Под британским флагом

Нимало не смутившись, долговязый блондин сказал с наигранным уничижением:

— Да куда уж нам, неопытным матросам, до старых морских волков!

Матросы оценили его слова улыбками, но ржать поостереглись. Все-таки от меня кое-что может зависеть, например, как от командира команды, отправленной на берег. Я буду решать, кому можно выпить пива или отлучиться с женой, постоянной или временной, ненадолго в ближайшие кусты, а кому сидеть на банке катера и смотреть, как пьют и развлекаются другие. Они все были в робах из парусины, с подкатанными до коленей штанами, чтобы не замочить их во время мытья палубы, и босыми.

Я тоже разулся и снял чулки. Босиком лучше лазить по вантам и ходить по реям, ноги меньше скользят. Влажная палуба показалась очень холодной, поэтому не стал задерживаться на ней. И ванты были сырыми. С непривычки показалось, что они слишком сильно вдавливаются в ступни.

На марсе лежал завязанный, полотняный, матросский мешок, стандартный, три фута длиной и диаметром круглого днища в фут. В нем что-то было, но я не стал выяснять, что именно прячут здесь матросы. Скорее всего, алкоголь. Меня распирало от радости. Я опять молод, здоров и силён и опять на корабле, пусть и не собственном. Я дышу соленым морским воздухом и не сомневаюсь, что море поможет мне обустроиться и в этой эпохе. От восторга мне захотелось заорать во всю глотку. Жаль, угрюмый вахтенный лейтенант не оценит эту выходку по достоинству. Зато ему плевать, если я навернусь с рея. Сейчас офицеры не отвечают за соблюдение техники безопасности подчиненными. Разбился — твои проблемы. Поскольку в будущем я сломал ногу тринадцатого октября, раньше это событие не должно случиться. Или может? Значит, узнаю об этом.

Марса-рей достаточно толстый. Он влажный, но босые ноги не скользят. Я делаю пять шагов, становлюсь левой на обносной сезень, тканный, которым к рею подвязан парус и на котором нога стоит увереннее, и поворачиваюсь лицом к утлегарю. Вниз стараюсь не смотреть. Если шваркнусь с такой высоты на палубу, перелом только ноги можно будет считать большой удачей. Задавленный страх превращается в безбашенность — и я начинаю отплясывать джигу, которой научился у флибустьеров на Тортуге. Не совсем, конечно, отплясывать, скорее, слегонца пританцовывать. Не долго. Как только меня малость качнуло не в ту сторону, сразу развернулся и пробежал к марсу. Когда бежишь, сорваться труднее, если, конечно, не споткнешься. Я не споткнулся, но ладони вспотели.

Спускался по вантам расслабленный, удовлетворенный, как после секса. Мне теперь было пофигу, как сложится служба на этом корабле. Не получится, уйду на купеческое судно или буду ловить рыбу на своем.

— Откуда вы знаете пиратскую джигу, сэр? — спросил долговязый матрос уже без иронии.

— Старый пират научил, — ответил я и на ходу придумал достоверную историю: — Я вырос на Ямайке. Там еще живут несколько бывших пиратов. Один из них был нашим соседом. Он меня много чему научил. В том числе правилу: пришел на корабль, станцуй на рее, иначе станцуешь под ней.

— А как танцуют под реем? — серьезно спросил Роберт Эшли.

— Повиснув на пеньковом галстуке, сэр! — весело ответил матрос.

Юный мичман смутился, поняв, что проявил непрофессионализм, но не удержался от следующего вопроса:

— Это был самый настоящий пират?

— Он утверждал, что видел самого Генри Моргана, и подсказал это имя моим родителям, когда я родился, — ответил я. — Уверен, что он говорил правду в обоих случаях, ведь он зарабатывал на жизнь продажей приезжим карт, где спрятаны пиратские сокровища.

На счет продажи пиратских карт — это из будущего. В двадцать первом веке в столицу Ямайки порт Кингстон станут регулярно посещать большие круизные лайнеры. Туристов, в основном гринго, первыми будут встречать проститутки и продавцы настоящих золотых дукатов и серебряных песо времен капитана Моргана и карт сокровищ. Причем карты были на выбор, от дешевых, намалеванных кое-как и даже не состаренных искусственно, до дорогих, изготовленных со знанием дела. Как ни странно, чаще покупали дешевые. Скорее всего, как сувениры. В то же время по острову постоянно бродили придурки с такими картами, миноискателями и шанцевым инструментом. Правило «Дуракам везет!» иногда срабатывало. Чаще находили ржавый шлем, ствол мушкета, кусок кирасы, но однажды я прочел в местной газете, что какой-то идиот нашел пистолет семнадцатого века в очень хорошем состоянии, отбил все расходы на карту и инструменты и оставшегося хватило на бутылку рома. Впрочем, среди искателей сокровищ попадались вполне вменяемые люди, которые так проводили отпуск. Найдут что-нибудь — хорошо, нет — тоже неплохо, ведь время провели интересно, а не тупо валялись на пляже.

— Настоящие карты кладов?! — то ли восхищенно, то ли недоверчиво воскликнул юноша.

— Более настоящие не придумаешь, — серьезно заверил его. — Я сам их рисовал и старался не повторяться. За это старый пират отдавал мне фунт стерлингов из пяти, заработанных на жадном простофиле.

Матросы весело заржали, а Роберт Эшли все еще пытался понять, правду я говорю или разыгрываю? Вскоре все-таки понял и опять смутился.

Видимо, чтобы сменить тему разговора, спросил, показав на марс:

— А мне можно туда залезть?

— Можно, но по рею не ходи, свалишься, — предупредил я.

Юный мичман не стал разуваться, полез в башмаках. Медленно и осторожно. Глядя, как цепко он хватается руками, не трудно было догадаться, как ему страшно. Едва он поднялся метра на три, как следом за ним с обезьяньей быстротой и ловкостью полезли два матроса. Догнав мичмана, они линями привязали руки Роберта Эшли к вантам так, чтобы не смог развязать зубами. При этом он абсолютно не мешал им. После чего матросы так же быстро спустились на палубу, а мичман остался словно распятым на вантах. Поскольку и вахтенный мичман, и вахтенный лейтенант увидели, что матросы проделали с Робертом Эшли, и ничего не сказали, я догадался, что это традиция, появившаяся за время моего перемещения. А может, и раньше была, но я не знал, потому что соприкасался с английским военно-морским флотом только в бою.

