Под британским флагом

9

Спитхед — внешний рейд Портсмута и заодно Саутгемптона — расположен между островом Уайт и берегом Хемпшира в проливе То-Солент. Получил свое название от банки Спит, уходящей в море мили на три. Здесь хороший грунт для стоянки на якоре — ил с песком и небольшие глубины — от пяти до двадцати метров. Остров Британия защищает рейд от северных ветров, остров Уайт — от преобладающих здесь западных и юго-западных. При южных и восточных ветрах стоять на рейде удовлетворительно, а при юго-восточных, которые бывают редко, не очень хорошо. Даже не могу подсчитать, сколько раз я коротал контракт на этом рейде в двадцать первом веке. Если приходишь к выходным или праздничным дням, какой бы важный груз ни привез, простоишь на рейде до начала рабочего дня. В двадцать первом веке среди английских грузчиков редко встретишь белого человека и никогда (мне не доводилось) коренного англичанина, поскольку последние к тому времени окончательно оджентльменились и разучились заниматься физическим трудом в любом его проявлении. Грузчики-иммигранты качают права на зависть аборигенам. Несколько раз погрузка или выгрузка внезапно прерывалась на несколько часов или дней по причине «согласования» — так судовые агенты культурно называли наглые забастовки.

В конце восемнадцатого века иммигранты в Англии тоже есть, но в основном это знатные французы, сбежавшие от гильотины, которые грузчиками не будут работать, даже если с голоду начнут подыхать. Все грузчики сейчас из аборигенов, пока не проникшихся идеалами джентльменства. Лодочники тоже все местные и, как ни странно, по большей части женщины.

— Шиллинг — и доставлю офицеров на любой корабль, — предложила нам свои услуги коренастая дама с широкими красными кистями рук, у которой на плечи был накинут короткий, до пояса, потертый кожаный плащ с капюшоном.

Роберт Эшли посмотрел на меня. По дороге до Портсмута я сумел убедить его, что швыряние деньгами — признак быстро разбогатевшего бедняка. Если ты не любишь деньги, то они у тебя не будут задерживаться. До сих пор помню, как в понтовитой Италии в супермаркете на меня смотрела вся очередь, когда я пренебрежительно отмахнулся от двух центов сдачи. Самый осуждающий взгляд был у кассирши, которой они бы достались. Представляю, что было бы в Голландии, если бы я выкинул там такой номер. Эти два цента лежат в моем доме в деревне для напоминания, что не надо быть транжирой.

— Мы согласны, — сказал я, потому что у гостиничного слуги узнал, что шиллинг за лодку — обычная такса для офицеров, а матросов возят в два раза дешевле.

Впрочем, матросы редко добираются на наемных лодках. Они лучше пропьют эти деньги, дожидаясь корабельный катер.

У меня еще не до конца выветрилось советское воспитание, поэтому чувствовал себя неудобно, сидя на кормовой банке и наблюдая, как работает веслами женщина. Между нами стояли сундуки, мой и коллеги, и корзина с продуктами. Мой кожаный мешок с оружием держал на коленях Роберт Эшли, который сидел на носовой банке. Юноша постоянно поворачивал голову, чтобы посмотреть на наш корабль. Уверен, что Роберт Эшли запомнит этот день на всю оставшуюся жизнь. Наверное, думает, что именно сегодня эта жизнь и начнется, а все предыдущие годы были всего лишь подготовкой к ней. Я тоже в юности не верил, когда мне говорили, что человек живет всего десять лет: семь лет до школы и три года на пенсии. Впрочем, до пенсии тогда я не дожил, а сейчас даже понятия такого нет.

Заморосил мелкий дождь. Надеюсь, к счастливой дороге. Как мне рассказывал мистер Тетерингтон, в последние годы климат потеплел, зимы стали совсем кислые. Видимо, сейчас, как и в начале двадцать первого века, в Англии всего два времени года — весна и осень, плавно перетекающие друг в друга по несколько раз в год. Бывает, конечно, и лето, но только опытные старожилы умеют вычленить этот день из череды весенне-осенних. Лодочница накинула капюшон короткого плаща поверх белого чепца, надвинутого по самые густые брови, и загребла быстрее. Нам с Робертом Эшли оставалось ссутулиться и потерпеть.

