Перегрин

— Шестой, — ответил скиф.

— Отстаете! — пошутил я.

— Скоро только Митридат останется, — мрачно прокаркал мой собеседник.

Я знал, что он прав. Гору, на которой сейчас расположен Пантикапей, назовут в честь Митридата под номером шесть. Еще помнил, что этот царь будет долго воевать с римлянами и, в конце концов, проиграет им.

Проблемы Боспорского царства меня абсолютно не интересовали. Хватало своих, которые надо было решить, как можно скорее. Заметив, что Спевсипп слишком увлеченно слушает спорящих, я решил проверить его на бдительность и пошел дальше, якобы отыскивая нужных мне купцов. Вдруг кто-нибудь из них рискнет спрятать на своей галере беглеца?! Вот только что предложить им за такую услугу?!

Помощник рабовладельца оказался не так глуп и неосмотрителен, как мне хотелось, догнал меня через пару минут и больно ткнул тупым концом дротика под дых, предупредив злым голосом:

— Еще раз попробуешь сбежать — убью!

Дальше мы перемещались вместе, чуть не под ручку, как два закадычных друга. Останавливались возле каждой галеры. Я смотрел на старшего по судну, прикидывая, поможет или нет? Даже не знаю, кого именно искал. Подозреваю, что больного на всю голову. Предложить мне было нечего, а просто так, под мутные обещания, человек в здравом уме не отдаст двадцать мин серебра. Надеялся на интуицию, но ничего она не подсказала.

Дойдя до крайней галеры, я сообщил Спевсиппу:

— Сегодня купцов с моей родины нет, можем возвращаться.

Помощник рабовладельца отнесся к сообщению спокойно. Мне показалось, что он был уверен, что ничего у меня не получится. Видимо, не так туп, как кажется, и не зря его держит Бикта.

3

Есть люди, которым за счастье нагадить ближнему своему, даже если ничего с этого не выгадают. Мне самому плохо — пусть и другому будет не лучше. Старая карга зашла зачем-то в кладовку, обнаружила мои ночные старания и заложила хозяину. Я сам виноват: надо было вылить молоко. Наверное, увидела его, решила выпить, а потом обнаружила и все остальное. Надеюсь, в награду за бдительность получила хотя бы кусок хлеба к этому молоку. Спевсипп и два охранника отделали меня славно. Тем более, что первый давно уже хотел проделать это. Классовый инстинкт призывал его к расправе надо мной. Стоит ничтожеству малость приподняться, сразу превращается в самого опасного и непредсказуемого деспота. Нет в армии страшней начальника, чем свежеиспеченный ефрейтор.

Теперь меня держали во дворе, прикованным за правую руку к чугунному кольцу, которое служило коновязью. Место находилось в тени, так что условия можно считать сносными. Здесь было даже веселее, чем в закрытом помещении, если бы не доставали мухи, отмахиваться от которых приходилось одной левой. Рядом со мной был открытый вход в конюшню, где нынешние хозяева держали пару волов, и, судя по вони, там имелась солидная куча навоза. Почему-то ее не выгребали наружу на радость курам, заполонившим двор. Птицы служили мне мишенями — швырял в них камешки, комочки земли и сухой помёт. Куры считали меня порядочным человеком и думали, что забочусь о них, подкармливаю, поэтому каждый раз бросались вслед за катящимся камешком. Убеждались, что я обманул, но и в следующий раз не теряли веру в мои лучшие качества.

Я предполагал, что просижу так весь день и ночь, и еще несколько суток. Опять ошибся. Как-то мне в этой эпохе постоянно не везет, не оправдывается ни одно предположение. После расправы надо мной, сытного обеда и безмятежного сна Бикта под крики жены куда-то ушел. Не было его часа полтора. Вернулся с высоким и кряжистым типом, лицо которого было в глубоких оспинах и шрамах. Может быть, шрамы образовались из слияния оспин, потому что было их неприлично много. Такое впечатление, что в детстве этот тип напоролся мордой на ежика, причем несколько раз подряд. Красавчик — одно слово! Сопровождали его два телохранителя. Тоже приятной наружности, хотя и не с такими уродливыми мордами. Вооружены короткими мечами и ножами, причем первые справа, а вторые слева, а не наоборот, как носили в предыдущую эпоху почти все, кроме левшей, в том числе и боспорцы. Все трое раньше были вояками-наемниками. Я узнаю таких с первого взгляда во все времена и у всех народов. Профессия накладывает отпечаток, тем более, такая стрёмная. «Красавчик» посмотрел на меня внимательно, изобразил на пошмоцанной морде пренебрежение. Видимо, рассказ Бикты обо мне не совпадал с тем, что увидел пришедший. Не знаю, сколько мне сейчас лет. Где-то в диапазоне между девятнадцатью и двадцатью четырьмя, причем ближе к первой цифре. В этом возрасте я совсем не похож на наемника. «Красавчик» жестом приказал мне встать. После чего малость повеселел. Видимо, мой рост, который на пару сантиметров превышал его, несколько нивелировал пренебрежение.