— Зачем они меня привязали? — удивленно спросил Роберт Эшли.

— Традиция такая, малыш, — с наигранной грустью ответил я.

— И сколько мне здесь стоять? — задал он вопрос.

— Десять шиллингов, — ответил за меня долговязый матрос, — и отвяжем.

— Хватит и пяти, — урезал я их аппетит, — оставьте малышу немного на сладости.

Платить ни за что такую большую сумму юноше не хотелось. Это ведь не слугам в гостиницах раздавать.

— Если не отвяжите, я позову лейтенанта! — пригрозил он.

— Боюсь, что лейтенант тебя не услышит, потому что и его самого когда-то привязывали, — предположил я. — Тем более, что это будет поступок не джентльмена.

Последний аргумент оказался решающим.

— Хорошо, я заплачу пять шиллингов, — пообещал он, — только у меня с собой нет.

Спустившись с вант после того, как его отвязали, юноша остановился рядом со мной, собираясь сказать что-то приятное, судя по тому, как старался не встретиться со мной взглядами.

— Я тебя туда не посылал, и традицию эту придумали для юных мичманов задолго до моего рождения, — упредил я его упреки, после чего развернулся, чтобы уйти, но напоследок добавил: — Не забудь, что ты дал слово офицера, иначе узнаешь еще много более жестоких флотских традиций.

12

Паскудно гудит боцманская дудка. Желание кинуть в ту сторону башмак неисполнимо только потому, что до него далеко тянутся. В юности я расколотил два будильника. Не пластиковых, а металлических. Мать их ставила на тарелку, чтобы звенели громче, пока количество разбитых тарелок не подорвало семейный бюджет. Я — «сова». Для меня подъем в шесть утра — трагедия. В мореходке я, не просыпаясь, переползал в «ноги» кровати, куда надо было откинуть одеяло, встав и отправившись на зарядку, и продолжал процесс. Моя кровать была на втором ярусе, и частенько дежурный офицер, зашедший проверить, все ли убыли на зарядку, не замечал, что под собранным в кучу одеялом кто-то спит. Но иногда утро начиналось для меня со свирепой офицерской морды. Это их так распирало от зависти. Сейчас с сонями борются боцманматы. Линьками. Стегают от души. Поскольку офицеров бить нельзя без приказа капитана, у спящих мичманов перерезают ножом одну из двух веревок, на которых висит гамак. У старших мичманов ту, что в ногах, у младших, начиная с третьего раза, ту, что в голове. Падение на палубу будит лучше всякого будильника на тарелке. Я имел опыт сна на гамаке, а вот за Робертом Эшли, расположившимся рядом со мной, наблюдать было забавно. Отбой он мог считать удачным, если всего пару раз свалился с другой стороны гамака, укладываясь в него. И это при том, что гамаки висят почти впритык. Работает принцип «Кто первый лег, тому и счастье!». Последнему приходится расталкивать соседей, выслушивать приятные слова и не только. Если меня боцманмат все-таки первые дни (потом я втянулся) будил нормальным способом, потому что я, как помощник штурмана, стал одним из их непосредственных командиров, то моему соседу уже дважды обрезали веревку. Ту, что в голове. Теперь он вскакивает самым первым, расталкивая соседей и узнавая от них о себе много неправдоподобного. Встав, надо отвязать и свернуть гамак вместе с шерстяным одеялом, подушкой и матрасом, набитыми смесью ваты и пробковой крошки, перевязать их черным сезнем пятью шлагами и отнести этот рулон на главную палубу, где поставить на свое пронумерованное место в сетку у фальшборта. Мое место номер двадцать один. Сам выбрал, потому что пока еще много свободных. Во время боя матрасы и подушки будут дополнительной защитой, а при затоплении корабля — спасательными средствами, правда, не шибко плавучими.

Я иду на бак и там отливаю с подветренной стороны прямо за борт. На гальюне оборудовано по шесть посадочных мест с каждого борта, то есть из расчета пятьдесят человек на одно. На стоянке в деле все двенадцать, а вот на ходу при волнении наветренный борт будет нерабочим. Кому надо отлить, делают, как я, а остальные стоят в очереди, обмениваясь едкими замечаниями в адрес тех, кто не торопится уступить место. Туалетной бумаги все еще нет, вместо нее по-прежнему используют размочаленный конец троса, свисающего в воду. Мичманам можно испросить разрешение и воспользоваться двумя офицерскими туалетами, расположенными в кормовых раковинах, по одному с каждого борта. У капитана тоже два и в тех же раковинах, только выше.

Зарядка по желанию, которого я ни у кого на «Бедфорте» пока не замечал. Умывание и чистка зубов тоже. Из мичманов только помощник хирурга и молодые мичмана составляют мне компанию в чистке зубов. Последние — по моему тираническому приказу. Старых мичманов я не напрягаю, потому что их только боцманские линьки исправят, а офицеров бить нельзя.

Матросы начинают приборку главной палубы, опердека и гондека. На главную выливают морскую воду в непомерных количествах, а потом таскают по ней большой кусок пемзы, счищая размокшую грязь. В труднодоступных местах драят малыми кусками пемзы, встав на колени. Эти куски называются молитвенниками из-за такого же размера и позы, в которой с ними работают. В твиндеках палубы моют пресной водой с уксусом, который используют, чтобы банить пушки после выстрела. По субботам все стирают гамаки и одежду. Если в воскресенье кто-нибудь появится в грязной одежде, будет выпорот нещадно. Вместо мыла обычно используют мочу, как и сотни лет назад. Мой гамак стирает старый матрос за порцию грога. Мыла у него нет, но после стирки гамак мочой не воняет. Одежду можно отдать в стирку прачке, которая по субботам приплывает на лодке, собирает грязную одежду у тех, кто имеет деньги и желание воспользоваться ее услугами, а в середине недели привозит чистую. Стоит это удовольствие по пенсу за рубаху или панталоны, а пара чулок или галстук — полпенса.