Линейный корабль третьего ранга «Бедфорд» стоял на двух якорях, повернувшись носом на северо-запад. Длина — пятьдесят один метр, ширина — четырнадцать с четвертью (отношение три с половиной к одному), осадка около шести метров, водоизмещение примерно тысяча шестьсот тонн. Спущен на воду девятнадцать лет назад на королевской верфи в Вулвиче. На гондеке двадцать восемь пушек калибром тридцать два фунта, на опердеке — двадцать восемь восемнадцатифунтовок, на шканцах — четырнадцать и на баке четыре девятифунтовки. Есть еще пара погонных девятифунтовок, но они в счет не идут. Корпус ниже ватерлинии обшит медными листами, новыми, еще не потускневшими, а выше покрашен недавно в черный цвет. Крышки пушечных портов желтого цвета. Ватерлиния была белого цвета, а одна батарейная палуба отделялась от другой широкой желтой полосой, которая шла от транцевой кормы до форштевня. Носовая фигура в виде красного льва, вставшего на задние лапы — с герба герцогов Бедфордов. Паруса на всех трех мачтах были принайтованы к реям. Издали казалось, что корабль готов отправиться в поход хоть сегодня, но я знал из письма капитана Гулда мистеру Тетерингтону, что в экипаже всего четыреста человек из шестисот двадцати необходимых, солонины на месяц, хотя желательно иметь на полгода, а пороха нет совсем, потому что весь забрали корабли, ушедшие на перехват конвоя, везущего французам пшеницу из Америки. На ближнем к нам, правом борту, который с уровня воды казался очень высоким, был оборудован трап, основательный, с леерами, привязанными к металлическим стойкам, подвешенный на тросах, свисающих с кран-балки, заведенной за борт. Нижний конец трапа был сантиметров на двадцать выше воды и с мокрыми нижними ступеньками.

С корабля за нами наблюдал вахтенный мичман, который стоял рядом с верхним краем трапа, и несколько матросов в вязаных колпаках серого цвета. По команде мичмана два матроса спустились по трапу, чтобы взять наши вещи. Первый схватил два сундука, а второй двумя руками обхватил корзину с продуктами, которая была в верхней части шире расстояния между стойками, поэтому ее надо было приподымать. Наверное, сейчас про себя материт владельца корзины. Я отдал шиллинг лодочнице, которая засунула его в лиф вылинявшего, когда-то синего платья, подвязанного под большими, обвислыми сиськами широкой темно-красной лентой, перебрался на трап и протянул руку к попутчику, чтобы взять мешок с жилетом и оружием.

— Я сам! — произнес он.

На всякий случай я задержался внизу, пока не убедился, что Роберт Эшли благополучно перебрался на трап. Леера были новые, но уже порядком захватанные руками, сальные. С внутренней стороны к фальшборту у трапа была приставлена сходня в пять ступенек, возле которой стоял на посту морской пехотинец в красном мундире и лохматой шапке, вооруженный мушкетом с примкнутым штыком. Перед тем, как встать на нее, я повернулся к шканцам и флагу на кормовом флагштоке и козырнул, как когда-то делал в советском военно-морском флоте. Как мне объяснил бывший военный тиммерман, переквалифицировавшийся в береговые столяры, у которого я заказал в Лоустофте сундук, сейчас козыряют именно шканцам, на которых место капитана по боевому расписанию, и не зависимо от того, есть там кто-либо или нет. Делают это прикосновением одного или двух пальцев к головному убору, изображая желания снять его и поприветствовать по-старинке. При встрече в городе козыряют только младшие по чину. Старшие, в лучшем случае, кивнут в ответ. Стоявший на шканцах вахтенный лейтенант в черной шапке-треуголке с золотистой кокардой и черном плаще без рукавов поверх синего мундира кивать постеснялся, наверное. Вид у него был смурной, под стать погоде.

Подождав, когда я ступлю на палубу, вахтенный лейтенант громко спросил:

— Кто такой?

— Мичман Генри Хоуп прибыл для прохождения службы! — бодро доложил я.

— Где раньше служил? — поинтересовался он.

— Подшкипером на купеческом судне, — ответил я.