— Так ты говоришь, он воин? — спросил пришедший Бикту.

— Да, мы взяли его с оружием, — ответил тот и крикнул Спевсиппу: — Принеси его оружие!

— Не всякий, кто с мечом, является воин, — поделился жизненным опытом «красавчик».

— У него очень дорогое оружие, — сообщил Бикта. — Могу продать. Мне такое ни к чему, — и крикнул Спевсиппу: — Принеси его вещи!

— Ты — воин? — обратился пришедший ко мне.

— Меня учили владеть оружием, — ответил я.

— Каким именно? — спросил он.

— Разным, но лучше всего владею своим, — ответил я, кивнув в сторону Спевсиппа, который вынес из дома мой лук, колчан со стрелами, саблю и кинжал.

Видимо, «красавчику» нужны наемники для решения каких-то задач. Я был не против отработать свободу с саблей в руках. Не хотелось расставаться ни с ней, ни с луком. Слишком привык к ним за черт знает сколько лет!

Увидев клинок сабли, «красавчик» присвистнул удивленно-восторженно:

— За сколько ты купил ее?

— Она досталась мне от отца, а ему от деда, а тому от прадеда — и так двенадцать коленей, — на ходу сочинил я.

На лезвие кинжала он прореагировал спокойнее. Зато лук опять привел его в возбуждение. «Красавчик» сделал несколько попыток, но так и не смог натянуть его «до уха».

— Ты стреляешь из него? — спросил он недоверчиво.

— Даже на скаку, причем быстро, далеко и метко, — похвастался я, понадеявшись, что захотят проверить и дадут мне коня и лук со стрелами.

Пришедший оказался не настолько глуп, сделал вид, что поверил на слово, после чего сказал Бикте:

— Беру вместе с оружием. Пойдем обговорим цену.

Они зашли в дом, а я остался во дворе в компании телохранителей, которые присели на бревно, положенное у стены конюшни неподалеку от меня. Один достал сухарь из кожаной сумки, прикрепленной к ремню, подул на него, после чего разломал напополам и поделился с товарищем. Телохранители дружно захрустели, уминая сухарь и не обращая на меня внимания, будто и не обязаны следить за мной.

4

Камера была метров пять в длину, четыре с половиной в ширину и не меньше трех с половиной в высоту. Окон нет, даже отдушину не сделали. Только узкая и низкая дубовая дверь, открывающаяся внутрь и закрытая снаружи на засов. На выступе у двери стоял маленький масляный светильник, заправленный рыбьим жиром. Его вонь перешибала испарения из параши — широкогорлого низкого кувшина, поставленного в ближний от двери угол. Стены камеры сделаны из ракушечника, а пол залит раствором, напоминающим бетон, причем не только с виду, но и казался сырым, если сесть на него, вытягивал тепло из тела. На таком нажить геморрой — раз плюнуть или час посидеть. Треть площади камеры была засыпана тонким слоем соломы, старой, почерневшей и превратившейся в труху. На этой соломе сидели или лежали пятеро бедолаг, моих собратьев по несчастью. Один я расхаживал от двери к стене напротив и назад, чтобы хоть как-то убить время и посильнее устать, иначе не смогу заснуть. Да и больше нечего здесь делать. Разговаривать с сокамерниками не хочу. Разговоры порождают чувства, обычно теплые. Проникнешься симпатией к человеку, а потом не сможешь его убить и погибнешь. Мы ведь все здесь смертники, обреченные пасть в поединках друг с другом — гладиаторы. Пока что нас не называют так, а просто жертвенными бойцами для поминок. Бои устраиваются не на специальных аренах, в амфитеатрах, а в любом удобном месте, где родственники захотят почтить память умершего, принести ему в жертву людей. Вот мы и ждем смерть богатого горожанина, на поминках которого и поляжем.

