Скиф-Эллин

На следующее утро во дворе шорника возились с разными деталями седла, кроме него самого, два сына, четырнадцати и девятнадцати лет. Отдельные детали седла были примерены к лошадиной спине, внесены поправки, после чего мастера продолжили работу.

Я заехал к кузнецу, забрал стремена и шпоры. Поскольку мастеру интересно было узнать, как они будут использованы, я прикрепил шпоры к своим полусапожкам с каблуками, изготовленным в прошлую эпоху, и объяснил принцип действия этих железяк. О предназначении стремян объяснил жестами. У кузнеца, его подручного и шести зевак на лбу появилась бегущая строка «Дурит барин!». Я не стал разубеждать их.

До вечера оставалось много времени, поэтому поехал со Скилуром на охоту. Дичи в этих лесистых краях пока что много. Стоит отъехать километров на пять от поселения, как запросто встретишь оленя или кабана. Нам попался лось. Впервые увидел сохатого так далеко на юге. Этот был молодой, всего метра два в холке, и весил килограмм четыреста. Я потратил на него три стрелы и Скилур столько же, пока он не осел на подогнувшиеся передние ноги, словно собирался напиться воды, а потом завалился на правый бок, утыканный стрелами, поломав их все. Когда мы подошли к лосю, он все еще сопел, шевеля длинной верхней губой. Скилур умелым движением перерезал ему горло, из которого хлынула густая темная кровь, не желающая впитываться в сухую землю. Даже выпотрошенной, туша была так тяжела, что мы со скифом с трудом закрепили слегу с ней на лошадиных спинах. Сами пошли пешком, ведя коней на поводу, потому что Буцефал двоих не выдержит.

Я решил везти добычу не в лагерь, а в Ускудаму. Лосиное мясо не самое вкусное и быстро портится, много за него не выручишь, зато из шкуры получатся хорошие штаны для верховой езды, те самые лосины, которые будут в моде в восемнадцатом веке, а из шерсти — набивка в седельную подушку. Заодно угощу шорника и кузнеца, которые не будут смотреть зубы дареному лосю.

К нашему приезду шорник уже заканчивал изготовление седла, оставалось пришить крылья и ремни для стремян. Я объяснил ему, что надо сделать из шкуры. Мясо предложил приготовить и устроить небольшой пир. Хозяйке и двум старшим дочерям, которых позвал шорник, я жестами показал, что надо приготовить лосиные губы. Как ни странно, у фракийцев этот деликатес пока отсутствует в поваренной книге. Отрезанные губы сперва опалили на огне, чтобы убрать волосы, довольно жесткие, о которые быстро тупится нож, затем порезали на ломтики, сложили в медный котелок, залили холодной водой и повесили на огонь, добавив пару луковиц, несколько лавровых листьев и немного вина вместо лимонного сока. Пока разделывали тушу и запекали большие куски мяса на вертелах, как в нашем дворе, так и в соседнем, где жил старший сын шорника, помогавший ему, вода в котелке закипела, после чего я приказал убавить огонь и потомить мясо. Поскольку лось был молодой, губы стали мягкими всего часа через два. Не помешало бы еще и обжарить их, но такого хитрого приспособления, как сковорода, у фракийцев пока что нет. Впрочем, и отваренными губы пошли на «ура». Они по-любому вкуснее лосиного мяса, даже халявного. Уверен, что это блюдо теперь станет традиционным фракийским. Хоть какая-то польза от моих скитаний по векам и странам.

Пировало за общим столом, собранным из нескольких во дворе. Присутствовало человек двадцать. Кроме шорника с сыновьями и кузнеца с подручным, присоединились еще какие-то люди, видимо, их родственники. Пришли не с пустыми руками, а с лепешками и вином. Последнее было терпкое красное, напомнило мне любимое в молодости болгарское каберне. Несмотря на то, что я ни слова не знал по-фракийски, а они лишь несколько слов по-гречески, между мной и остальными пировавшими завязалась дружественная беседа. Видимо, на уровне волн было совпадение, гармония. Я вдруг почувствовал себя в кругу друзей, хотя видел многих из них впервые. Мы просидели до темноты, после чего меня уложили спать на сеновале, на остатках прошлогоднего сена. Спать в доме я отказался, сославшись на жару. Лучше комары, чем вши и блохи.