Судя по скривившейся физиономии вахтенного лейтенанта, ответ неправильный. Военные и торговые моряки страдают взаимным презрением. Первые считают только себя настоящими моряками, а вторые ехидно спрашивают, помнят ли бывалые морские волки, когда последний раз были в походе? Большая часть военных моряков за всю свою службу наматывает меньше морских миль, чем торговый за год-два.

Роберт Эшли повторил за мной, но, поскольку в правой руке был мешок, козырнул левой, вызвав улыбки у наблюдавших за нами матросов. Лейтенант сделал вид, что не заметил не только неправильное приветствие, но и самого исполнителя.

Стоявший у трапа вахтенный мичман — юноша лет пятнадцати, на круглом лице которого веснушки сливались в два светло-коричневых пятна, разделенных покрасневшим, сопливым носом — подождал, не задаст ли вахтенный лейтенант вопрос и второму вновь прибывшему.

Не дождавшись, приказал двум матросам, которые взяли наши вещи:

— Отведите джентльменов в кокпит.

10

Кокпит можно перевести на русский язык, как петушатник, но не в уголовно-сексуальном смысле, а как место для петушиных боев. Когда много молодых парней находятся в тесном помещении, драки неизбежны. На корабле третьего ранга мичманов должно быть не меньше двенадцати. Плюс вместе с ними обитали помощники мастера, которыми часто становились мичмана, не сумевшие сдать экзамен на лейтенанта, помощник хирурга и помощник казначея, которого называли капитанским клерком. Кокпит находился ниже ватерлинии, на орлопдеке, которая под гондеком. Ядра сюда залетают редко, поэтому во время боя здесь будет операционная хирурга. Это было небольшое темное помещение площадью метра три на четыре и высотой примерно метр восемьдесят пять. Освещалось оно лишь чадящей, масляной лампой, подвешенной к подволоку. Посередине стояли длинный стол и две лавки. Вдоль переборок — корзины, оплетенные кувшины, два бочонка литров на двадцать, несколько стеклянных банок, как догадываюсь, с вареньем. На вбитых в переборки колышках висели полотняные и кожаные небольшие мешки, узелки, свертки. На крюке, вбитом в подволок, висел копченый окорок, обрезанный снизу. Во всех местах, где можно что-либо воткнуть или повесить, находилось чье-то имущество. Создавалось впечатление, что это не место для приема пищи и досуга, а неудачно спланированная кладовая. В помещение стояла затхлая, ядреная вонь, из которой я сумел вычленить только гарь лампы и запах крепкого спиртного.

За дальним концом стола сидели четыре человека в рубашках и панталонах, по два с каждой стороны. Троим было больше двадцати лет, а четвертому где-то около восемнадцати. Судя по тому, как старательно они изображали равнодушие, занимались перед нашим приходом чем-то недозволенным, но, услышав шаги, прекратили. Между ними стояла оловянная глубокая миска, наполненная сухарями. Наверное, закусывали ими виски или другое крепкое пойло, запах которого я уловил. Употребление спиртного в военно-морском флоте Британии дозволено. Нельзя только ужираться. Эти четверо пока не падали от перебора. Наверное, на всякий случай припрятали бутылку.

И матросы догадались, чем занимались мичмана. Тот, что нес корзину, с ухмылкой посмотрел на сидевшего слева дальним и выглядевшего старшим в этой компании. В ответ ему улыбнулись уголками губ. Один матрос поставил на палубу корзину, второй прислонил к переборке кожаный мешок со спасательным жилетом и оружием, после чего оба сразу удалились. Наши сундуки они оставили на опердеке, где мы будем спать в гамаках.

— Доброе утро! — поздоровался я.

Роберт Эшли повторил за мной.

— Привет! — ответил за всех старший.

— Генри Хоуп, — представился я.

— Роберт Эшли, — произнес за моей спиной юноша.

— Ты разве не знаешь, как надо докладывать, заходя в кокпит?! — с наигранным возмущением воскликнул старший — крепыш выше среднего роста с вытянутым лицом, покрытым рыжеватой щетиной, сидевший справа в конце стола.

— Если покажешь, буду знать, — сказал я, не желая начинать пребывание на корабле с драки, но догадываясь, что проскочить не получится.