Возвращаясь с открытого воздуха в вонь внутренних помещений, удивляешься, как не замечал ее во время сна. Примерно через полчаса воздух в них станет чище, благодаря приборке и проветриванию. В твиндеки свежий будут гнать специальные ветряки, похожие на те, что на мельницах, только меньшего размера. Процедуру проветривания обязательно повторят перед сном, а при необходимости и среди дня. На французском флоте раньше о гигиене не шибко заботились. Как сейчас, не знаю, но говорят, что французские революционеры быстрыми темпами разваливают свой флот. На то они и революционеры, чтобы все менять, в том числе хорошее на плохое.

На орлопдеке возле каюты хирурга стоят или сидят шесть человек в гражданской одежде. Это ночной улов. Каждую ночь на берег отправляется команда надежных матросов во главе с одним из лейтенантов и ловит в забегаловках и ночлежках тех, кто не имеет постоянного места жительства и работы, а иногда и просто всех, кто попадется. Делается это с разрешения властей, поэтому шибко не церемонятся. Если вдруг ошибутся, то утром извинятся и отпустят. После завтрака хирург осмотрит пойманных. Тех, кто не годен по здоровью, отпустят, а остальных разденут, сбреют в целях гигиены растительность на голове, в подмышках и паху, заставят помыться холодной водой, после чего выдадут матросскую робу, распределят по подразделениям и запишут в корабельную книгу. С этого дня они на службе в военно-морском флоте со всеми вытекающими последствиями, хорошими, как регулярное питание, что для многих все еще редкость, и оклад, согласно занимаемой должности, и плохими типа порки за нарушения дисциплины и трибунала и смертной казни за более серьезные преступления. Хотят они служить или нет — никого не интересует. Если сбегут, что случается изредка, и снова попадутся, что случается часто, потому что легко определяемы по робе и выбритой голове, то будут повешены. Таким способом экипаж линейного корабля пополняется медленно, но верно. Однажды к нам перевели полтора десятка матросов со сгоревшего блокшива — старого корабля, использовавшегося как склад сухого провианта. Подозреваю, что проворовавшийся завскладом лихо замел следы. Приходят и добровольцы, но это обычно обладатели морских специальностей, для которых «Бедфорд» — очередное место работы, или многодетные вдовы бедняков приводят сыновей лет десяти, чтобы те хотя бы не голодали, а что этот кусок хлеба будет доставаться тяжко, так он и на берегу для нищих не легок. Как ни странно это звучит, но война для многих — это возможность на несколько лет улучшить свою жизнь, пусть и короткую.

К восьми часам в кокпите собираются все ее обитатели. Нас уже тринадцать: три помощника штурмана, один из которых я, помощник хирурга, капитанский клерк и восемь мичманов. В корабельной книге числятся еще четыре мичмана, причем двоим всего по одиннадцать лет. Подозреваю, что это мертвые души, благодаря которым капитан и казначей имеют небольшой приварок к окладу. Записанным это тоже выгодно. Придут на корабль лет в семнадцать, имея уже за плечами шесть лет выслуги, необходимых для сдачи экзамена на лейтенанта, послужат пару лет, наберутся опыта — и перейдут на следующую ступень карьерной лестницы. За дальним от двери концом стола, застеленного относительно чистой скатертью из парусины, сидят старшие по возрасту и положению, а молодые — за ближним. У Роберта Эшли теперь есть товарищ-одногодка. Еще одному мичману четырнадцать лет, двоим по пятнадцать, двоим по шестнадцать и двадцатидвухлетний Джон Ривз. Бывший деспот сидит справа от штурманского помощника Джона Хантера, который напротив меня. Дальше занимает место капитанский клерк Самюэль Уорез. Он хотел сесть рядом со мной, но это место я отдал помощнику хирурга Саймону Рузу. Молодежь расположилась согласно возрасту. Без пяти восемь Джон Хантер начинает стучать оловянной ложкой по столу, и все остальные, за исключением меня, поддерживают его. Это сигнал стюарду Георгу Кингу, что пора подавать завтрак. Индус ждет в коридоре и знает не хуже нас, сколько сейчас времени. Ритуал есть ритуал. Тут служат англичане, а не хухры-мухры. Ровно в восемь Георг Кинг заносит в кокпит поднос, на котором тарелка с тринадцатью кусками сыра, вторая с тринадцатью кусками пшеничного хлеба и третья с тринадцатью яблоками. Сыр казенный, а хлеб и яблоки купили на свои. Кушать сыр с казенными пшеничными сухарями, твердыми, как камень, если есть выбор, могут только юные мичмана, которые постоянно голодны. Они грызут сухари целый день, а старшие наедятся сухарей, когда уйдем в поход. По постным дням на завтрак вместо сыра копченая селедка. Она лучше подходит к пиву, которое стюард наливает нам из бочонка в оловянные кружки емкость грамм на триста пятьдесят. Пиво тоже наше.

Минут пять слышно только щелканье зубов, чавканье, плямканье и отхлебывание. Молодые расправляются со своими порциями быстрее. Я тоже, когда поступил в мореходку, ел быстро и никак не мог насытиться. Четыре месяца вместе с нами учились пятикурсники и отдавали нам большую часть своей еды. Эта добавка и куски хлеба, которые втихаря съедал на лекциях, помогали мне дотянуть от завтрака до обеда и от обеда до ужина, который был в шесть часов. Часов в десять вечера приезжала машина со свежим хлебом, еще горячим. Его выгружали в хлеборезку такие же салабоны, как мы, поэтому можно было взять несколько буханок. Поскольку большая часть моих однокурсников была из деревень, в баталерке всегда стояли две-три посылки с салом, присланным родителями. Горячий хлеб с салом — и всю ночь снятся кошмары. Зато до завтрака есть не хотелось. В норму вошел только на третьем курсе, а на пятом мог вообще не пойти в столовую, сказать, чтобы мою порцию отдали салагам.