Утром мы быстро позавтракали холодным лосиным мясом, похожим на размоченную подошву, как по твердости, так и по вкусу. Предлагали мне взять мяса с собой, но я отказался. Зато с удовольствием принял бурдюк с красным вином. Шорник с сыновьями приладили на спину моего коня седло. Я затянул подпругу и прицепил стремена, отрегулировав длину ремней под себя. Вроде бы не такая уж и мудреная вещь — седло, а как только я оказался в нем, сразу и посадка, и осанка стали другими. Я уже не выглядел только недавно освоившим верховую езду. Даже Скилур, который втихаря потешался над моей ездой охляпкой, посмотрел на меня с уважением.

Я расплатился с шорником, оставил ему аванс на второе седло и две пары лосин. Уверен, что фракиец впервые в жизни был обладателем сразу нескольких золотых монет. Их бы, наверное, хватило, чтобы купить его дом вместе со всей живностью.

Я уже собрался отправиться в лагерь, когда во двор заехали три всадника-фракийца. Они были в дешевых кожаных доспехах, а кожаные шапки-колпаки, набитые овечьей шерстью, были заткнуты за широкие кожаные пояса, на которых слева висели длинные ножи с костяными рукоятками и в деревянных ножнах. Справа на ремне висел берестяной колчан-тубус со стрелами. Лук в кожаном налуче висел за спиной на узком ремне, надетом через левое плечо. Двуручные мечи почти полутораметровой длины висели у приехавших за спинами. Я видел такие у других фракийцев. Называются они ромфеями. Изготовлены из сварочного булата, полученного путем многократной проковки. Эту технологию освоило фракийское племя бессы, которое жило севернее македонцев, в районах залежей железной руды, и занималось кузнечным делом. Клинок однолезвийный, сужающийся к острию и немного загнутый, из-за чего напоминает косу. Гарды нет. Треть длины ромфеи составляет рукоять с кольцом на конце, за которое подвешивается за спиной владельца. Тонкая рукоять изготовлена из дерева толщиной пара сантиметров, в верхней половине обмотанного кожей. Несмотря на большую длину, ромфея была сравнительно легкая, одной рукой управишься, если не долго махать. Таким оружием можно и рубить, и колоть, поэтому копий у приехавших не было. Они перекинулись с шорником парой фраз, поглядывая на меня.

Старший — лохматый и густобородый, кряжистый мужик лет сорока — повернулся ко мне и произнес на плохом македонском языке, добавляя на языке жестов:

— Мы хотим присоединиться к твоей армии. Нам сказали, что надо обратиться к командиру всадников. Ты командир?

— Нет, но могу вам помочь, — ответил я больше жестами, чем словами. — Вас трое?

— Нас больше, — ответил лохматый фракиец.

С умением считать сейчас проблемы у большей части населения. Даже среди богатых редко встретишь преодолевшего десять своих пальцев. Это привилегия торгашей, учетчиков и немногочисленных архитекторов и учителей математики.

— Только может случиться так, что похода на трибаллов не будет, армия вернется домой, — предупредил я, поскольку не знал, чем занимался Александр Македонский до похода в Азию, с кем воевал.

— Не вернется, — уверенно заявил он.

Видимо, фракийцы знают то, о чем не догадывается командование македонской армии. Как подозреваю, Терес затеял переговоры, чтобы успеть собрать силы. На территории будущей Болгарии сейчас проживает конфедерация независимых племен, иллирийских, фракийских, галатских (галльских, то есть кельтских?) и еще каких-то, названия которых мне ни о чем не говорили. Греки обзывают их всех фракийцами. Эти племена выбирают на вече военного вождя, которого греки называют привычным словом гегемон, а македонцы — царем. По эту сторону Балканских гор военным вождем был Терес, по ту — Сирма. Юго-западные районы, ставшие частью Македонии, называли Одрисским царством.

За воротами нас поджидало еще девятнадцать всадников, решивших присоединиться к походу. Все оснащены так же бедненько, разве что кони хороши. Они молча пристроились к нам и неторопливо поскакали вслед за мной к тому месту в лагере, где расположился мой отряд.