В пацанячем коллективе каждый должен знать свое место. Определяется оно добровольным отказом от более высоких мест в пользу более сильных членов стаи или выяснением в поединке, кто сильнее. Причем право на занимаемое место надо отстаивать постоянно, а если ты на самом верху, то приходится еще и всем новеньким показывать, что ты не зря там. Я так привык быть наверху, что сперва показалось странным, что кто-то в этом сомневается.

— Сейчас покажу, — пообещал старший, вылезая из-за стола.

Сидевший рядом с ним восемнадцатилетний, который был ниже ростом и худее, тоже встал, но занял место позади вожака. Так понимаю, второй — это корабельный шакал Табаки.

Мы были примерно одинакового роста со старшим, наши глаза находились на одном уровне. Его голубые глаза были налиты алкоголем. Не то, чтобы сильно пьян, море еще не по колено, но уже по щиколотку.

— Значит, так, щенок, — начал он, схватив меня за шкирку, — перед тем, как войти, ты должен спросить у меня разрешение. При этом должен обращаться ко мне «сэр». Понял?

— Понял, — спокойно ответил я и положил свою мягкую, расслабленную, правую руку на его, крепко сжавшую мой кафтан на груди.

— Сейчас ты выйдешь вон и зайдешь, как положено, — продолжил старший и собрался было вытолкнуть меня из помещения.

В этот момент я правой сжал его кисть сильно, повернулся вправо, выворачивая его руку, а левой надавил на локтевой сгиб. Его рука пошла на излом, заставляя резко нагнуться навстречу моей правой ноге, которая на противоходе пяткой заехала ему в рыло. Давненько я не использовал этот прием, но в свое время, лет в пятнадцать, наученный только вернувшимся из советской армии десантником, наработал до автоматизма. В таком положении человека можно безнаказанно бить сколь угодно долго. Я надавил на его руку еще дважды, заставляя наклоняться ниже, и дважды ударил ногой на противоходе, пока не почувствовал, что тело ослабело, повисло на вывернутой руке. Теперь он несколько дней не сможет поднимать нормально эту руку и вряд ли захочет драться ближайшие пару недель. Тело опустилось грудью на скамейку, а потом сползло на палубу. Восемнадцатилетний шакал, собиравшаяся повыделываться то ли надо мной, то ли над Робертом Эшли, сразу потерял боевой пыл, пьяная ухмылка сползла с покрасневшей узкой морды. Чтобы у него в будущем не появлялось желание выделываться, я ступил на поверженное тело левой ногой, а правой рукой заехал стоявшему по другую его сторону в пятак. В последний момент заметил в глазах неподдельное удивление: а меня-то за что?! За всё хорошее, как говорили у нас в мореходке. Худое тело пролетело до дальней переборки и громко припечаталось к ней, по пути смахнув рукой со стола миску с сухарями. Посудина, теряя не только сухари, но и игральные карты, которые запрещены на военных кораблях, звонко ударилась о переборку и полетела вниз, поприветствовав бочонок, судя по звуку, пустой.

Я решил раз и навсегда закрыть тему, поэтому спросил сидевших за столом:

— Вы ничего не хотите мне показать?

— Нет! — быстро и почти в одни голос ответили оба.

— Где мне повесить, чтобы никому не мешал? — уже миролюбиво задал я вопрос, продемонстрировав им кожаный мешок со спасательным жилетом и оружием.

— Вон туда, — показал на колышек возле угла под подволоком тот из них, что был обладателем лица с проблесками интеллекта.

Я мог свободно дотянуться до колышка, но не отказал себе в удовольствии встать на второго своего противника, который лежал на палубе и что-то мычал, очухавшись. Мой мешок смотрелся в углу, как боксерская груша. Вряд ли он там кому-нибудь будет мешать, даже во время боя, но наверняка на мешке будут вымещать зло на меня.

— Питание у вас общее? — поинтересовался я, переходя на другую сторону стола и садясь там, чтобы до меня было непросто дотянуться, если кто-то из поверженных противников вдруг захочет реванша и ударит исподтишка.

— Да, — подтвердил «интеллектуал». — Скидываемся по двадцать шиллингов в месяц.

— В корзине продуктов больше, чем на фунт стерлингов. Это будет мой взнос за первый месяц, — поставил я в известность и предложил: — Можете представиться.