Помня об этом, я изменил порядки, существовавшие при правлении Джона Ривза, когда старшие забирали лучшее, а младшим оставляли объедки. Теперь все получают поровну. У старших только одна привилегия — берут свои порции первыми, могут выбрать. На столе всегда чистая скатерть и есть полотенца для вытирания рук. Раньше руки вытирали о скатерть, которую, в лучшем случае, стирали раз в неделю. Продукты закупаем не у лодочников-перекупщиков, а на берегу, где все дешевле. Занимаюсь этим я. По субботам отвожу на берег грязную одежду, постельные принадлежности, скатерти, полотенца и отдаю их прачкам, а потом иду на рынок и покупаю на неделю бочонок пива, копченый окорок, колбасы, масло, яйца, сахар, чай, свежую зелень, включая яблоки, которых в Англии завались, поэтому очень дешевы. Англичане уже знают, из-за чего заболевают цингой, но лимонный сок моряки пока не пьют в обязательном порядке, потому что дорог. С покупками возвращаюсь на корабль. Постиранное привезет на неделе кто-нибудь из мичманов. Продукты прячем по бочкам и крепким ларям, чтобы не достались крысам. В связи с тем, что корабль несколько лет находился в отстое, крыс на «Бедфорде» сравнительно мало, но, несмотря на расставленные везде крысоловки, количество их быстро растет. Кстати, пойманных крыс съедают матросы. Говорят, что хороший приварок к однообразной корабельной пище. Да и свежее мясо, пусть и крысиное — хорошее средство от цинги.

Закончив завтрак, шестнадцатилетний мичман, засунув в карманы несколько сухарей, убегает на вахту. Во время стоянки в порту старший лейтенант разрешил мичманам уходить на завтрак немного раньше и возвращаться немного позже. Юный мичман на личном опыте знает, чем грозит опоздание к трапезе в такой дружной семье, где кинь от порога буханку хлеба — до стола не долетит. Остальные сидят еще несколько минут, обмениваясь новостями и сплетнями. На завтрак отводится полчаса. Старожилам это непривычно. Не в традиции англичан вот так просто и дружелюбно общаться с теми, кто «ниже» тебя, поэтому у старших мичманов и помощников свой разговор, а у младших — свой. Только когда говорю я, слушают все. Срабатывает инстинкт на старшего.

В это время по соседству начинается просмотр пойманных бедолаг. Они раздеваются и заходят по одному в каюту хирурга. Осмотр каждого длится от силы пару минут. Один, громко и радостно говоря, что предупреждал о плохом зрении, а ему не верили, убегает наверх. Остальные переговариваются тихо, слов не разберешь. Они смирились с судьбой. В кастовом английском обществе с древних времен права имеют только рыцари-джентри-джентльмены-белые воротнички, а в двадцать первом веке — любой коренной белый англичанин. У остальных нет никаких прав по определению, и они это знают и, что главнее, принимают. Поэтому англичан удивляет, когда их обвиняют в двойных стандартах. Какие двойные?! Стандарт один: англичанин или другой (француз, немец, янки…), кого они считают почти равным себе, имеет права, а поляк, румын, русский, не говоря уже об арабах или, не к ночи будут помянуты, негры, должны молча знать и принимать отсутствие прав. То же самое и в межгосударственных отношениях. С равными надо вести себя прилично, а с остальными — по ситуации, и при этом возмущаться, если всякое быдло не хочет смириться со своей участью, требует отношения к себе, как к равным, и прессовать его за это, используя слова «демократия», «права человека», «свобода слова», «мультикультурализм»…

В будние дни с половины девятого утра начинаются учения и судовые работы. Помощники и мичмана уходят к своим командирам получить задание на день. По воскресеньям утром дают на завтрак на полчаса больше. В девять построение всего личного состава на главной палубе на, как я называю, божественную пятиминутку. Поскольку капеллана нет, а капитан в этот день на корабле не появляется, старший лейтенант зачитывает экипажу отрывок из Библии. Слушают все, независимо от вероисповедания. Так сказать, свобода совести по-английски. Впрочем, если бы присутствовать обязаны были только почитатели англиканской церкви, все бы срочно превратились в католиков, баптистов, а то и вовсе в атеистов. Затем старший лейтенант зачитывает весь Устав службы в Королевском военно-морском флоте. Вот уж что писал отъявленный зануда с садистскими наклонностями! Радовало, что, как обычно, жестокость наказаний смягчалась необязательностью и избирательностью их применения.

По будням молодые мичмана в девять утра возвращаются в кокпит, где до двенадцати я преподаю им навигацию, морскую астрономию, кораблевождение. Это должен делать штурман Томас Рикетт, но, пообщавшись со мной в первый же день и поняв, что и ему не помешало бы у меня поучиться, уговорил капитана назначить меня помощником и доверить эту важную обязанность.

Капитан появлялся на корабле два-три раза в неделю и всего на несколько часов. Он из Портсмута, дом находится неподалеку от набережной Саллипорта. Когда ему надоедает слушать сварливую (со слов Самюэля Уореза, который имел честь с ней общаться) жену, капитан Дэвидж Гулд посылает слугу, чтобы на сигнальной мачте, установленной на набережной, подняли флаги с приказом на «Бедфорд» прислать капитанский катер. Вахтенный мичман докладывает о сигнале вахтенному лейтенанту. Капитанский катер на бакштове за кормой корабля. Он красного цвета, как лев на форштевне. Весла тоже. Плавсредство подтягивают к трапу, гребцы занимают места и под руководством старшины катера, исполнявшего обязанности рулевого, стремительно несутся к берегу. Они должны оказаться там раньше капитана, который очень не любит ждать. Впрочем, еще ни разу не было, чтобы катер ждал капитана меньше четверти часа. За это время гребцы успевали выпить пива или пообщаться с женами, которые разбираются в сигналах на мачте не хуже морских офицеров. Может быть, именно поэтому катер несется к берегу так быстро.