Скрипит засов, дверь открывается. По ту сторону ее, в коридоре, светлее. Один конец коридора утыкается в стены, в которой в верхней половине узкая бойница. Второй заканчивается дверью, такой же дубовой и толстой, как ведущая в камеру, но выше и шире. В коридоре четыре камеры. Наша, ближняя к выходу, самая большая. Остальные три намного меньше, живут в них по двое.

— Выходите! — приказывает охранник, один из тех, кто приходил за мной к Бикте.

Зовут его Фрасилл. По словам охранника, раньше служил в городской страже. За что его поперли с такого хлебного места, не признается. Фрасилл перекрывает путь в тупиковую часть коридора, как будто мы сдуру ломанемся именно туда, а не к открытой двери, ведущей во двор, где уже разминаются обитатели трех соседних камер.

Двор большой и вымощенный плитами. Сначала, видимо, плиты были двух цветов, уложенных в шахматном порядке, но теперь не различишь. С трех сторон двор огорожен стенами построек, а с четвертой стена, в которой дверь в соседний двор, поменьше, хозяйский, где слышны женские голоса. Все мои сокамерники как-то очень живенько отреагировали на эти звуки. Такое впечатление, что женщины — единственное, чего не хватает в камерах. Может, и я через несколько дней буду реагировать так же бурно.

В соседних камерах обитает шесть человек. Они разных национальностей, но все бывшие вояки. Разминаются, разбившись на пары — сражаются на коротких деревянных мечах. Используют их, как колющее оружие. Батман — удар по клинку противника — не практикуют, предпочитают уклоняться, увертываться, отскакивать. Судя по тому, что разминаются с шутками-прибаутками, сражаться между собой не планируют. Скорее всего, против них выставят нас. Поняв это, я сразу перехотел размахивать деревянным оружием в паре с кем-либо из сокамерников, проводя время во дворе за обычными физическими упражнениями. Поскольку один из соседей по камере тоже не хотел сражаться понарошку, а сидел у стены на солнышке, зажмурив глаза, Фрасилл не цепляется ко мне и к нему, отходит к воротам, где садится на трехногий табурет. Он любит поболтать и иногда рассказывает нам последние городские новости, но сегодня, видимо, не в настроении или гульнул вчера через меру, потому что тоже кемарит в полглаза.

Я делал вид, что разминаюсь, а сам наблюдал за обитателями двухместных камер. С кем-то из них меня сведет судьба. Жаль, не знаю, с кем именно, поэтому смотрел, как сражаются все три пары, подмечал особенности стиля каждого бойца. Впрочем, никаким стилем, если не считать, так сказать, грубый дворовой, не пахло, ничего примечательного не увидел. Фехтовали на уровне выпускника греческого гимнасия в предыдущую эпоху. Может, хитрили, как и я, не спешили раскрывать карты перед будущими соперниками, а может, действительно не мастера махать мечом. Сражаются в Боспорском царстве все еще в фаланге, держа длинное копье и прикрывшись большим щитом. Особых навыков владения мечом не требуется. Отличием профессионального воина от обычного горожанина, отучившегося в гимнасии, является опыт. Одно дело махать деревянным мечом с товарищем с твоей улицы, а другое — настоящим мечом с врагом, когда на кону стоит твоя жизнь. Если до сих пор жив, значит, использовал оружие лучше.

Часа через два дверь в стене открылась, к нам во двор зашли еще два охранника. Один нес большую глиняную миску с вареной рыбой, а второй — стопку лепешек под мышкой и в руках амфору литров на пять с подкисшим вином, разведенным водой на две трети, и четыре глиняные чашки емкостью на четверть литра. Это наш ужин. Едим руками. Чашка одна на троих, так что приходится выбирать между вином и рыбой. Я выбираю рыбу. Вроде ничего тяжелого не делаю целый день, а жрать хочу, как в первый год в мореходке. Мой сосед, просидевший всю тренировку у стены, предпочитает вино. Наверное, пытается заглушить страх. Он явно не воин и по жизни не боец. Я уже вижу белый отпечаток смерти на его лице. На других лицах не вижу, хотя половина из нас скоро умрет, а на его — четко, словно провели от лба до подбородка большой круглой кистью, которую используют для побелки стен.

Как только миска пустеет, охранник Фрасилл командует:

— По камерам!