В Англии не принято спрашивать у незнакомого или малознакомого человека, кем он работает, сколько получает и его социальный статус. Сейчас статус человека легко определяется по одежде, а в двадцать первом веке это узнавали путем косвенных вопросов. Мне пару раз приходилось наблюдать, как два англичанина, напоминая матерых шпионов, ходят кругами, пытаясь на косвенных выведать, с кем имеют дело и как себя надо вести — лебезить или чморить? Третьего типа отношений у англичан не появится до начала двадцать первого века, так что можно смело говорить, что не появится никогда.

— Саймон Руз, — представился более интеллигентный, — помощник хирурга.

Помощники хирургов делятся на две категории: выходцев из низов, которые подают инструменты и выбрасывают за борт отрезанные руки и ноги, и выпускников медицинского факультета, которые должны отплавать два-три года, чтобы набраться опыта и, получив диплом Адмиралтейства, стать полноправными хирургами, а потом заработать денег и купить практику на берегу. Саймон Руз, видимо, из последних.

— Джон Хантер, — произнес второй, — помощник мастера.

Этот, судя по возрасту (года двадцать три), не смог сдать экзамен на лейтенанта и решил, что синица в руке лучше журавля в небе. Через несколько лет станет мастером и будет получать, как второй лейтенант.

— Садись, Боб, — предложил я своему спутнику. — Послушаешь, что расскажут нам старожилы о порядках на корабле.

Когда Роберт Эшли садился рядом со мной, по другую сторону стола началось шевеление. Восемнадцатилетний, прижав к кровоточащему носу левый рукав рубахи, поднял и поставил на стол упавшую миску и принялся складывать в нее рассыпавшиеся сухари. Игральные карты клал на скамейку. Бывший диктатор кокпита сел на палубу, привалившись спиной к переборке. Его левая рука лежала на правом плечевом суставу. Там, видимо, болело сильнее, хотя физиономия выглядела художественнее. Жизненный опыт подсказывал мне, что через несколько минут оба голубых глаза заплывут и затеряются на фоне синяков. Из свороченного носа медленно текла кровь, которая при тусклом освещении казалось почти черной.

Послушать о порядках нам помешали торопливые шаги — несколько человек, не менее трех, спускались по трапу. Я подумал, что это подтягивается подмога моим врагам и приготовился и дальше пооправдывать название кокпита.

— Морпехи! — шепотом произнес Джон Хантер и зашипел на шакала Табаки: — Спрячь карты, дебил!

В кокпит первым вошел офицер в красном мундире, но с якорями на пуговицах. На ногах у него были гессенские сапоги, модные теперь. Они похожи на ковбойские — ниже коленей и украшены спереди кисточками. Правда, не знаю, есть ли уже ковбои? Соединенные Штаты Америки недавно освободились от британской власти. Пройдет каких-то лет двести и британцы станут служить комнатными собачонками у янки. По крайней мере, своего премьер-министра они будут величать американским пуделем. Офицеру было от силы лет двадцать. Тонкие светлые усики казались на его румяном лице приклеенными. Взгляд суров, но почему-то не пугал. Вместе с офицером прибыли и два морских пехотинца с мушкетами. На кораблях морские пехотинцы выполняют еще и роль полиции.

Мы все встали, в том числе и поверженные мной противники.

— Что здесь случилось? — спросил офицер, обращаясь ко всем, но ответ ожидая от бывшего деспота кокпита.

Тот не спешил отвечать, поэтому я высказал предположение:

— Мне кажется, джентльмены упали с трапа.

Теперь им оставалось или подтвердить мои слова, или отречься от джентльменства.

— Да, споткнулся, — еле шевеля разбитыми губами, прошепелявил поверженный деспот.

— Ты тоже споткнулся? — задал лейтенант вопрос шакалу Табаки.

В ответ прозвучало что-то невразумительное. Видимо, врать ему не хотелось, а правду говорить побоялся.

Лейтенант внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Мне кажется, ты неправильно начал службу на корабле.

— У меня не было выбора, — словно бы извиняясь, произнес я.

На самом деле выбор был. Вся наша жизнь — это череда выборов между прогнуться или постоять за себя. Есть люди, которые постоянно прогибаются и их полные противоположности, но большинство действует по ситуации.