Пятидесятичетырехлетний капитан Дэвидж Гулд среднего роста и крепкого сложения. Лицо грубое, рубленое. Если бы в английском флоте можно было бы в принципе выслужиться из боцманов в капитаны, я бы подумал, что вижу перед собой пример. Не знаю, почему, но Дэвидж Гулд не любит морскую форму. Я видел его только в черном кафтане и панталонах. Менялся цвет камзола, которых я пока насчитал три: красный, коричневый и кремовый. У меня появилось подозрение, что капитан из семьи квакеров. Второй его странностью была привычка думать вслух. Видимо, процесс мышления слишком трудоемок для Дэвиджа Гулда, поэтому отключаются некоторые функции, а именно контроль окружающей среды, потому что перестает замечать, что рядом люди, и контроль речи, потому что тихо проговаривает то, о чем думает. В то же время принятое решение всегда остается в тайне, поэтому подчиненные знают, о чем капитан думал, но должны угадать, до чего додумался. Как мне говорили, связь иногда не просматривается абсолютно. В остальном его характеризовали, как смелого, но безынициативного командира, и в меру вороватого, но не злого администратора.

Он проведал корабль на второй день моего пребывания на службе и пригласил обоих новых мичманов на обед. Кроме меня и Роберта Эшли за столом присутствовал второй лейтенант Ричард Вардроп — тот самый смурной тип, который был на вахте во время нашего прибытия на корабль. Он приходится Дэвиджу Гулду дальним родственником по жене, а потому постоянно обедает у капитана. Обслуживали нас шесть слуг. Капитану положено иметь по четыре слуги из каждой сотни экипажа, то есть на «Бедфорде» должно быть двадцать четыре. Пока нет и половины, но все равно кажется, что их слишком много. Сперва нам подали говядину, замоченную в кларете с перцем и мускатным орехом, а затем запеченную на углях и положенную во вскипяченный маринад, куда добавили взбитое сливочное масло. За ней последовал бифштекс с картофельным пюре, а потом вареный говяжий язык с цветной капустой. На десерт были сливочный пудинг и засахаренные груши. К главным блюдам подали красный портвейн, а к десерту — испанский херес.

Я предупредил Роберта Эшли, чтобы за столом поменьше болтал. Нас туда пригласили слушать умные мысли начальства, а не умничать. Спросили — ответил, нет — промолчал. И отвечать надо коротко и толково. Юноша держался до второго бокала портвейна. Потом его понесло. Капитан отнесся к его болтовне спокойно. Может быть, потому, что я вовремя пинал под столом молодого мичмана, благодаря чему он затыкался ненадолго. Второй лейтенант за все время обеда произнес от силы пару десятков слов, и большая их часть была сказана слугам. Это были указания налить еще вина. После каждого выпитого бокала лицо Ричарда Вардропа становилось еще бледнее, хотя и до обеда оно было словно напудренное. Я занимал промежуточное положение, произнеся немного больше слов, чем второй лейтенант, и намного меньше, чем юный мичман.

— Кузен писал, что ты служил на купеческом судне, — сказал мне капитан после того, как расправился с бифштексом.

— Полгода юнгой, а потом три года помощником шкипера, — напомнил я то, что написал ему мистер Тетерингтон.

— Вот и Томас Рикетт говорит, что из тебя получится хороший помощник. Ему нужны еще два, а где их сейчас найдешь?! Столько кораблей ввели в строй за последний год, что даже опытных капитанов не хватает, — сообщил Дэвидж Гулд. — Будешь получать… — он запнулся, вспоминая, какой оклад у помощника штурмана.

— Три фунта шестнадцать шиллингов, — подсказал второй лейтенант, который, как мне говорили, из мичманов сразу перешел в лейтенанты во время войны с Соединенными Штатами и ни дня не служил помощником штурмана.

— Предпочитаю получать оклад мичмана и призовые, — сказал я.

Почему-то считалось, что помощники штурмана участие в боях не принимают, хотя мое место по боевому расписанию будет возле грот-мачты, где я буду командовать матросами, работающими с парусами, поэтому призовые им не положены. Матросам, которыми я буду командовать, положены, а мне нет.

— На днях обещают прислать мичманов из Королевской военно-морской академии, — сообщил капитан Гулд. — Если окажутся толковыми специалистами, заменят тебя.

В эту академию берут юношей не моложе тринадцати лет и в течение трех лет учат теории. Потом они должны прослужить на корабле два года, после чего могут сдавать экзамен на лейтенанта. То есть на достижение цели они потратят пять лет — на год меньше, чем те, кто сразу начал служить на корабле. Впрочем, правило «не моложе девятнадцати и со стажем не менее шести лет» часто нарушалось. Знатный или человек со связями в военно-морской среде мог стать лейтенантом лет в шестнадцать, не прослужив и половины необходимого срока.

— Можно назначить Джона Ривза, — подсказал я.

— Этого тупицу переводят с корабля на корабль, потому что он годен только пить и дебоширить. При первом же случае и я спишу его, — пообещал Дэвидж Гулд. — Мне доложили, что он и с тобой подрался.

— Только попробовал, — произнес я, не отрицая сам факт столкновения, но и не сознаваясь в драке.

— Вот такая у них привычка: никогда правду не скажут, — пробурчал тихо капитан, думая вслух.

— Я всегда говорю правду! — вмешался в наш разговор запьяневший Роберт Эшли, который не врубился, что неприлично подслушивать, о чем люди думают. — У меня отец очень строгий, наказывал, если я совру!

Дэвидж Гулд не обиделся и даже улыбнулся, слушая пьяный базар. У капитана две дочери на выданье и маленький сын. Может быть, Роберт Эшли в голове капитана ассоциировался с сыном.

С этого дня я стал помощником штурмана, а потом и учителем подрастающего поколения, которое упорно не хотело повышать свой профессиональный уровень. Точнее, они были уверены, что знание навигации и астрономии боевым офицерам ни к чему. Прикажут штурману — и он доведет корабль до места боя, а там они и без этих знаний расправятся с врагом. Кстати, на корабле радиоэлектронной борьбы «Рица» второй дивизии охраны водного района Краснознаменного Черноморского флота, на котором я проходил офицерскую стажировку, командир штурманской боевой части жаловался мне, что офицеры других специальностей в навигации, мягко выражаясь, слабоваты. Через неделю на «Бедфорд» прибыли три выпускника Королевской военно-морской академии. Один из них был семнадцатилетним и успевшим до учебы послужить два года на фрегате, поэтому его сразу назначили третьим помощником штурмана, а два — шестнадцатилетними теоретиками, поэтому остались мичманами.