Наша камера заходит первой. В это время остальные шесть гладиаторов допивают вино из амфоры, используя одну чашку на двоих. Первые несколько минут воздух в камере кажется нестерпимо вонючим, хочется блевануть. С трудом сдерживаю себя. Надо перетерпеть, потом перестану замечать.

Еще пару часов расхаживаю по камере от двери к стене и обратно, а потом ложусь на солому рядом с тем, что не тренировался. Когда он решает, что все заснули, начинает плакать по-бабьи, с тихим подвыванием. Как этот бедолага оказался среди нас — не хочу спрашивать, чтобы не проникнуться жалостью. По виду он синд или из какого-нибудь племени с Северного Кавказа. Явно горожанин, не привыкший к тяжелому физическому труду. Бой с ним будет легким, коротким. Кому-то повезет…

5

В Пантикапее сейчас два больших рынка. Один на горе Митридат на центральной площади немного ниже акрополя и носит греческое название агора. Второй, самый большой, расположен возле порта. На нем в основном торгуют рыбой, но и другими товарами, которые привозят по морю. Работает с раннего утра, когда возвращаются рыбаки с ночного лова, и примерно до полудня, до наступления жары, когда нераспроданную рыбу отдают за гроши оптовикам-засольщикам, иначе протухнет. Именно на этом рынке и проходит большая часть поминальных боев, потому что его полукругом охватывает холм, давая возможность большому количеству зрителей наблюдать оттуда за происходящим внизу. Со стороны моря тоже можно смотреть с галер и рыбацких лодок.

Нас привезли туда часа за два до полудня. Торговля уже заканчивалась, обычный базарный гул стихал, покупатели и продавцы перемещались на склон холма, занимая заранее лучшие места. Нас всех вместе разместили в большом складе, который стоял на западной границе рынка. Помещение было пропитано запахом тухлой рыбы. Впрочем, этот запах главный на всех припортовых улицах Пантикапея. Мне кажется, горожане даже не замечают эту вонь. Она, так сказать, часть естественного городского фона. «Старики» заняли места возле двери, чтобы через щели между нею и косяком наблюдать за боями, а «новички» — дальнюю часть. Первые обменивались шуточками, вторые сопели молча.

Где-то через час дверь открыл охранник Фрасилл и показал пальцем, что считается у греков знаком пренебрежения, на плаксивого «новичка» и на одного из «стариков»:

— Ты и ты, на выход!

Как я и предполагал, бой был коротким.

Один из «стариков» — рослый тип, с виду мелкий бандит, если бы не ровный, красивый нос, облагораживающий лицо — которого называли ромеем (римлянином), громко хлопнул правой ладонью по левой, повернутой вверх, и радостно огласил результат:

— Один готов!

Видимо, зрители ожидали большего, потому послышались свист и недовольный гул, которые не смолкали до тех пор, пока победитель не вернулся на склад и вышла вторая пара — ромей и самый крепкий, после меня, из «новичков». Эти дрались дольше и красивее, судя по подбадривающим крикам зрителей. Вернулся ромей. Затем пошла третья пара, четвертая, пятая. Каждый раз на склад возвращался «старик». Трупы «новичков» оставляли снаружи.

Я вышел в последней паре. Наверное, наш хозяин Антидий не был уверен во мне. Предыдущие бои были достаточно интересными, так что зрители простят ему, если я паду слишком быстро. Мне и моему противнику надели шлем беотийского типа и наруч на правую руку, дали круглый щит, плетеный и обтянутый кожей, и короткий меч, похожий на скифский. Отличался от акинака тем, что весил примерно наполовину легче, около килограмма, так что слабоват был для рубящих ударов, а также имел небольшую «талию» и навершие было тяжелее и не в форме бруска, прямого или вогнутого, а шарообразное, из-за чего центр тяжести меча был смещен к рукоятке. Возможно, это один из ранних вариантов римского гладиуса. Я видел поздние версии с параллельными лезвиями и треугольным острием.

За то время, что мы сидели на складе, эта часть рынка немного преобразилась. Деревянные прилавки передвинули к каменным, образовав вместе с ними что-то вроде загороди с двух сторон. С третьей был склад, а с четвертой — берег моря со стоявшими там галерами. Арена была в форме кривой трапеции. Длина в самом широком месте — метров пятнадцать. Зрители располагалась не только на склоне холма и галерах, но и на крыше склада. Их было очень много. Не предполагал, что Пантикапей сейчас так многолюден. Наверное, пришли и крестьяне из окрестных деревень, и приплыли моряки и рыбаки с противоположного берега Боспора Киммерийского. Они громко и весело переговаривались, ожидая, когда нас экипируют для боя. Это ведь так интересно — стать как бы соучастником убийства, ничем не рискуя.