— Идите умойтесь, — приказал офицер пострадавшим, пропустил их вперед и вышел вслед за ними.

— У лейтенанта Томаса Хигза хорошая память, — предупредил меня Джон Хантер.

— Учту, — сказал я. — А как зовут этих двух?

— Мичман Джон Ривз и его оруженосец и заодно капитанский клерк Самюэль Уорез, — ответил он.

Теперь мне стало понятно удивление в глазах клерка, когда увидел летящий в рыло кулак. Видимо, раньше близость к капитану гарантировала ему неприкосновенность.

— Надеюсь, вы не сильно расстроились, освободившись от власти Джона Ривза? — поинтересовался я.

— Мы еще не знаем, чего ждать от тебя, — мило улыбнувшись, молвил помощник хирурга.

— Хуже не будет, — пообещал я.

11

Кокпит обслуживал стюард Георг Кинг, индус семнадцати лет от роду. Почти половину своей жизни он провел в британском военно-морском флоте. Матросы подобрали его на припортовой улице в Бомбее умирающим от голода, принесли на корабль, откормили, придумали соответствующие должности имя и фамилию (правящего ныне короля (king) звали Георг Третий). Сперва был юнгой, а повзрослев, стал стюардом кокпита. Он был невысокого роста, худощав, смуглокож и льстив до безобразия. Последнее, как понимаю, не от хорошей жизни. Он и был гидом во время нашего с Робертом Эшли изучения корабля.

На орлопдеке, рядом с кокпитом, находились каюты хирурга, лазарет, аптека, судовая канцелярия, носовая и кормовая крюйт-камеры, другие кладовые, клетки для живой птицы и загоны для животных, которых позволялось содержать там офицерам, и каюты боцмана, констапеля и тиммермана, которые оставались на судна даже при выводе его в отстой, когда списывали весь экипаж, поэтому имели право возить с собой жен. Боцман — это боцман, про него все знают. Экзамены сдавал кулаками, пробиваясь из матросов через боцманматы. Тиммерман должен был сперва набраться опыта на верфях, потом послужить на корабле не менее полугода помощником тиммермана и получить диплом от флотской коллегии. Руководил ремонтом корпуса корабля и мачт. Как и хирург (всего двое на корабле имели такую привилегию), в бою не участвовал, даже если надо было отразить абордаж, иначе некому будет «лечить» корабль. Констапель занимался материальным состоянием пушек, включая боеприпасы, но стрельбой не командовал, только обеспечивал ее. Получал диплом в коллегии по артиллерийскому и техническому снабжению. Иногда за взятку, поскольку много ума или каких-то особых навыков для этой должности не требовалось. Как мне сообщили со смешком, жена нашего констапеля может снять напряг всего за три шиллинга, но по-быстрому, стоя. На берегу средняя цена была в три раза ниже. Ее муж относился к этому, как к семейному бизнесу, что меня не удивило. Чтобы заведовать крюйт-камерами, надо быть очень спокойным и рассудительным человеком. Нервные из крюйт-камер вылетают очень быстро, разорванными в клочья и вместе с большей частью экипажа.

На гондеке и опердеке вдоль бортов стояли пушки на дубовых лафетах с четырьмя колесами. Из-за прогиба палубы передние колеса были чуть больше, чтобы ствол в среднем положении лежал горизонтально. Сейчас стволы были подняты и уперты в верхний косяк порта, чтобы стояли ближе к борту. Пушки были закреплены по-походному, так называемой сложной швартовкой. Есть еще более простые и менее надежные двойная и одинарная швартовки. Удерживали их на месте несколько тросов: брюк — толщиной сантиметров пятнадцать для тридцатидвухфунтовок и более тонкий для меньших и длиной в две с половиной длины ствола, чтобы ровно настолько откатывала пушка при выстреле; пушечные тали, которые в три раза тоньше и состоят из двух блоков с гаками, закрепленными в рымах на щеках лафета, с помощью которых пушки также подкатывают к порту и откатывают от него; откатные тали, которые после боя или парадных понтов служат для втягивания орудия внутрь судна; дополнительный толстый трос, проходивший под нижней «ступенькой» лафета через рымы на палубе и гаки по бокам пушечных портов, скрепляя друг с другом все орудия одной батареи. Для безопасности под колеса подкладывали деревянные клинья. Под пушками лежат ломы и ганшпуги (деревянные рычаги), а банники, пробойники, пыжевники — на пушках или рядом. Палуба возле пушек покрашена в красный цвет, чтобы не выделялась кровь. Между пушками стоят столы с двумя скамьями. В мирное время за ними принимают пищу комендоры, а во время боя кладут на них инструменты и мешочки с порохом. На пушках теперь кремневые замки, так что больше нет надобности в фитилях, жаровнях, запальных трубках, зато нужны запасные кремни.

