Под британским флагом

Над входной дверью в гостиницу висел плоский силуэт дилижанса, покрашенного в желтый цвет. Снизу краска облупилась, поэтому казалось, что дилижанс ехал, погрузившись наполовину в грязь. Хозяин гостиницы был дороден и добродушен. Хотя я был в штатском, он сразу определил, что я из тех несчастных, которым приходится выбирать между тюрьмой и военно-морским флотом.

— Корабль мистера мичмана здесь или поедете дальше? — сразу спросил он.

— В Портсмуте, — ответил я. — Завтра поеду туда.

— Дилижанс на Портсмут отправляется в семь утра, — подсказал хозяин гостиницы.

— Разбудите меня в шесть, чтобы успел позавтракать, — попросил я.

— Как прикажите! — весело, будто услышал забавную шутку, произнес он и спросил: — А сейчас не хотите перекусить?

— Сейчас я хочу полежать пару часов, а потом можно будет и перекусить, — сказал я.

— Как прикажите! — все так же весело повторил он и сказал слугам: — Отведите мистера мичмана во вторую комнату.

Комната была квадратной, со стороной метра четыре. Кроме кровати, рассчитанной на троих, не меньше, в ней был маленький столик, два стула и ночная посудина под дырявой табуреткой, исполнявшей роль стульчака.

Слуги поставили мои вещи на пол у кровати, оба протянули ко мне ладони и хором произнесли:

— Шесть пенсов!

Про наглость лондонских слуг ходят легенды, причем те же самые, что рассказывали лет двести назад и будут рассказывать еще через двести. Парижские тоже не святые, но у лондонских нет льстивой любезности, которая помогает мне легко расставаться с деньгами. В любом случае слуги будут презирать тебя: дашь мало — за жлобство, а дашь, сколько просят — за глупость.

Я предпочел быть жлобом — положил в ближнюю ладонь гроут (серебряную монету в четыре пенса):

— Поделите на двоих.

— Положено по шесть пенсов каждому! — возмущенно восклицает дальний.

— Расскажешь это какому-нибудь деревенскому олуху, — посоветовал я. — Двигайте отсюда, а то и гроут заберу.

Закрыв за собой дверь, они достаточно громко, чтобы услышал я, но не настолько, чтобы услышал хозяин гостиницы, высказали, что думают о прижимистых мичманах.

Мне их мнение было до задницы, ставшей к концу путешествия каменной, но при этом не потерявшей способность болеть. Я одетым завалился на кровать, застеленную толстым шерстяным одеялом серого цвета. Боль как бы начала вытекать из моего тела в это одеяло. Давно я не чувствовал себя таким счастливым!

7

После обеда я поехал в кэбе на улицу Ниточка-Иголочка. У русских эта детская игра называется Ручеек. Символично, что на улице с таким названием находился Банк Англии. Несмотря на грозное название, это пока что обычный коммерческий банк, а соответствовать полностью названию улицы он начнет позже, когда точно — не знаю. Мистер Тетерингтон выписал мне вексель на этот банк, и я решил открыть в нем счет. Внутри у двери стояли два охранника, вооруженные деревянными дубинками, покрашенными в красный цвет. Наверное, чтобы кровь жертв была не так заметна. Наличие охраны красноречиво говорило о неблагополучной криминогенной ситуации в столице королевства, а дубинки — о том, что грабители уже предпочитают работать без трупов. Меня в двадцать первом веке поражала английская полиция, которая ходила без огнестрельного оружия, только с дубинками или электрошокерами. Они выглядели милашками на фоне американских коллег, которые палят из кольта быстрее, чем говорят, а говорят быстрее, чем думают.

В большом зале за деревянным барьером стояли восемь столов, за которыми сидели по одному или два клерка. Завидев меня, сухощавый клерк в коротком седом парике с конским хвостом, перевязанным черной лентой, сразу встал и, улыбнувшись, сделал пригласительный жест рукой.

— Вы по какому вопросу, мистер …? — спросил он, когда я подошел к барьеру напротив его стола.

— Генри Хоуп, — подсказал я. — Хочу акцептировать вексель и положить деньги на свой счет.

— Мы рады каждому новому клиенту! — заверил меня клерк, но глаза смотрели на меня настороженно, изучающе.

Как подозреваю, фальшивые векселя уже в большом ходу.

Немного попустило его, когда увидел, от кого вексель.

— Мистер Тетерингтон предупредил нас письмом, — сообщил клерк. — Вы хотите снять часть денег на расходы, а остальные положить на счет?

