ситуациях.

— Я так рада! — воскликнула девушка, прижимаясь ко мне.

Если жить по принципу «всё, что ни есть — к лучшему», то да, можно радоваться. У проституции тоже ведь есть свои плюсы. Как ни странно, эта профессия повышает самооценку женщины. Ее постоянно выбирают, по несколько раз на день, что дает повод чувствовать себя востребованной, гордиться собой. Не сравнить с судьбой замужней женщины, которая постоянно сталкивается с невниманием мужа.

15

Мизен — небольшой город неподалеку от Неаполя, и в будущем станет частью его. Располагался на берегу бухты, образовавшейся в жерле потухшего вулкана, осевшего частично ниже уровня моря. Как мне сказали, здесь собирались военные корабли во время Пунических войн, готовясь напасть на Карфаген. Благодаря военным морякам, город разросся, обзавелся крепостными стенами четырехметровой высоты и большим водохранилищем, вырубленным в горах.

В двадцать первом веке впечатление о Неаполе, частью которого станет Мизен, у меня было двойственное. С одной стороны там готовили лучшую пиццу в Италии, а значит, и в мире. Да и многие другие блюда неаполитанской кухни были великолепны. Я до сих пор давлюсь слюной, вспоминая пасту с мидиями, пармиджану (баклажаны с сыром и помидорами), ромовую бабу и — самое восхитительное! — сфольятеллу (слоеные пирожки с рикоттой, которую делают из сыворотки, оставшейся после приготовления других сыров). С другой стороны, я вам не скажу за всю Италию, вся Италия очень велика, но Неаполь показался мне самым грязным городом страны и даже всей Западной Европы. Впечатление еще больше усиливалось, если посмотреть на восхитительный морской пейзаж, а потом опустить глаза на засранную мостовую, с которой ведешь наблюдение. Причем грязно везде одинаково, что в центре, что на окраинах в «африканских гетто». Правда, я не был на склонах Везувия, где находятся дорогие виллы. Может быть, там почище. Еще мне запомнились в Неаполе коты, спавшие на сиденьях скутеров, которые стоят на обочинах везде и впритык. Никто котов не беспокоил, кроме хозяев скутеров, решивших отъехать по делам, при этом люди вели себя, как слуги животных, вынужденные прервать сон своего господина.

Галера, на которой мы с Поллой прибыли в Мизен, следовала в Неаполь, поэтому прошла без остановки, лишь замедлив ход, а нас и еще двух пассажиров переправили на берег на четырехвесельной лодке. Один из попутчиков и приводил меня до канцелярии флота, которая находилась метрах в ста от городских ворот, выходящих к морю. По обе стороны от этих ворот стояли вытащенные носами на берег военные галеры разных размеров, от унирем (с одним рядом гребцов) до сексер (с шестью рядами гребцов). Название определялось именно рядами гребцов, а не ярусами весел. То есть, галера с тремя ярусами весел могла быть, как триремой с одним гребцом на каждом весле, так и квадриремой с одним гребцом на весло на двух ярусах и двумя на одном, квинтиремой с одним гребцом на весло на одном ярусе и двумя на двух или сексерой с двумя гребцами на весло на всех трех ярусах или тремя на верхнем, двумя на среднем и одним на нижнем. Меня пропустили в город с оружием, потому что мой попутчик объяснил стражникам, что я собираюсь наняться на службу, должен буду показать свои умения. Те, судя по внешности и акценту, такие же перегрины, каким собираюсь стать я, поэтому не возникали. Чиновник, занимавшийся наймом на флот — рослый плотный тип с лысой макушкой, на которую были старательно зачесаны явно подкрашенные, черные, курчавые волосы — был знакомым моего попутчика, поэтому они сперва по-быстрому, минут за двадцать, обменялись приветствиями и новостями. После чего чиновник проводил своего приятеля до двери, вернулся к деревянному столу, на котором лежала куча папирусов, выбрал один, достал из специального деревянного стаканчика «карандаш» — кусочек глинистого сланца, примотанного к деревянной палочке — и начал записывать меня в военные моряки.

— Твое имя? — задал он первый вопрос.

— Александр Василий Путивлий, — ответил я на римский манер, чем вогнал чиновника в ступор.

Римские имена состоят из преномена (личного имени), номена (родового имени, фамилии), когномена (прозвища, которое часто переходило на потомков и становилось названием отдельной ветви рода) и агномена (второго прозвища). То есть названное мной звучало для чиновника, как преномен, номен и когномен.

— Ты римлянин, что ли? — спросил он после продолжительной паузы.

— Нет, грек из Таврики, — сообщил я.

— Таврика — это где скифы? — уточнил он.