В кормовой части гондека находилась ган-рум (констапельская), где хранилось запасное артиллерийское имущество. Комендоров должно быть из расчета по семь человек на тридцатидвухфунтовку, по пять на восемнадцатифунтовку и по три на девятифунтовку. Поскольку, за редким исключением, стреляли одним бортом, расчет орудия, расположенного на другом борту, приходил на помощь, убыстряя темп стрельбы. На каждую пушку назначался капитан-канонир, который продырявливал картуз с порохом медным штырем через запальное отверстие, вставлял в канал гусиное перо с порохом, над которым располагался запальный механизм, по конструкции напоминающий кремниевый замок мушкета, а после того, как орудие выкатывали на позицию для стрельбы, наводил и дергал за веревку, привязанную к спусковому крючку.

На опердеке в кормовой части располагались кают-компания с каютами офицеров по обе стороны. Каждому было выгорожено переборками небольшое личное пространство. Вход в келью закрывался шторой. На корабле третьего ранга было пять морских лейтенантов. Первый или старший лейтенант вахту не стоял, ночью отдыхал, а днем руководил кораблем, претворяя в жизнь приказы капитана. Во время боя находился на шканцах рядом с капитаном, готовый подменить его при необходимости. Второй и третий лейтенанты в бою командовали пушками на опердеке, разделенными на кормовые (второй лейтенант) и носовые (третий), а четвертый и пятый — на гондеке. Номер определялся датой получения чина: кто раньше получил, тот и выше. Если бы на корабль, потерявший в бою пятого лейтенанта, прибыл новый, получивший чин раньше старшего, то занял бы место последнего, а тот бы стал вторым и так далее. Размещением балласта и грузов — посадкой корабля — и его управлением в море, прокладкой курсов занимался мастер, которого дальше буду называть штурманом. Он получал должность после сдачи экзаменов в Тринити-Хауз — лоцманской корпорации. Чаще всего штурманами становились мичмана, не сдавшие экзамен на лейтенанта, или шкиперы и штурмана с купеческих судов. Изредка встречались выслужившиеся из матросов в рулевые (квартирмейстеры), потом в помощники штурмана и, наконец, в штурмана. Он принимал командование кораблем после гибели капитана и всех морских лейтенантов, но получал, как второй лейтенант. Морскими пехотинцами командовали капитан и два лейтенанта. Тот, что прибегал в кокпит, был вторым лейтенантом. Видимо, у родителей не хватило на чин в обычной пехоте. Дослужиться из солдат до лейтенанта так быстро невозможно. Офицерами также считались казначей, хирург, капеллан и школьный учитель, который сеял разумное доброе светлое в пустые головы мичманов. Казначея назначала флотская коллегия. Он должен был перед получением диплома прослужить не менее года капитанским клерком и внести денежный залог, который зависел от ранга корабля. Заведовал денежным, вещевым и провиантским довольствием. Оклад, как у боцмана, но имеет с закупок по способностям. Говорят, очень прибыльное место. Хирург для получения диплома сдавал устный экзамен в коллегии по делам больных и раненых. Что он умеет на самом деле, особенно если практиковался на корабле в мирное время, никого не интересовало. Со слов помощника хирурга Саймона Руза, наш нынешний хирург именно из таких. Капеллана рекомендовала Церковь. Обычно это были молодые священники без связей, которым надо было как-то выживать. Раньше они получали оклад рулевого, но четыре года назад им подняли до боцманского. Желающих было не много, на наш корабль пока не нашлось. Как и учителя, который получал патент в Тринити-Хауз, сдав экзамен на знание навигации и математики. Оклад, как у рулевого, плюс плата мичманов, которых обучал, по пять фунтов стерлингов в год с каждого. Мичмана обучаться и отчислять упорно не желали.