— Нет, оставлю у вас все. На расходы у меня есть, — сказал я.

Надеюсь, на дорогу до Портсмута и первое время мне хватит тридцать восемь с четвертью фунтов стерлингов, оставшихся после пошива формы, прочей одежды и обуви, покупки сундука и оплаты проезда. Дальше пойдет жалованье на корабле — два фунтаи восемь шиллингов в месяц.

— Приятно видеть такую предусмотрительность в таком юном возрасте! — похвалил клерк.

Я все никак не привыкну, что должен изображать малоопытного юношу, так и хочется воскликнуть: «Поживешь с моё — тоже станешь предусмотрительным!».

— Мистер Хаулейк поможет вам, — показал старый клерк на молодого, сидевшего через стол от него, рядом со своим ровесником.

Мистер Хаулейк быстро и толково оформил зачисление денег на счет, ответил на мои вопросы. Я расспросил обо всем у мистера Тетерингтона, но захотелось подтверждения от банковского служащего. Меня интересовало, как получать деньги, если попаду в плен к французам? Оказалось, что война войной, а на перемещение денег это никак не влияет. Деньги со счета в Банке Англии можно было получить в любом французском, испанском или итальянском банке, но желательно в крупном, с которым у англичан более тесные отношения. Молодой клерк перечислил, каким именно надо отдавать предпочтение и даже написал их названия на листе бумаги, который отдал мне.

Решив главный вопрос, отправился по магазинам, чтобы прикупить разные мелочи. Лондон стал больше, выше, богаче и загаженнее. Изменился только состав говна на улицах. Если раньше преобладали человеческое, то теперь оно почти не встречались, потому что содержимое ночных горшков запретили выливать на улицу. Сейчас господствовал конский навоз. То ли его убирали очень редко, то ли лошадей в столице стало очень много, но проезжая часть была почти сплошь покрыта раздавленными конскими «каштанами». Людей тоже стало больше на улицах, и перемещались они свободнее и вальяжнее, без прежней трусливой торопливости, когда выход на улицу походил на рейд по вражеской территории. Но трости были у многих, даже у некоторых женщин. Может быть, это уже всего лишь модный аксессуар, а может, все еще оружие для самообороны. Заметно увеличилось количество кофеен и клубов. Мистер Тетерингтон утверждал, что, живя в Лондоне, состоял в трех клубах.

— А почему не в пяти? — со скрытым ехидством поинтересовался я.

— На членских взносах разорился бы! — с явной шутливостью ответил он.

Нужный мне магазин находился на том же месте, что почти сто лет назад. Нелюбовь к переменам — это из главных достоинств англичан. Продавали в магазине шпаги и заодно другое холодное оружие. В Лоустофте в таком магазине ассортимент был для сельских пижонов, а мне нужен был боевой клинок. При быстром покидании прошлой эпохи вылетело из головы, что кроме сабли понадобится и шпага. Из-за отсутствия ее я и мундир не стал одевать. Продавец — пожилой мужчина с немодными сейчас длинными седыми усами — как мне показалось, знал лучшие времена. Переставлял ноги с характерной для кавалериста раскачкой, будто только что слез с лошади. То ли служил слишком честно, то ли, во что верится легче, не смог с умом распорядится награбленным, поэтому на старости лет приходится стоять у прилавка.

— Вот здесь самые длинные шпаги, — первым делом предложил он.

— Мне нужна хорошая, а не длинная, — сказал я. — С золингеновским или толедским клинком.

— Тогда посмотрите эту, — положил он передо мной шпагу в довольно скромных ножнах и с простенькой чашей.

Через мои руки прошло много холодного оружия, и я научился по внешнему виду клинка угадывать характер бывшего владельца. Шпага была не новая, но раньше находилась в хороших руках и действительно служила, а не являлась обязательным дополнением мундира. В моей руке она лежала, как влитая. Клинок был золингеновским однолезвиевым с долом у рукояти и имел лишь одну зазубрину.

— Сколько стоит? — спросил я.

— Пятнадцать фунтов, но вам уступлю за четырнадцать, — ответил продавец.

Я купил ее, не торгуясь.

В гостиницу вернулся к ужину. Заказал жареный свиной бок, посыпанный сухарями, свиные сосиски с индийским рисом и французское красное вино, поставкам которого война абсолютно не мешала, а на десерт — кусок яичного пудинга с чаем. Кстати, пудинги здесь делают из всего, что можно запечь. Наверное, поэтому в Англии намного меньше кошек и собак, чем во Франции, где пудинги не в почете.