Нас развели к противоположным краям арены, чтобы обоим солнце светило сбоку. У меня оно было справа. Глашатай — наш хозяин Антидий — объявил, что в этом бою будут сражаться грозный македонец и свирепый скиф. Сперва подумал, что македонец — это я, но потом вспомнил, что здесь понятия не имеют о моей службе в македонской армии. Значит, мне придется изображать свирепого скифа. Кочевники, конечно, никогда не были паиньками, но ни разу не видел, чтобы проявляли в бою свирепость. Может быть, я мало прожил и мало увидел.

— Начинайте! — скомандовал Антидий.

Мой соперник рванул в атаку так резво, будто опаздывал на свидание с местной красавицей. Меч он держал параллельно земле и высоко, рядом со своим правым ухом. То ли это у него такие голимые понты, то ли какой-то неведомый мне удар, который он не отрабатывал на тренировках у нас во дворе. Наверное, собирается продырявить мне шею. Она как раз на этом уровне. На всякий случай я поднял щит выше, чтобы быстрее закрыться. Его щит ударился о мой, после чего острие меча противника внезапно мелькнуло рядом с моей левой щекой. На сантиметр левее — и ходить бы мне со шрамом и без нескольких зубов всю оставшуюся жизнь, если бы выжил. Якобы поддавшись давлению противника, отступаю на пару шагов под улюлюканье зрителей. Когда он снова с разгона ударяется щитом о мой щит, зашагиваю вправо — и оказываюсь с ним нос к носу, потому что и он зашагнул, но влево. Наверное, думал, что я буду ждать второй удар в левую щеку и смещу щит влево, открывшись. Его меч колет в верхнюю часть моего щита, после чего я наношу рубящий удар по тыльной стороне ладони. Это было неожиданно для моего противника, он чуть не выронил свой меч, замешкался — и получил укол под кромку шлема в лоб над переносицей. Острие пробило череп и вошло всего на пару сантиметров, но этого хватило. Выдернув клинок, я быстро отшагнул назад и вправо, за щит противника, и увидел, как из раны ручьем хлынула кровь, стекая в левую глазницу и ниже. Меня всегда удивляло, почему из ран на лбу течет так много крови? Вроде бы там шкура да кости, негде ей накапливаться. Противник тряхнул головой, чтобы убрать кровь, закрывшую левый глаз. Видимо, это было лишним, мозг не выдержал и отключился. Веки обоих глаз зажмурились, подергались, как в тике, и затихли, опускаясь вместе с ослабевшим телом на сухую утрамбованную землю.

Я почему-то красиво, как на строевых занятиях, сделал разворот кругом через левое плечо и зашагал к входу в склад, где поджидали Антидий, Фрасилл и еще два охранника, имена которых я не знал. Ни слова не говоря, швырнул им под ноги меч, щит, шлем и наруч, после чего зашел в помещение. Там, вопреки моим ожиданиям, посмотрели на меня без обиды или мстительности.

— Я говорил Лампирию, что так, как ты, наблюдать за нашей разминкой может только опытный воин. Он не поверил — и поплатился. Туда ему, подонку, и дорога! — произнес вместо эпитафии римлянин. — Теперь будешь моим соседом по камере.

6

Он и правда оказался римлянином и даже называл себя выходцем из древнего патрицианского рода. Это типа римского потомственного дворянства. Его полное имя было Гай Публий Минуций. На счет патрицианской родословной у меня были большие сомнения, потому что из случайных фраз сокамерника понял, что его мать относилась к женщинам с пониженной социальной ответственностью и, как следствие, высокой ценой. Хотя вполне возможно, что произвела она сына от представителя патрицианского рода. Похоти все сословия покорны. Гай Минуций был человеком веселым и ветреным, жил здесь и сейчас, причем не только потому, что его нынешняя профессия обязывала не строить планы на далекое будущее. Два года прослужил легионером в Малой Азии, где по одной его версии попал в плен и был продан в рабство, по другой — дезертировал с тем же результатом, по третьей — проигрался в кости и рассчитался, как сумел. Самое забавное, он абсолютно не смущался, когда я указывал, что вчера версия была другая.