Тиманорида предупредили о моем приближении, и он вышел из своего шатра. Судя по припухшему лицу и густому перегару, вчера он оттянулся круче, чем я. Может, даже за столом самого Александра. Македонский царь каждый вечер пировал с гетайрами, в том числе и с Эригием, командиром конных наемников, который в свою очередь изредка брал с собой одного-двух командиров отрядов. В нашем отряде был явный недобор, что принижало важность и самого командира, поэтому я не сомневался, что Тиманорид будет рад пополнению.

Если это было и так, уроженец Коринфа все равно повыпендривался:

— Эти варвары хоть умеют говорить по-гречески?!

— Они нанимаются воевать, а не болтать, — ответил я.

— Еще неизвестно, будем воевать или нет, — отмахнулся Тиманорид.

— Будем, — уверенно произнес я.

— Откуда ты знаешь?! Говори давай! — насел на меня командир.

— Случайно подслушал разговор двух гетайров, — соврал я.

Тиманорид догадался, что я соврал, но докапываться дальше не стал. Новость была приятная. Ему, как и остальным воинам отряда, не хотелось возвращаться без добычи. Тем более, что жалованье выплатят не скоро и, вероятно, не полностью. Несмотря на золотые и серебряные рудники, македонская казна постоянно была пуста. Подозреваю, что казна любой страны в любое время полной бывает по недоразумению и недолго.

— Ладно, возьму их, — согласился Тиманорид. — Только отдадут мне жалованье за пятнадцать дней.

Догадавшись, что фракийцы не поняли его слова, я перевел их на язык жестов, показав серебряную драхму.

— Отдадим тебе? — переспросил жестами лохматый фракиец, которого звали Битюс.

— Ему, — показал я на Тиманорида.

Битюс переглянулся со своими соратниками и изрек:

— Скажи ему, что мы согласны.

То, что Тиманорид стоит рядом и сам все слышит и видит, не смутило предводителя фракийцев.

Командир отряда засопел сердито, видимо, пожалев, что принял в отряд таких грубиянов.

— Скажи им, что будут общаться со мной только через тебя. Я с варварами разговаривать не умею, — отомстил он, после чего резко развернулся и зашел в шатер.

Я перевел его слова фракийцам, хотя, как заметил, они и сами все поняли.

— Так будет даже лучше, — сказал Битюс за всех своих соратников.

8

Мы едем по пологому горному склону между толстыми, вековыми деревьями, северные бока которых щедро покрыты мхом. Впереди скачет разведка из трех человек, за ними — Битюс, потом я и остальные бессы из моего отряда. Они считают себя именно бессами, хотя говорят на диалекте фракийского языка, перематывают младенцам черепа, чтобы голова была длиннее, и поклоняются тем же богам, что и остальные фракийцы. Как-то само собой получилось, что мы стали отдельной боевой единицей внутри отряда Тиманорида. При том количестве языков, которое я знаю, мне не составило труда выучить сотню самых ходовых фракийских слов. Тем более, что это язык индо-европейской группы, и многие слова похожи на фригские и хеттские. Наверное, были позаимствованы у этих народов или наоборот. Как и сказали бессы при первой нашей встрече, переговоры с Тересом кончились ничем, и македонская армия пошла к Балканским горам. Живущие здесь одриссы отступают, бросая свои деревни, защищенные валом с частоколом, понимая, что за такими укреплениями долго не продержишься. Как и македонцы, они не любят города. Я такие народы называю колхозниками, деревенщиной. Жители равнин пашут землю, жители гор пасут овец и коз. Жизнь в гармонии с природой. Зачем им вонючие города с вечной спешкой, сутолокой и сварами?! Кстати, бессы — горное племя. К фракийцам с равнин относятся с презрением, считают слабаками, трусами. Типичное поведение жителей гор, которые постоянно проигрывают войны более слабым жителям равнин.