За соседним столом ел мичман лет тринадцати. На лице такое яркое выражение щенячьего восторга, какое бывает только у тех, кто впервые путешествует самостоятельно. Длинные светло-русые волосы юноши были завиты, причем делала это женщина, скорее всего, старшая сестра, для которой он был любимой игрушкой. Любящие английские матери обычно строги со своими отпрысками. На мичмане был синий кафтан со стоячим воротником, на котором спереди с обеих сторон были пришиты прямоугольники из белой материи с «золотой» пуговицей с якорем посередине — предвестники погон, застегнутый на надраенные до золотого блеска, медные пуговицы с якорями; синий короткий жилет; белая рубашка со стоячим воротником и завязанным, высоким, черным галстуком-кроатом, который называют душителем; белые панталоны в обтяжку и чулки; обут в черные туфли с острыми носаками и низкими каблуками. На столе лежала черная шляпа-треуголка. Мундир великоват, пошит на вырост, но юношу прямо таки переполняло чувство собственной значимости. Судя по тому, как вокруг него суетились слуги, мания величия поддерживалась ими, благодаря бестолковой раздаче шестипенсовиков. И назаказывал юный мичман слишком много, видимо, подстрекаемый слугами, поэтому доедал через силу. Я не стал мешать им стричь барашка, тем более, что со мной юноша не хотел общаться. Я ведь в штатском, а он — крутой мореман, у которого грудь поросла водорослями, а задница — ракушками.

8

Проснулся я, когда за окном только начинало светать. Собирался еще поспать, а время на карманных золотых часах, приобретенных в Лондоне почти сто лет назад, посмотрел, чтобы узнать, сколько осталось до подъема. Часы показывали четверть седьмого. Слуги должны были разбудить меня пятнадцать минут назад. Вряд ли они проигнорировали свои обязанности без ведома хозяина гостиницы. Наверное, он надеялся, что я просплю и останусь еще на день-два.

Я открыл дверь в коридор и крикнул громко, чтобы разбудить соседей, которые тоже могут куда-то ехать:

— Принесите воду для умывания во второй номер, бездельники!

Умывание и одевание заняли у меня еще четверть часа. После чего спустился вниз.

Хозяин встретил меня любезной улыбкой, будто все шло именно так, как и планировалось.

— Желаете на завтрак яичницу с беконом? — спросил он.

— Пока вы ее приготовите, дилижанс уже уедет, — сказал я. — Подайте кусок пудинга и кружку молока.

Когда умывался, слышал, как молочник разговаривал с хозяином, сетовал, что цены на молоко слишком низкие, не хватает на жизнь.

— Как прикажите! — весело произнес хозяин гостиницы и крикнул повару, чтобы тот выполнил мой заказ.

Молоко было теплое. Вряд ли молочник живет где-то поблизости. Наверное, повар собирался перекипятить его, но не успел, зачерпнул из котелка, висевшего над огнем.

Завтракать я закончил без десяти семь. Слуги к тому времени уже перенесли к входной двери мой багаж. Именно в этот момент по ступенькам буквально скатился тринадцатилетний мичман, застегивающий на ходу кафтан. Волосы были растрепаны, а завивка исчезла.

— Я опаздываю на дилижанс! — трагично прокричал он. — Скорее несите мой багаж!

— Отнесем вещи мистера, — кивнул на меня слуга, — а потом ваши.

— Нет, сперва мои! — потребовал юноша и протянул ему серебряный шиллинг.

— Будет исполнено! — пообещал слуга, оставил в покое мои вещи и поскакал по лестнице за вещами юноши.

— Это родители научили тебя так поступать? — поинтересовался я.

Смутившись, юный мичман произнес:

— Извините, мистер… но я опаздываю на дилижанс!

— До Портсмута? — спросил я.

— Да, — ответил он.

— Тогда предупреди кучера, чтобы подождал меня, — с чисто английским спокойствием, которое англичане только начинают приобретать, молвил я.

На этот раз дилижанс был полон. Место для меня нашлось в дальнем конце слева, возле той самой супружеской пары с корзинкой, которая опять была полна, и напротив юного мичмана. Супруги сразу принялись за еду. Когда дилижанс кренило на ухабах, муж наваливался на меня, вдавливая в заднюю стенку, и извинялся, роняя крошки изо рта. Мичман старался не смотреть на жующих и постоянно сглатывал слюну. Все остальные пассажиры молча смотрели строго перед собой, но только не в глаза сидящим напротив. Попыток завязать разговор с соседями и сократить дорогу двое не было. Англичанином быть скучно.