— Да какая разница?! Не разменивайся на такие мелочи, иначе жизнь станет рабством! — отмахивался он легкомысленно, будто в данный момент не был рабом.

Я перестал воспринимать всерьез его рассказы, поэтому мы быстро подружились. Тем более, что нам не придется сражаться друг с другом. Поведал ему версию о младшем сыне тирана из далекой Гипербореи, чем вызвал искреннее восхищение и уважение. К чужим рассказам Гай относился, не размениваясь на мелочи, чтобы, наверное, ненароком не оказаться в рабстве. Хочешь быть сыном тирана — будь им! Тренировались мы в паре, кое-чему научив друг друга. Да и вообще, между «стариками» отношения были товарищескими. Как и между нами и охранниками, особенно Фрасиллом, который раньше и сам был гладиатором.

Антидий контролировал ситуацию среди богатых людей Пантикапея и окрестностей и, когда кто-нибудь готовился перейти в мир иной, закупал еще шесть гладиаторов, чтобы выставить их во время поминок против шестерых «стариков». Пантикапейские боги почему-то требовали шесть человеческих жертв. Обычно гибли новички. Я был редким исключением, пробившимся в «старики». Все-таки отбор у нас очень жесткий, без скидок. Следующие два боя мне давали слабых соперников и выставляли нас первой парой, на разогрев или, точнее, на освистание. Во второй раз я решил «сделать интересно» — дал своему слабому противнику, меотскому крестьянину, попавшему в рабство за долги, пожить несколько минут и проявить свои лучшие бойцовские качества. Бедолага и правда поверил, что у него есть шанс завалить меня, и повел себя довольно агрессивно и, как следствие, зрелищно. Когда он мне надоел, во время очередного примитивного выпада уколол его ниже правой ключицы, а вторым ударом пропорол горло, густо заросшее курчавыми черными волосами.

Антидий, который в отличие от многих зрителей знал потенциалы обоих бойцов, предложил после боя:

— Если устроишь такое же представление в следующий раз, получишь амфору вина и хорошую еду.

— Дай мне мой меч и подбери в противники тавра покрупнее, — выдвинул я встречное условие.

— Договорились, — сказал он.

В третий раз мы бились во дворе большой виллы, расположенной на берегу пролива километрах в трех от Пантикапея. Точнее, дворов было два, господский и хозяйственный. Мы сражались в первом, который был просторнее и вымощен каменными плитами. Это были, так сказать, поминки для избранных. Они возлежали на клиниях, расставленных по периметру двора, рядом со столиками с выпивкой и закуской. Посуда была золотая и серебряная. Рабов, обслуживающих поминки, было больше, чем приглашенных. Скоропостижно скончался богатый винодел, оставивший в наследство, кроме недвижимости, еще и сто талантов серебра. Наверное, не ровно сто, округлили для красоты, но все равно очень много. Сын-наследник по имени Незиот, которому едва перевалило за двадцать, от радости зазвал три десятка таких же оболтусов и расщедрился на шесть человеческих жертв.

На этот раз меня выпустили в предпоследней паре. Противником был тавр, довольно рослый для его народа, но все равно на полголовы ниже меня. Зато в плечах был раза в полтора шире. Если бы при таких габаритах тавр был бы еще и быстр, мне бы пришлось туго. К счастью, двигался он не то, чтобы медленно, однако уступал мне. Я успевал уйти от его ударов и безнаказанно бить в ответ. И не только в ответ. Мне захотелось поиздеваться над противником. Видимо, никак не мог забыть тех двух тавров, отца и сына, которые захватили меня спящего. Пару раз я успевал зашагнуть вправо, за щит противника и дать тавру поджопник. Это вызывало бурную и радостную реакцию зрителей. В третий раз проделывать этот фокус не стал, потому что заметил, что противник ждет его, готовиться наказать за издевательство, поэтому изобразил намерение и, когда тавр повернул щит влево, раскрылся, чтобы уколоть меня в ногу, я продемонстрировал свой «фирменный» удар с оттягом, вложив в него всю ненависть, накопившуюся за последние два месяца к представителям этого народа. Сабля рассекла тело тавра от правой ключицы до левого подреберья. Верхняя левая часть вместе с головой и щитом сразу упала на каменные плиты, а правая постояла нескольок секунд, будто раздумывала и только потом рухнула на остатки спины, к тому времени залитой кровью.