Сейчас мы ищем одриссов, спрятавшихся в горах. Без добычи не остаемся каждый раз. Один горец всегда найдет, где затаился другой. Делаем это в свободное от перехода время. Добравшись до места стоянки, застолбив там площадку для ночевки и оставив барахло под присмотром дежурного, мы отправляемся на охоту. Не зря ведь приперлись в такую даль. Кроме нас, занимаются этим еще несколько «варварских» отрядов. Македонцы и греки говорят, что им по облому тратить время на такую ерунду, а на самом деле, как догадываюсь, боятся соваться в незнакомые густые леса. Мужчины-одриссы, способные воевать, ушли со своей армией. В горах прячутся их семьи, которым не под силу сражаться с моим отрядом. Так что у нас больше возни с тем, чтобы не дать разбежаться молодым и ценным рабам. Стариков мы не трогаем. Пусть расскажут своим сыновьям и внукам, если те вернутся, что нельзя бросать свою семью без защиты.

Дозорные остановились, прислушиваются. Один из них машет рукой из стороны в сторону над головой, давая понять, что мы у цели, что надо рассредоточиться, охватить стоянку одриссов с боков. Она на лесной поляне. Это несколько шалашей, сделанных наспех, и загородка из жердей, в которой ночью держат скот. Сейчас овцы и коровы паслись где-то, наверное, выше по склону. У костров суетятся женщины, готовят ужин. Между шалашами бегает детвора. И те, и другие не догадываются, что с сегодняшнего дня их жизнь изменится коренным образом. Как ни странно, но для кого-то к лучшему. Скилур вот рад, что попал в плен и оказался в Македонии, а потом стал моим рабом. Теперь его жизнь полна приключений, а не тоскливой пастьбы баранов в степи.

Кого-то из наших замечает молодая женщина, истошно вопит. Все, кто был на поляне, сперва замирают, соображая, что случилось, а затем бегут в разные стороны: матери — к маленьким детям, кто-то — сразу вверх по склону, кто-то — к ближним кустам…

Я пришпориваю коня, вылетаю на поляну, преграждая путь женщине с двумя детьми на руках. На ее лице испуг сменяется обреченностью. Женщина опускается на землю, прижимая детей к себе. Я объезжаю ее, догоняю девушку лет тринадцати, которая бежит, приподняв подол холщовой рубахи, перевязанной под небольшими сиськами вылинявшей, красной лентой, хватаю за длинную толстую темно-русую косу. Девушка вертится ужом, пытаясь вырваться, царапает мою руку. В симпатичной мордашке ее больше злости, чем испуга. Расширенные голубые глаза смотрят сквозь меня, будто видят где-то там, за мной, цель, которую надо обязательно достичь. Я наматываю косу на руку, уменьшая девушке маневренность, и малехо приподнимаю ее, чтобы стояла на мысочках. Девушка сразу замирает.

— Свяжи руки и следи за ней, — приказываю я Скилуру.

Бессы с разных сторон пригоняют на поляну разбежавшихся одриссов. Их помещают в загородку. Два всадника следят за пленниками, а остальные выгребают имущество из шалашей. Съестное будет отдано на общак, а остальное поделено между всеми, кроме меня, потому что старыми тряпками, щербатой посудой и прочей дешевой ерундой не интересуюсь. Могу взять только ценную вещь или нужную в хозяйстве, как сейчас я показываю Скилуру на бронзовый котел литров на десять, украшенный у верхнего края барельефом с двенадцатью подвигами Геракла. В котле варилась баранина. Скилур подождал, когда она будет готова, после чего угостил меня и других воинов, кто хотел, а котел отдал пленнице, чтобы почистила, после чего закрепил на крупе своего коня.

Солнце уже клонилось к горизонту, поэтому я поторопил бессов, которые собирались поискать скот. До темноты желательно вернуться в лагерь и продать добычу, иначе за ночь они может стать меньше по самым разным причинам. Воровство в македонской армии наказывается строго, но стянуть у соседнего отряда часть не поделенной добычи — это святое.

На подъезде к лагерю мы встречаем командира конных наемников Эригия со свитой из старых служак. В общении с македонцами он позиционирует себя истинным македонцем, а в общении с греками — истинным эллином, потому что отец у него македонец, а мать — гречанка с Эвбеи. Для македонца он хорошо образован — умеет писать-читать, считать до тысячи и цитирует отрывки из «Илиады», «Одиссеи» и нескольких пьес современных греческих драматургов. На нем мягкий доспех из многослойной льняной ткани, а вместо шлема кожаная шапка с широкими, обвисшими полями.

— Я смотрю, ты с добычей, Скиф! — приветливо улыбаясь, произносит Эригий.