По легенде я вырос в Вест-Индии, поэтому могу позволить себе нарушение этикета.

— На какой корабль? — поинтересовался я у сидящего напротив юного мичмана.

Он малость смутился, не ожидая от меня такой бесцеремонности, но желание похвастаться взяло вверх. Или помогло чувство вины, которое он испытывал, стараясь не смотреть на мою изуродованную щеку.

— На линейный корабль третьего ранга «Бедфорд»! — гордо ответил юноша. — Я из Бедфорда — на каком же еще мне служить?!

— Корабль так назван в честь Уильяма Рассела, герцога Бедфорда, а не города, — поделился я сведениями, услышанными от мистера Тетерингтона. — Думаю, экипаж не оценит твой вариант.

— Откуда ты знаешь? — удивился мичман.

— Мы будем служить вместе, — ответил я.

Лицо юноши сразу растеряло заносчивый вид.

— Ты давно служишь на нем? — спросил он.

— Корабль одиннадцать лет простоял в резерве и всего три месяца назад, в связи с войной с французами, возвращен в строй, — сообщил я. — Как догадываюсь, никто из нынешнего экипажа не служил на нем более трех месяцев.

— А я и не знал, — честно признался юный мичман. — Мне так хотелось служить на флоте! Отец написал нашему родственнику лорду Эшли, попросил подыскать мне хорошее место, и вскоре пришло письмо с назначением на «Бедфорд».

Так понимаю, есть вариант, что это мой потомок. Хотя женская верность дает повод для сомнений, тяга юноши к морю и хвастовству указывает на дурную наследственность.

— Ты тоже Эшли? — спросил я.

— Да, Роберт Джон Эшли. Мой дед был младшим братом деда нынешнего лорда, — хвастливо рассказал он.

— У тебя есть шансы на титул? — поинтересовался я.

В Англии поместье вместе с титулом получает только старший сын. Младшие, в отличие от потомков континентальной знати, дворянами не считаются. Раньше они назывались джентри, а теперь считаются эсквайрами, если есть какая-нибудь земельная собственность, перешедшая по наследству от матери, другого родственника или купленная (мистер Тетерингтон), или джентльменами, если являются рантье и/или живут на доходы от военной, государственной или церковной службы. Впрочем, понятие джентльмен начало расползаться. Сейчас это любой образованный и, желательно, воспитанный человек, кто не зарабатывает физическим трудом и имеет знатных предков или хотя бы говорит, что имеет их.

— Я — второй сын, а отец — третий, и у нынешнего лорда уже родился внук, так что шансы мои мизерны, — честно признался юноша и помечтал: — Я буду отважно служить, стану лейтенантом, потом капитаном…

Заметив мою улыбку, он смутился, заалел щеками.

— Тот не мичман, кто не мечтает стать адмиралом, — поддержал я.

— Ты тоже хочешь стать адмиралом?! — удивился Роберт Эшли такому дерзкому покушению на его мечту.

— Меня вполне устроит чин капитана, хотя и от адмиральского не откажусь, — ответил я.

— Да, адмиралом быть здорово! — произнес мечтательно Роберт Эшли.

Каждое место кажется прекрасным, пока не доберешься до него. Тогда начинаешь постигать скрытые недостатки. Я на собственной шкуре узнал, что адмирала целый день донимают идиоты, которым что-то надо, причем быстро и без затрат. Впрочем, лучше уж быть адмиралом, чем идиотом, вынужденным что-то выпрашивать.

В Портсмут мы прибыли ночью, в одиннадцатом часу. За время поездки я и остальные пассажиры узнали всё о семье юного мичмана. Во время первой остановки он перекусил наскоро в трактире и выпил кружку пива, после чего заговорил еще откровеннее и громче. Я не ошибся, волосы ему завила старшая сестра, которая должна выйти замуж за сборщика налогов, живущего по соседству, когда он накопит денег на покупку собственного дома. Никто не сомневался, что это случится скоро. Быстрее сборщиков налогов богатели только таможенники. Отец юноши служил в мэрии, но что входило в его обязанности, юноша не знал или не хотел знать. По крайней мере, старшему сыну отец не пожелал передать свое место. Может быть, его займет младший сын, которому всего девять лет, если по примеру старшего не сбежит на флот.

— У нас там так скучно! — пожаловался Роберт Эшли.

Подозреваю, что на корабле ему покажется слишком весело, особенно первые дни.