Зрители дружно ахнули, после чего громко и весело загомонили. Наверное, порадовались, что не оказались на месте тавра.

Новый хозяин виллы жестом подозвал меня и протянул золотой кубок с белым вином:

— Пей, ты заслужил!

Вино было неразбавленное и сладкое, наверное, с медом. Давненько я не пил такое. Осушил кубок за два захода, после чего поставил его на стол и поблагодарил.

— Для варвара ты слишком хорошо владеешь мечом и говоришь на греческом языке, — заметил Незиот.

— Я — сын тирана, получил хорошее и разностороннее образование, — сообщил ему.

— Сын тирана?! — удивился хозяин виллы. — А как оказался здесь?!

Я рассказал байку про плавание в Грецию для повышения культурного уровня, шторме, утопившем мою галеру, попадание в плен к таврам… Слушали меня с интересом. У мажорных деток за всю жизнь не было столько приключений, сколько у меня за два месяца.

— Хочешь стать моим телохранителем? — задал вопрос Незиот.

— Не откажусь, — честно признался я. — Только выкупите и мое оружие. Привык к нему.

— Подойди сюда! — крикнул хозяин виллы Антидию.

— Чего изволите, мой господин? — раболепно согнувшись, произнес тот, подойдя к столу.

— Я покупаю этого раба и его оружие, — тоном, не терпящим возражения, сообщил Незиот.

— Он обошелся мне в тридцать мин серебра, — проинформировал Антидий, приврав, как догадываюсь, втрое, если ни впятеро.

— Ты получишь свое серебро, — сообщил мой новый хозяин и махнул рукой моему бывшему: проваливай!

Заключительный поединок я смотрел, как зритель, стоя вместе с обслугой виллы у входа на кухню. Победил новичок.

7

Возможно, мы с Незиотом ровесники, если исходить из возраста моего тела. Это юноша среднего роста, склонен к полноте, но пока не расплылся. Отец заставлял его ходить в гимнасию и поддерживать хорошую физическую форму, насколько это возможно при той любви к чревоугодию, что культивировалась в их семье. Отец и умер, обожравшись. Мать Незиота перебралась в царство мертвых девятью годами раньше во время родов. Она была дочерью скифского вождя, осевшего в Пантикапее. Ее приданое послужило фундаментом для построения винодельческой империи. Оказывается, скифы теперь запросто живут в городах, даже основали свой, который греки называют Неаполем. У Незиота были две младшие сестры, обе замужем за пантикапейскими богачами. Сам он женат на племяннице боспорского царя Перисада. Жену зовут Ифигения. Как мне сказали, сейчас это очень модное женское имя в Таврике. Детей у них нет. В таком случае муж имеет право завести вторую жену, но Незиот не спешит это делать, потому что царь Перисад очень трепетно относится к своим родственникам. Наверное, поэтому жена живет безвылазно в Пантикапее, а муж предпочитает виллу, где у него теперь дюжина наложниц.

Большую часть времени я провожу на вилле. Живу в комнате с тремя другими телохранителями в крыле для рабов. Отличается наша комната от соседних тем, что в ней есть дверь. Вход в остальные закрыт занавесками, которые обычно подняты, зацеплены за колышек. Почему так — не знаю. Может быть, из-за оружия и кожаных доспехов, украсть которые дверь без замка уж точно не помешает. Незиот считает, что на вилле опаснее, чем в городе, поэтому держит здесь большую часть своих телохранителей. В городе мы бывает только вместе с ним. Перемещается Незиот, полусидя или лежа на паланкине, который быстрым шагом несут восемь рабов. Само собой, телохранители тоже сопровождают его на своих двоих. При этом на вилле в конюшне пять прекрасных жеребцов, которые днем стоят в денниках, а ночью пасутся в степи под присмотром двух вооруженных рабов-нубийцев, неведомо какими судьбами оказавшимися здесь. Для ночных сторожей нет никого лучше голых негров. Поскольку днем они отсыпаются в конюшне, без их ведома коня не уведешь. Я пытался законтачить с нубийцами, подговорить удрать вместе, но они ни на каком известном мне языке, включая египетский, не говорили или не хотели говорить, а язык жестов не понимали или не хотели понимать. С соседями по комнате заводить разговор на эту тему опасался. Все трое вроде бы довольны своим положением: сыты, одеты, не переутомляются.