Прозвище Скиф я получил несколько дней назад, когда во время стоянки в широкой долине командир конных наемников решил проверить, чего стоят его лучники. Как догадываюсь, они постоянно охотились, но не делились ни с кем, в том числе и с ним. Эригий приказал установить девять мишеней — плотные пучки соломы на шестах — и каждый лучник должен был, не сходя с коня, поразить свою тремя стрелами с дистанции сто шагов (семьдесят метров). Для некоторых задача оказалась нерешаемой. Я как раз проезжал мимо, направляясь на охоту. Из бахвальства подождал, когда начнется пересменка испытуемых, разогнал коня до галопа и на скаку поразил три мишени. К тому времени конь уже был натренирован слушаться шпор, поэтому я зацепил повод за переднюю луку, и обе руки были свободны. Если бы не было седла, у меня так лихо не получилось бы. Скифы тоже стреляют на скаку, но при этом держат повод в зубах, из-за чего передние у них и выпирают вперед, а я так не умел, да и зубы жалко. Ехавший за мной следом Скилур выдернул мои стрелы с таким видом, словно видел такое сотни раз, хотя сам на скаку попадает в мишень одной из десятка.

Эригий тогда подозвал меня, спросил, кто, откуда и где служу? Я рассказал байку про Гиперборею, расположенную севернее скифов, у которых якобы научился стрелять на скаку. С тех пор меня звали Скифом. Это прозвище почетное, потому что кочевников считают отважными воинами еще со времен скифа Ахиллеса. Иногда в шутку величают меня Скифом-Эллином, потому что я образованнее большинства греков, если ни всех вместе взятых. У них сейчас в ходу утверждение, что, если варвар ведет себя, как эллин, то он эллин, а если эллин ведет себя, как варвар, то он варвар. Вот и я типа варвар-эллин.

— Да, поживились немного, — согласился я со словами Эригия.

— Десятину отдай мне, — потребовал он.

Как принято в македонской армии, вся добыча принадлежит царю, который потом делит ее по своему усмотрению, но на практике этот принцип соблюдался только при захвате большой добычи, города или лагеря побежденной армии. Мелочевка, а наша добыча считалась именно таковой, царя не интересовала. По негласной договоренности мы должны были отдать десятую часть командиру своего отряда, а остальное могли поделить по своему усмотрению.

— А как же Тиманорид? — спросил я, потому что отдавать две десятины не имел желания.

— Скажешь, что ты теперь под моим прямым руководством, но, пока не наберешь свой отряд, побудешь при его, — принял мудрое решение Эригий.

Мы захватили восемьдесят шесть человек, поэтому я приказал бессам отдать командиру конных наемников девять молодых женщин — самую ценную часть добычи. Мои подчиненные не удивились и не возроптали, хотя сперва подумали, что придется отдать еще и Тиманориду. Почитание командиров у них в крови. Когда я рассказал бессам, что мы теперь отдельная боевая единица со мной во главе, возрадовались и объявили, что теперь и мне будет полагаться десятина, а не две доли, как было раньше.

Стесимброт, как обычно, был рад нам. Раньше он не занимался рабами, но теперь вошел во вкус, зарабатывая на перепродаже. Нам некогда с ними возиться, сбываем оптом за треть цены, а хитрый грек перепродает их работорговцам, срубывая свои десять-двадцать процентов. Молодых женщин отдаем ему за мину, остальных рабов — дешевле. Маленькие дети идут по двадцать-тридцать драхм за голову. Это еще хорошая цена, потому что добычи мало. Мне говорили, что после скифского похода воины продавали рабов по пять-десять драхм. Стесимброт отдает нам сорок семь мин серебром за позавчерашнюю добычу. Послезавтра получим за сегодняшнюю. Часть платы берем у него вином, сыром и мукой.

По возвращению в лагерь я делю серебряные драхмы между бессами. Никто из них считать не умеет, верят мне на слово. Я не крысятничаю. Мне надо намного больше, хотя постепенно сумка с монетами, приатаченная к седлу, становится все полнее и тяжелее. Затем мы ужинаем, усевшись кривым эллипсом, на одном краю которого я, а на другом — Битюс. Доедаем захваченную в лагере одриссов, вареную баранину вместе с полученным от Стесимброта сыром и вином и лепешками, испеченными оставленным в лагере дежурным.