Во время наших теоретических занятий на гондеке над нашими головами и опердеке, шканцах и баке проходят практические. Комендоры под руководством мичманов и присмотром офицеров раскрепляют пушки, заряжают, выкатывают, открыв порты, в положение для стрельбы, потом откатывают на длину брюка, пыжовником выковыривают начинку (вместо пороха мешочек с опилками), банят и опять заряжают. К ядрам, картечи и книппелям добавились бомбы, но моряки их недолюбливают. Слишком часто бомбы взрываются до того, как вылетят из ствола пушки. Дальность стрельбы тридцатидвухфунтовых пушек больше мили, но результативная — около двух-трех кабельтовых. Занятия продолжаются часа два. Движения доводятся до автоматизма. Говорят, что опытный расчет делает пять выстрелов за три минуты, причем на французские два отвечают тремя. Посмотрим в бою, так ли это. В любом случае, мероприятие полезное во всех отношениях: и опыт нарабатывают, и экипаж не болтается без дела, что резко повышает дисциплину, и физическая нагрузка полезна при малоподвижном образе жизни на корабле, и устают основательно, что резко снижает уровень агрессивности. По окончанию занятий орудия крепятся по-походному.

На главной палубе матросы под руководством морпехов осваивают мушкеты. Мишенью служит высокая куча всякого ненужного хлама на плоту, который метрах в пятидесяти от корабля. Зачетным считается выстрел, если пуля попала в любую часть кучи или плота. Юные мичмана с большим бы удовольствием постреляли из мушкетов, но приходится слушать бухтение зануды.

На обед кокпит опять наполнился членами нашего клуба. Как положено, постучали ложками, и стюард Георг Кинг внес бачок с гороховой кашей с маленькими кусочками разваренной солонины. Ее специально режут очень мелко и разваривают вместе с горохом очень сильно, превращая в жиденькую кашу, чтобы не было драк из-за лучшего куска. В том месиве, что в нашем бачке, невозможно найти лучший кусок. Еще варево делают из овсяных хлопьев и картошки, но последняя бывает редко, потому что начистить на такую ораву трудно. Затем слуга выдает из наших запасов каждому по ломтю копченого, свиного окорока и пшеничного хлеба, у которого на верхней корочке перед запеканием была выдавлена буква «W» (от Weat — пшеница). Это хлеб для состоятельных, а беднота покупает черный хлеб грубого помола, помеченный буквой «H» (от Housewife’s bread — хлеб домохозяек). Вроде бы стюард отрезает всем одинаково, но мой кусок всегда немного больше, а у молодых мичманов — немного меньше. Старшие обед начинают с грога — смеси рома с подслащенной, холодной, кипяченой водой. Напиток так назван в честь адмирала по кличке Грог (так называется дробленый кирпич, наверное, о свою голову дробил, как российская десантура). Раньше каждому выдавали по полпинты (чуть менее трехсот грамм) рома, но адмирал решил, что это много, и приказал разводить водой, подсластив ее. Подозреваю, что теперь рома в напитке чуть больше, чем сахара. Членам экипажа моложе пятнадцати лет грог не положен, поэтому юные мичмана смотрят на старших с завистью. Они уверены, что пить это пойло — признак военно-морской крутизны. Кстати, новичкам, прибывшим на корабль после одиннадцати часов утра, дневная порция грога не положена, поэтому они первым делом уточняют, сколько время.

После обеда отдых. Можешь заниматься, чем хочешь из разрешенного. Даже можно поспать, если найдешь удобное место. Гамаки с постельными принадлежностями трогать до отбоя не положено, но если сумеешь пробраться в кладовую с запасными парусами…

Между четырьмя и пятью часами к борту корабля приплывает лодочница, которая продает нам свежее молоко, булочки, хлеб и что заказали в предыдущий день. Молоко и булочки покупаем для вечернего чая, который строго в пять часов. Перед этим приемом пищи ложками не стучат. Стюарт приносит медный чайник с заваренным чаем, молоко в медном кувшинчике, булочки, сливочное масло и варенье. Чай разливает первый помощник штурмана Джон Хантер. У штурманов, как и у лейтенантов, старшинство определяется датой получения должности, но в данном случае он получил эту обязанность, как старший по возрасту. В английских семьях святая обязанность разливать чай принадлежит старшей женщине. Обычно это мать семейства. Если кто-то другой хочет исполнить эту обязанность, то говорит: «Я побуду мамой». В кокпите «мамой» пришлось быть Джону Хантеру. Он выполняет эту обязанность добросовестно: всем, кроме меня, наливает чая в оловянные кружки ровно на три четверти. Молоко каждый доливает себе сам. Мне наливает полную кружку чая. Я это извращение — чай с молоком — не понимаю и не принимаю, а китайцы и вовсе считают первым признаком варвара, потому что так пьют и их соседи-кочевники. Мои сослуживцы считают варварством отказ от молока, но относятся с пониманием. Жители метрополии знают, что их соотечественники, проведшие много времени в колониях, нахватываются там дурных привычек. Надо относиться к этому спокойно, потому что и сам можешь оказаться у черта на куличках.

После вечернего чая важных дел и занятий обычно нет. Кто похитрее, отдыхают, кто попался под руку командиру своего подразделения, выполняют легкую работу.

В восемь часов обтяжка всех парусов втугую и проверка узлов и креплений. Поскольку паруса наши подвязаны к реям, проверка сокращенная, занимает минут пять от силы.

После чего наступает ужин. От государства нам выдают ту же размазню, что была на обед. У кого есть деньги, прикупили у лодочников не только еду, но и выпивку. На ужин пей, сколько хочешь, только потом не буянь сильно. После приема пищи почти все выходят на главную палубу, курят трубки и болтают. С бака время от времени доносятся раскаты хохота. Наверное, вспоминают, кого и как разыграли. На третий день службы мичман Роберт Эшли по приказу помощника штурмана Джона Хантера до вечера разыскивал на корабле матроса Чикса. Это аналог российского поручика Киже. Каждый, к кому обращался мичман за помощью, подробно объяснял ему, куда вот буквально только что пошел Чикс. Обычно направляли в другой конец корабля или на другую палубу.