На опердеке рядом с офицерской каютой, не считая караульных у трапов, обязательно бдил вооруженный морпех. Ближе к этой каюте вешали гамаки на ночь параллельно продольной плоскости корабля обитатели кокпита, потом морские пехотинцы, начиная с унтер-офицеров, а от фок-мачты и, как говорили в шутку, до форштевня — матросы, причем сперва рулевые, старшины марсов, командиры пушек, парусный мастер, бондарь, мясник, присматривавший за скотом, которые были самыми опытными и получали больше остальных, потом марсовые или просто опытные, потом обычные матросы и в самом сырой и шумной на ходу носовой части — слуги и юнги. Последних обычно называли пороховыми обезьянами, потому что во время боя в их обязанность входила переноска из крюйт-камер к пушкам мешочков с пороховыми зарядами. В носовой части на опердеке находился и камбуз, так что юнги проводили ночь в самом правильном месте. Кстати, матросы сейчас называют камбуз «комнатой страха».

Я не заглядывал на камбуз, догадывался, почему он получил такое название. Как-то побывал на заводе, где делали томатный сок. Пресс давил помидоры вместе с крысами, которые пищали и пытались вскарабкаться наверх по мокрым красным, словно покрытым кровью, стенкам. С тех пор я пью томатный сок только домашнего приготовления.

Капитанская каюта располагалась под шканцами и охранялось день и ночь двумя вооруженными морскими пехотинцами, которых обычно на корабле столько же, сколько и пушек. На шканцах два нактоуза с компасами, основным и запасным. Штурвал был сдвоенный — из двух колес диаметром около метра на одном валу, и каждая спица заканчивалась рукояткой длиной сантиметров двадцать. Вращали его по четыре человека — два одно колесо, два другое, а во время шторма и больше. Мачты покрашены в желтый цвет до марса, а выше — в белый. Во время боя бывает столько дыма, что остаются видны только верхушки мачт. Поскольку французы красят верхушки мачт в черный цвет, англичане — в белый. Между бизань-мачтой и грот-мачтой был большой шпиль, который использовался для подъема якорей. Второй, поменьше, находился между грот-мачтой и фок-мачтой и служил для подъема тяжестей и установки стеньг. После него шли ростры для малых плавсредств и запасного рангоута. На нашем корабле фок-мачту по штату должны обслуживать двадцать пять человек, грот-мачту — двадцать семь, бизань-мачту — пятнадцать. В эти подразделения набирали только опытных матросов и руководили ими старшины марсов. Баковые матросы занимались бушпритом и якорями, а ютовые обслуживали квартердек. В эти подразделения зачисляли тех, кто прослужил не менее года и приобрел кое-какие навыки. Самые неопытные тридцать человек работали на шкафуте — главной палубе между фок-мачтой и грот-мачтой. В их обязанности при аврале входило помогать опытным матросам, а в остальное время занимались тем, что не требует особых навыков — вращением шпиля, откачкой воды, мытьем палуб, переноской тяжестей…

Дойдя до фок-мачты, я отпустил слугу Георга Кинга. За мачтой начиналась территория баковых, то есть, нижних чинов. Заглянувших сюда офицеров за глаза называют посетителями. Поскольку мичмана — это всего лишь как бы офицеры, к ним относятся как бы к посетителям. На подветренном борту человек двадцать матросов курили глиняные трубки и с нескрываемым интересом посматривали на нас, по большей части на меня. Голову даю на отсечение, что они уже знают, что Джон Ривз очень неудачно упал с трапа. Судя по теплоте взглядов, эта новость не расстроила матросов.

Заметив, что я смотрю на марс, один из них, долговязый крепкий блондин лет тридцати двух, который, судя по нагловатому выражению лица, был одним из лидеров баковых, предупредил с наигранной почтительностью:

— Туда лучше не лазить, сэр, можете упасть и разбиться.

— Я лазил на мачты, когда на тебя только собирались сшить матросскую робу, — перефразировал я поговорку из советского военно-морского флота, имея в виду себя вне нынешней эпохи.

Пусть и приврал с позиции восемнадцатилетнего Генри Хоупа, ответ был правильный — матросы дружно заржали.