В стороне от нас едят Скилур и Антаис — та самая одрисская девушка, которую поймал сегодня. Решил оставить ее себе. Есть в ней чертовщинка, которая обещает хорошие ночи и плохие дни. Или сработал от обратного юношеский инстинкт, когда дергал понравившихся девочек за косы: потаскал эту — и сразу понравилась. Зову на русский манер Аней. Пока не отзывается, не привыкла. Она уже отревелась, расставшись с родственниками. Рано или поздно это и так должно было произойти. Отдали бы замуж в другую деревню, и виделась бы со своими пару раз в году по большим праздникам. Сейчас Аня трескает мясо с завидным аппетитом. Может, чтобы заглушить страх, хотя не думаю, что ее пугает то, что предстоит ночью. Скорее, волнуется, если ни задумала что-нибудь серьезное типа перерезать мне ночью глотку. На этот случай всё оружие и другие режущие предметы будут от нее подальше.

9

Македонская армия, поднимая тучи пыли, движется по грунтовой дороге на северо-северо-восток, к Дунаю, вслед за отступающими одриссами. Дать генеральное сражение, поставить свою судьбу на кон, победить или проиграть Терес не решается. Может быть, ждет подкрепление. Хотя пора бы уже принять решение, потому что Балканские горы — вот они. Если не ошибаюсь, впереди Шипка с перевалом. На противоположной стороне начинаются земли трибаллов, которые, как объяснил мне Битюс, смесь фракийцев с иллирийцами и галатами.

Мой отряд движется в хвосте конницы. Мы как бы вместе с Тиманоридом, но и как бы наособицу. Аня сидит боком на крупе коня позади Скилура. Для моего жеребца такая дополнительная ноша была бы тяжеловата. Все-таки я вешу раза в полтора больше скифа. Аня рукодельничает. Я надавал ей тряпок, ниток и иголок, чтобы не скучала во время переходов и на стоянках, когда меня нет. Голова ее повязана красной косынкой, что должно обозначать переход в более высокий статус — замужней женщины. Сплю с ней — значит, муж. Я постоянно чувствую взгляд Ани. Она словно пытается пробуравить мою кожу и добраться до моего сердца и/или души, чтобы иметь возможность управлять ими. От того, сумеет она это сделать или нет, будет зависеть ее жизнь. Такова бабья доля: ты в ответе за того, за кого уцепилась. Как догадываюсь, она уже передумала убегать, смирилась со своей долей. Тем более, что жизнь стала намного интереснее. Если бы не попала в плен, так и не побывала бы нигде за пределами своей округи. Хотя я знал людей, которые просуществовали всю жизнь в своей деревне, оставаясь счастливыми. К тому же, самолюбие Ани тешит то, что является женой командира отряда, пусть и маленького, то есть женой вождя, что подчеркивает уважительное отношение к ней моих бессов, которые говорят на одном с ней языке и придерживаются тех же обычаев и правил.

Мой отряд хоть и маленький, но самый добычливый во всей македонской армии, поэтому к нам перебежали семнадцать бессов из других отрядов. Я спросил своих подчиненных, не возражают ли они? Сказали, что не против. Я тоже «за». Чем больше отряд, тем более серьезные задачи он может решать.

На невысоком холме слева от дороги расположился Эригий. Наверное, решил проинспектировать своих подчиненных, убедиться, что основная масса не сбежала, что все готовы к бою. Судя по выражению лица, командующий наемной конницей доволен увиденным.

Я подъезжаю к нему, приветствую, а потом говорю:

— Наверняка одриссы поняли ритм нашего движения и, когда мы идем вперед, обтекают нас с боков, двигаясь в обратном направлении, к своим покинутым домам. Когда мы останавливаемся на ночь и отправляемся на поиск добычи, они прячутся. Если выехать за добычей прямо сейчас, утром, можно будет захватить больше.

— Мне эта мысль тоже приходила в голову, но, сам знаешь, враг может напасть на нашу растянутую колонну в любой момент, а конницы быстро поспеет на помощь. Так что отпускать ее опасно, — возразил Эригий.