Я поделился со старыми матросами советским опытом, и теперь частенько какой-нибудь салага целый день, под смех всего экипажа, включая лейтенантов, усердно точит маленьким напильником лапы запасного чугунного якоря, который весит полтонны, если не больше. Эта подсказка сделала меня кумиром баковых. Они дали мне прозвище Пират, к которому я отношусь с иронией, хотя имею на него больше прав, чем самые известные пираты. Роберта Эшли зовут Капитан Кид. Назвали его так не в честь известного пирата Кидда, а потому, что англичане маленького ребенка называют козленком (kid). Юноша, не улавливая потерю одной буквы, переполняется гордостью, когда его так называет, чем веселит баковых и не только.

Отбой в десять. Гамаки начинают разбирать за четверть часа, чтобы повесить его и лечь первым. В помещениях гасят все лампы, кроме тех, что возле трапов и постов часовых. Всю ночь вахтенные мичмана после того, как отобьют склянки — ударами в судовой колокол отметят окончание получаса, а пехотные унтер-офицеры, когда вздумается, будут обходить корабль и проверять, не загорелось ли где-нибудь что-нибудь, не занимается ли кто-нибудь чем-нибудь запрещенным типа курения, выпивки, азартных игр, педерастии, которая широко распространена на английских военных кораблях, несмотря на жестокие наказания.

Кстати, на российских судах и кораблях судовой колокол называют рындой, говорят «бить в рынду склянки». Это очередной образец морской образованщины, как и «я ходил по морям». «Рында» — искаженная английская команда вахтенному матросу бить склянки «Ring a bell!» («Бей колокол!»), а «бить рынду» — судовым колоколом отбивать склянки в двенадцать часов. В прошлую мою эпоху рындой на Руси называли телохранителя. Наверное, в мозгах русских моряков, обучаемых в том числе и англичанами, одно понятие как-то слилось с другим.

Я не слышу ни звон колокола, ни шагов вахтенных, потому что засыпаю почти моментально и крепко, как в бытность курсантом. При этом не могу сказать, что устал за день. В сравнение с советским военно-морским флотом, нынешний английский кажется пионерским лагерем, играющим в военно-патриотическую «Зарницу»

13

В конце июня в Портсмут вернулся флот Канала, как называли корабли, несущие службу в Ла-Манше. Командовал флотом адмирал белой эскадры Ричард Хау, эрл. Вернулся с победой. У французов было на один линейный корабль и три фрегата больше, что, видимо, и помогло им проиграть сражение. Или последствия революционных преобразований, когда опыт и профессионализм пытаются заменить героическим порывом. В итоге англичане потеряли три сотни погибшими и восемьсот человек были ранены, а французы только убитыми три с половиной тысячи и столько же было пленных. Шесть французских линейных кораблей (два восьмидесятипушечные и четыре семидесятичетырехпушечные) стали призами, а один, «Народный мститель», затонул, что большая редкость для деревянных кораблей. Но мочилово, говорят, было серьезное. Этот «Народный мститель» сцепился снастями с английским «Брансвиком» так плотно, что на последнем вынуждены были открыть крышки своих портов выстрелами из пушек. Промазать в такой ситуации было сложно, поэтому дело решилось подготовленностью комендоров, которая у англичан на голову выше, чем у французских, зараженных революционным бардаком. При этом отмечалось, что английские корабли, позабыв обязательное правило, существующее с прошлой моей эпохи, нарушили линейный строй и в нескольких местах разрезали французскую линию, превратив красивое сражение двух линий в вульгарную свалку. Поскольку французские корабли считаются и являются лучше английских, добыча была ценной. Особенно ей радовались мичмана и лейтенанты, которым светило повышение. Джон Ривз и Джон Хантер засуетились, готовясь к очередной сдаче экзаменов на лейтенанта.

Двадцать восьмого июня в Портсмут прибыл король Георг Третий. По такому случаю наш корабль был вылизан от орлопдека до клотика и весь экипаж облачен в парадную форму. Капитан Дэвидж Гулд ночевал в своей каюте и с утра мотался по главной палубе, надеясь на чудо и бормоча себе под нос: «Он обязательно к нам заедет». Вместо короля на «Бедфорд» приплыли на капитанском катере обе дочери Дэвиджа Гулда. Тоже хотели посмотреть на венценосца. Только вот странно было бы, если бы Георг Третий посетил корабль, не участвовавший в сражении.

Король выбрал стопушечную «Королеву Шарлотту», на которой держал флаг адмирал Хоу. Остальные корабли на Спитхеде приветствовали его холостыми выстрелами. После первых же залпов весь рейд покрылся густым черным дымом, в котором трудно было разглядеть соседние корабли. Раздача была знатная. Адмиралу Ричарду Хоу король вручил шпагу, украшенную бриллиантами. Отличившихся офицеров наградили золотые медали, а несколько капитанов были произведены в рыцари. При этом как-то забыли, что флот Канала был выслан в Атлантику для перехвата каравана с американской пшеницей. Пока англичане сражались с охраной каравана, суда с зерном благополучно добрались до французских портов и спасли молодую республику от голода и, скорее всего, от гибели. Адмирал Хоу не знал китайскую стратегему «Пожертвуй сливу ради персика». Подозреваю, что забыли о главной цели потому, что на суше война проходила, мягко выражаясь, не слишком хорошо для англичан. Срочно нужна была хоть какая-нибудь победа — и вот она! Раздав награды, Георг Третий выпил и закусил в каюте адмирала и убыл на берег, увозя с собой знамена захваченных призов. Потом мы узнаем из газет, что в Лондоне устроят торжественную процессию, пронесут эти знамена через полгорода к собору Святого Павла, где и вывесят их.

Дочери капитана задержались на корабле почти до вечернего чая. Подозреваю, что по приказу своей матери. На «Бедфорде» три (третий, четвертый и пятый) неженатых лейтенанта, что является вопиющим безобразием, по мнению любой матери незамужних дочерей. Все три лейтенанта били копытами возле девушек, пока те не убыли на берег. Старшей дочери семнадцать лет. Старалась выглядеть строгой и неприступной, чтобы сочли умной и поскорее взяли замуж. Она не догадывается, что умных замуж не берут, пока не поумнеют и не прикинутся дурами. Второй дочери пятнадцать. Быть умной ей, видимо, не грозит, поэтому постоянно смеялась и строила глазки всем неженатым лейтенантам сразу. Все три придурка кружили около нее, как мухи возле ложки меда в бочке дегтя.