Из всех возможных вариантов бегства из Пантикапея я выбрал два: по суше до Херсонеса или по морю до Малой Азии. У обоих были свои плюсы и минусы. По суше надо было преодолеть три вала со стражей в местах проходов в них, а потом проскочить через земли скифов и тавров, которые сейчас перемешались, образовав новый этнос тавроскифы. Можно было бы попробовать проделать этот путь в одиночку пешком, но лучше, конечно, небольшим отрядом на лошадях. Три-пять всадников — самое то. Пока что с лошадями и попутчиками ничего не получалось. Для морского пути помощники мне не требовались, но надо было украсть небольшую парусную лодку, затемно преодолеть на ней пролив и уйти на достаточное расстояние в открытое море, чтобы на рассвете меня не заметили с проходящих судов. Проблема была в том, что все рыбацкие лодки по ночам находились на промысле, а если нет, то весла и паруса хозяева уносили домой. Когда Незиота не было на вилле, нам разрешалось гулять по окрестностям. Я использовал каждую такую возможность, чтобы прогуляться по берегу, посмотреть, где можно по-тихому разжиться лодкой и веслами и парусом для нее. Пока что и с этим вариантом ничего не проклевывалось.

В тот день я обедал вместе с остальными рабами. Обед был запоздалый. Хозяин утром прислал гонца с сообщением, что приедет к полудню с двумя десятками гостей. Мы долго ждали его, а потом управляющий Сотад, уроженец Крита, неведомыми мне путями оказавшийся в Крыму, дал отмашку слугам и рабам съесть то из приготовленного для гостей, что все равно пропадет. Кушать нам полагалось, сидя на лавках. Мест на всех не хватало, поэтому те, кто послабее, ждали своей очереди, рискуя остаться без самого вкусного, или ели, расположившись на каменных плитах двора. Телохранители занимали ближние к кухне места и получали первыми и самое лучшее. Начали с дроздов, фаршированных орехами и изюмом. Затем был ягненок и козленок с пряностями. Дальше подали морских окуней с соусом из молок скумбрии, отваренных в рассоле и разведенных вином и оливковым маслом. За ними последовали креветки, зажаренные в кипящем оливковом масле. На десерт хозяину и гостям подали бы овечий сыр с греческого острова Китнос, который имеет специфичный, очень интересный вкус, благодаря произрастающим только там травам, и что-то типа вафель из слоеного хрустящего теста с медом, орехами, изюмом и пряностями. Слугам и рабам они не достались, были отнесены в погреб.

Во время еды, как обычно, перемывали кости хозяев. Странным образом обитатели виллы знали обо всем, что творилось в городском доме, и наоборот. В основном смаковали неутомимость хозяйки, у которой было по одним сведениям два любовника, по другим — четыре, и она каждый день умудрялась опылять и их, и мужа, если ночевал в городе. Я представил, что точно так же мои слуги и рабы обсуждали меня и моих жен. Надеюсь, рогов у меня было меньше.

В конце обеда на виллу прибежал один из городских слуг. Сложив его озабоченный вид с не приездом хозяина, я сделал вывод, что произошло что-то важное и неприятное. Надеюсь, не смерть хозяина, потому что я еще не готов к побегу. Слуга сразу направился к управляющему, который всегда ел один в своей комнате. С хозяином и гостями ему не полагалось, а с остальными слугами и рабами было западло. Через пару минут Сотад выбежал к обедающим рабам, приказал нубийцам приготовить всех лошадей, а телохранителям надеть доспехи и взять оружие, чтобы сопровождать его конными.

— Что случилось? — спросил я запыхавшегося слугу, смазливого юнца, по слухам — одного из любовников хозяйки, который остался с нами, чтобы выпить вина и перекусить.

— В городе мятеж… Убили царя… Чернь грабит богатых… Наши хозяева заперлись в доме… Ждут помощь, — короткими фразами, чередуя их с глотками вина, рассказал он.

Я не сразу понял, что надо радоваться и действовать. Решил все-таки съездить в город и посмотреть, что там происходит. Если всё серьезно, то надо будет под шумок убрать своего хозяина. Нет рабовладельца — нет рабов. Если меня никто не будет искать, легче будет выбраться за пределы Боспорского царства. После чего надо будет сколотить отряд и рвануть в Херсонес по суше или, захватив галеру, по морю.

8