— Большой отряд, конечно, не следует, но отсутствие моего маленького никак не скажется на силе нашей непобедимой армии. Особенно, если добыча будет богатой, — искушаю я, ведь он получит десятую часть добычи.

— Пожалуй, ты прав! — радостно соглашается Эригий, подсчитав, наверное, сколько получит, если наш набег будет удачным. — Поезжай, — разрешает он, — но больше никому!

— Это правильно! — не без иронии поддерживаю я.

Бессы радостно реагируют на сообщенную мною новость. Тут же назначаются три человека, которые будут присматривать за нашим барахлом, навьюченным на запасных лошадей, захваченных у одриссов. С каждым днем этого барахла становится всё больше. К огорчению Скилура, он тоже продолжит ехать в колонне, чтобы везти Аню. Оставлять ее без присмотра среди тысяч голодных мужиков я опасаюсь.

Мы на первой же развилке отделяемся от колонны и едем по мало наезженной, грунтовой дороге генеральным курсом на запад. Впереди, метрах в ста, дозор из трех всадников. Остальные движутся плотной группой, негромко переговариваясь. Основная тема — поход удался. Одриссы удираю без боя. Скорее всего, сражения не будет, а добычу мы взяли хорошую, есть, с чем возвращаться домой. Как я понял, мои подчиненные постоянно промышляли налетами на чужие поселения, в том числе и на фракийские в равнине. Для них несколько узлов дешевого барахла, пара рабов и три овцы — богатая добыча. Под моим командованием они захватили гораздо больше того, что считали очень богатой добычей. Я им как-то рассказал, сколько мне досталось после захвата одного города, расположенного якобы рядом с Гипербореей, а на самом деле финикийского. Бессы сперва не поверили, но теперь все меньше сомневаются в правдивости моих слов. Если на открытой местности столько нахапали, то, будь у одрисссов большие города, мы могли бы… Впрочем, полет фантазии у бессов низковат, упирается в пару золотых сосудов, добротный доспех, десяток рабов и рулон дорогой ткани в подарок жене.

Один из дозорных скачет к нам. Сопровождавшие меня бессы спешно надевают шлемы, готовятся к бою. Я тоже натягиваю нагретый солнцем шлем. Голова под ним сразу мокреет от пота. Сейчас бы на пляже валяться, а не шляться по лесным дорогам.

— Там обоз едет, можно догнать! — радостно докладывает дозорный.

Мы скачем по дороге галопом. Там, где дорога выходит на длинный луг, огражденный с северной стороны рекой, я вижу в дальнем его конце несколько арб, запряженных парами волов, которые втягиваются в лес, и останавливаю коня. Судя по следам на берегу реки, там брод, по которому обоз и перебрался на этот берег, а потом поехал по нашей дороге на запад, прочь от македонской армии.

— Обоз большой, много добычи! — кричит мне дозорный, не понимая, почему я остановился.

— Пока мы туда доскачем, они спрячутся в лесу с самым ценным имуществом, — сказал я.

— Захватим арбы с тем, что останется, — настаивает он.

— Давайте подождем здесь следующий обоз, — предлагаю я.

— А если его не будет? — задает резонный вопрос Битюс.

— Тогда вернемся ни с чем, — честно отвечаю я.

Мои слова почему-то смешат бессов. Видимо, я знаю о юморе не всё.

Я подъезжаю к броду, осматриваю его. Наш берег круче. Дорога от брода поднимается по нему наискось, мимо густых кустов. В этих кустах я и решаю сделать засаду. Половину отряда спешиваю, приказываю спрятаться рядом с бродом, чтобы отрезать путь тем, кто попытается удрать через реку. Остальные будут ждать на краю леса, спрятавшись за деревьями и заодно охраняя лошадей своих соратников. Эта половина отряда под командованием Битюса не даст разбежаться тем, кто рванет вверх по долине или к дальнему ее краю.

Я занял место в тени кустов в самой верхней части их, чтобы видеть весь отряд. Первым делом снял шлем и вытер мокрые волосы большим носовым платком, роль которого выполняет обметанный кусок небеленого полотна. Ни дорогие доспехи, ни оружие, ни образованность не произвели на бессов, македонцев и даже греков такого впечатления, как мой носовой платок. Представители обоего пола всех вышеперечисленных народов для сморкания используют пальцы: культурные — один, варвары — два. То, что я использую для этого кусок материи, сочли самым убедительным признаком благородного человека. Сын тирана — одно слово!

Ждать пришлось долго, я даже прикемарил малехо. Разморило меня на солнце, появились дурные мысли, что нечего шляться по диким местам, что пора вернуться в те же Афины к культурным людям, которые сморкаются с помощью всего одного пальца, и заняться чем-нибудь поспокойнее. Ничто так не усыпляет, как глупые мысли…

— Едут! — достаточно громко произнес неподалеку один из моих подчиненных, разбудив меня.

Может, именно поэтому он и говорил так громко.

Я стряхнул остатки сна, посмотрел на противоположный берег. Там из леса вытягивался обоз из арб, запряженных парами волов. Некоторые арбы были с полукруглыми кожаными крышами, закрывающим от солнца или дождя груз и ездоков, напоминали американские фургоны. Везли мешки, корзины, кувшины и маленьких детей. Подростки и взрослые шли рядом. Мужчин было всего пятеро. Все верхом на довольно приличных лошадях. Доспехи, как у моих бессов, а вот мечи короткие, как у македонцев. Пристань они незаметно к отряду наемников-фракийцев, я бы не сразу догадался, что это враги. Наверное, есть какие-нибудь мелкие отличия, которые я пока не замечаю. Передние арбы спускаются по пологому склону к реке. Волы, зайдя в воду по колено, останавливаются, неторопливо пьют воду, не обращая внимания на крики и удары погонщиков. Утолив жажду, неторопливо бредут дальше. Вода в самом глубоком месте доходит им до брюха, а арбам — до оси колес. Наверное, подмочат немного груз снизу, но там должно лежать то, что воды не боится. Выбравшись на сушу, останавливаются, будто собирались стряхнуть с себя воду, но передумали, и бредут дальше, оставляя на сухой дорожной пыли капли воды.

Я боялся, что кто-нибудь из бессов не выдержит и атакует раньше времени. Нет, все они бывалые охотники, умеют выждать. Когда последняя арба перебралась через реку и начала подниматься вверх по склону, я встал и послал по стреле в спину двух всадников-одриссов, замыкающих обоз. Они ехали расслабленно, положив повод на спину коня и придерживая его пальцами. Оба вздрогнули, как при просыпании, когда стрела пронзила их тело. Не вскрикнув и не застонав, свалились с лошадей.

Это послужило командой для атаки тем, кто прятался в кустах. Второй половине своего отряда я помахал рукой. Битюс первым выскочил из леса и поскакал по дороге к голове обоза, отрезая одриссам путь вверх по склону. Три вооруженных всадника, которые ехали впереди обоза, быстро оценили обстановку и решили не погибать зря. Они успели добраться до леса и скрыться между деревьями, оставив родных и близких врагам. Плохой пример подрастающему поколению. Впрочем, это поколение теперь будет учиться на примерах других людей.

Один из бессов привел моего коня, и я поскакал к обозу. Там уже была обычная в таких случаях суета: кто-то пытался сбежать, но его догнали; кто-то проявил свободолюбие слишком ярко и получил копьем в спину; кто-то спрятался в кустах и был вытащен за косу волоком… Крики и плач постепенно стихали — пленники смирялись со своей судьбой. Обоз развернули и погнали по дороге в обратную сторону, мимо брода, который оказался переходом из свободы в неволю. Всего мы взяли человек сто пятьдесят женщин и детей. Пацаны постарше все-таки разбежалось и попряталось. Кстати, они стоят лишь чуть дороже стариков, потому что товар очень хлопотный. Даже со взрослыми мужчинами меньше мороки.

Мы с Битюсом объехали обоз, посмотрели, что в арбах. Для меня ничего интересного не было, если не считать запасы вина, муки, вяленого и копченого мяса. Ближайшие пару месяцев мой отряд не будет покупать еду у маркитантов.

— Надо оставить себе несколько арб, по одной человек на десять. Будем перевозить в них припасы и добычу, — предложил я.

Барахла у меня мало, но спать и заниматься любовью на арбе все-таки удобнее, чем на земле, укрывшись шерстяным одеялом и под язвительные замечания соседей. Да и Ане будет удобнее передвигаться днем.