Женщины на военном корабле — это та еще тема. Я не имею в виду жен наших унтер-офицеров, которые, во-первых, при мужьях, а во вторых, на женщин уже мало похожи, мужики в юбках. Когда долго трешься чисто в мужском обществе, каждая молодая особа противоположного пола воспринимается, как раскрасавица. Сравнивать ведь не с кем, а гормоны бунтуют, требуя реализации. После долгого рейса запах женщины — это первое, с чем сталкиваешься на берегу. Именно сталкиваешься: сходишь по трапу, шагаешь по пирсу и — бабах! — натыкаешься на скрытый зов самки. Даже паршивые, дешевые духи не перешибают его. Находишь ее взглядом, умом понимаешь, что не та, но ноги сами поворачивают в сторону женщины. Это быстро проходит, но впечатления запоминаются на всю жизнь. Мне кажется, я помню все подобные встречи.

К дочерям капитана я отнесся спокойно, потому что не реже раза в неделю бывал на берегу. Мое молодое тело подталкивало к опрометчивым поступкам, но старые мозги урезонивали его. Ничего там не светит, так что и время терять нечего. Даже если бы у меня были серьезные намерения, Дэвидж Гулд не выдал бы свою дочь за какого-то помощника штурмана. Претендент должен быть перспективным лейтенантом, как минимум.

Наверное, мое невнимание к его дочерям плюс моя хорошая одежда подвигли капитана доверить мне проводить их домой. Сам Дэвидж Гулд решил побыть на корабле до следующего утра. Капитан все еще на что-то надеялся, бурчал себе под нос: «Адмирал может позвать, а я — вот он». Я спустился по трапу впереди девушек и помог им перейти на капитанский катер. Обе сели на освобожденную для них, переднюю банку лицом по ходу движения, а я — на носовую, лицом к ним.

— Весла на воду! — приказал я гребцам, и мы полетели к набережной, чтобы причалить неподалеку от дома капитана.

Избалованные мужским вниманием на корабле, девушки ожидали, что и я начну метать комплименты. Младшая, сидевшая справа от меня, даже улыбнулась, подбадривая. Реакции не дождалась. Если хочет пообщаться, пусть сама и начинает. Кто начинает, тот и проигрывает, а выигрывает тот, кто кончает. Старшая сестра, которой был хорошо виден шрам на моей щеке, старалась не смотреть на меня.

Убедившись, что продолжения праздника души и сердца не будет, старшая сестра тихо и без эмоций констатировала на французском языке с пресквернейшим акцентом:

— Какой безобразный урод.

Младшая, глядя на меня, улыбнулась, словно услышала комплимент в мой адрес.

Я все еще не привык к шраму, постоянно забываю о нем, а мне постоянно напоминают. Слова девушки почему-то царапнули, хотя она совершенно не в моем вкусе. Я сделал вид, что не понимаю французский язык. Иначе надо было бы что-то предпринять, а мне ни к чему осложнять отношения с капитаном.

Приход флота адмирала Хоу с призами скорректировал мои планы на будущее. Я был уверен, что, служа на тихоходном линейном корабле, о призовых можно забыть, поэтому не шибко сопротивлялся назначению помощником штурмана. Вот если бы служил на фрегате, которые, как мне рассказали, захватывают купеческие суда чуть ли не каждый день, то ни в какую бы не пошел в помощники штурмана. Да, захват купеческих судов светит линейным кораблям только в порядке исключения. Зато можно захватить вражеский линейный, а это совсем другие деньги. Восьмидесятипушечный французский линейный корабль без пушек и снаряжения стоит около шестидесяти тысяч фунтов стерлингов (один фунт стерлингов сейчас равен примерно двенадцати французским ливрам). Поскольку корабль захвачен снаряженным, цифру надо, как минимум, удвоить или даже утроить и добавить к ней премиальные по пять фунтов за каждого пленного французского моряка. Минус амортизация в ходе боя. Две восьмые (четверть) забирает казна. Одну восьмую, если рядом были, даже не участвуя непосредственно в захвате этого приза, другие английские корабли, или две восьмые, если таковых в зоне видимости не было, получает капитан. Одна восьмая идет адмиралу. Если корабль не состоял в составе флота, а находился в данный момент под командованием Адмиралтейства, выполняя индивидуальное задание или следуя на соединение с флотом, то адмиральская доля достается капитану. Одна восьмая, согласно окладам, делится между офицерами корабля. Одна восьмая — между унтер-офицерами. Последняя — между нижними чинами, Если считать по самой нижней планке, захваченный, французский, линейный корабль стоит сто тысяч фунтов. Как мичман, я бы получил призовыми примерно шестьсот пятьдесят пять фунтов, как пятый лейтенант — тысячу сто, а как штурман — тысячу двести двадцать. Попасть на фрегат мичманом теперь для меня практически невозможно. Надо чтобы капитан фрегата очень сильно захотел взять меня, а Дэвидж Гулд согласился на переход. Маловероятно и стать мичманом на «Бедфорде», несмотря на обещания капитана. Чтобы стать лейтенантом, надо сдать экзамен, а чтобы допустили к нему — прослужить несколько лет или заиметь протекцию. Зато попытаться сдать, точнее, попытаться провалить экзамены на штурмана я смогу через год — именно столько надо прослужить помощником, если нет подтверждения работы шкипером на купеческом судне. Тогда появится еще и шанс попасть на фрегат, где, к тому же, морских лейтенантов два, а всего офицеров восемь-девять человек, а не одиннадцать и более, как на линейном корабле. Так что мне придется общаться с Дэвиджем Гулдом не менее одиннадцати месяцев без нескольких дней и получать от него характеристику-рекомендацию.

Матросы вытащили катер носом на берег, чтобы дамы не замочили ножки. Я помог дочерям капитана ступить на сушу, после чего провел их до дома. Шли молча.

Лишь однажды девушки поздоровались со встречной женщиной в широкополой шляпой, с которой пучками свисали разноцветные ленты, после чего младшая произнесла, изображая детскую капризность: