Книги крови. Запретное

– Может, в другой вечер? – спросил он мягко.

Отсутствие агрессии в ухаживании подкупало, и она ответила:

– Да, с удовольствием. Спасибо.

Перед тем как разойтись, они обменялись телефонами. Его явно приятно возбуждала мысль о будущей встрече; это выглядело довольно мило и вселяло уверенность, что она, несмотря на все, что с ней случилось, еще не утратила женской привлекательности.

Она вернулась в свою квартиру, где обнаружила посылку от Митча и голодного кота на ступеньках. Элейн накормила требовательно мяукавшего зверя, а потом заварила кофе и открыла посылку. В ней, завернутый в несколько слоев оберточной бумаги, лежал шелковый шарф, который Митч непостижимым образом выбрал под ее вкус. В приложенной записке было всего несколько слов: «Это твой цвет. Я люблю тебя. Митч». Ей захотелось тут же набрать его номер и поговорить с ним, но почему-то показалось, что идея услышать его голос несет в себе какую-то угрозу. Наверно, ей станет слишком больно. Он спросит ее, как она себя чувствует, она ответит, что хорошо, и он станет настаивать: «Да, в самом деле?», а она ответит – я пуста внутри; черт тебя побери, меня наполовину выпотрошили, и у меня никогда не будет детей ни от тебя, ни от кого-то еще, так что все кончено, верно? От одной только мысли о разговоре с Митчем подступили слезы, и в приступе безотчетной злобы Элейн завернула шарф обратно в бумагу и запихнула в самый дальний угол шкафа. Пошел он к черту, сейчас-то Митч хочет сделать как лучше, а раньше, когда Элейн так в нем нуждалась, он твердил только об отцовстве и том, как ее опухоли помешают ему иметь детей.

Вечер был ясным. Казалось, ледяная кожа неба растянулась до предела. Ей не хотелось задергивать занавески в комнате, выходившей на улицу, несмотря на то, что прохожие могли из любопытства бросить взгляд внутрь. Синева становилась все глубже, и такую красоту пропускать было просто нельзя. Поэтому она села у окна и смотрела, как сгущается темнота. Лишь когда небо окончательно почернело, Элейн задернула занавески.

Аппетита не было, но она все равно приготовила себе скромный ужин и села перед телевизором. Не доев, отставила поднос с тарелками и стала сонно переключать каналы с одного на другой. Какие-то не особо остроумные комики, которым было достаточно кашлянуть, чтобы зрители взорвались в пароксизме хохота; программа о диких животных в Серенгети; новости. Все, что нужно, она уже прочла утром, и заголовки остались прежними.

Однако одна передача ее заинтересовала: ведущий задавал вопросы Майклу Мейбери, вышедшему в одиночное плавание яхтсмену, которого подобрали сегодня после двух недель дрейфа в Тихом океане. Яхтсмен находился в Австралии, и связь была плохой: бородатое и обожженное солнцем лицо Мейбери могло пропасть с экрана в любой момент. Изображение большой роли не играло: рассказ о неудачном путешествии был увлекателен сам по себе, а в особенности описание события, одно упоминание о котором, казалось, снова причиняло путешественнику боль. Он попал в штиль, и его безмоторное судно было обречено ждать ветра. Тот все не начинался. Прошла неделя, а он и на километр не сдвинулся от исходной точки в замершем океане. Однообразный пейзаж не нарушали ни птицы, ни проходящий корабль. С каждым часом его страхи росли, и на восьмой день паника достигла таких размеров, что он, желая хоть на время сбежать с опостылевшей палубы, спрыгнул с яхты и поплыл прочь, обвязав поясницу спасательным концом. Но, оказавшись за бортом яхты и рассекая недвижную теплую воду, он не чувствовал ни малейшего желания возвращаться назад. Почему бы не отвязать узел и не уплыть отсюда, думал он про себя.

– Что заставило вас передумать? – спросил ведущий.

Мейбери нахмурился. Он явно дошел до кульминации истории, но не знал, как ее закончить. Ведущий повторил вопрос.

Помявшись, моряк наконец ответил:

– Я оглянулся на яхту и увидел фигуру на палубе.

– Фигуру на палубе? – переспросил ведущий, не уверенный, что расслышал правильно.

– Именно так, – ответил Мейбери. – Там кто-то был. Я видел фигуру довольно отчетливо. Она двигалась.

– Вы… вы узнали этого безбилетника? – последовал вопрос.

Лицо Мейбери помрачнело. Сарказм, проскользнувший в словах ведущего, ему не понравился.

– Кто это был? – настаивал ведущий.

– Я не знаю, – ответил Мейбери. – Может быть, Смерть.

Тут ведущий растерялся:

– Но, конечно, вы в конце концов вернулись на борт?

– Конечно, вернулся.

– И там никого не было?

Мейбери взглянул на ведущего, и на его лице мелькнуло презрение:

– Я ведь жив, верно?

Ведущий промямлил, что его не так поняли.

– Я не утонул, – сказал Мейбери. – Я мог бы умереть тогда, если бы захотел. Отвязать веревку и утонуть.

– Но вы так не сделали. И на следующий день…

– На следующий день поднялся ветер.

– Необычайная история, – сказал ведущий, довольный тем, что благополучно удалось преодолеть такой щекотливый момент. – Вы, наверное, дождаться не можете встречи с семьей на Рождество…

Финальный обмен любезностями Элейн слушать не стала. Ее воображение было словно канатом привязано к комнате, в которой она сидела; ее пальцы теребили узел. Если Смерть нашла лодку в бескрайних просторах Тихого океана, насколько же легче ей будет найти Элейн. Сидеть рядом с ней во время сна. Смотреть, как она расхаживает по комнате, баюкая свое горе. Элейн встала и выключила телевизор. В комнате внезапно стало тихо. Она нетерпеливо вопрошала тишину, но никаких признаков гостей, желанных или нет, не было.

Прислушиваясь, она почувствовала соленый вкус на губах. Океанская вода.

Ее звали сразу в несколько мест, где Элейн могла бы спокойно выздоравливать после больницы. Отец приглашал в Абердин; сестра Рейчел не один раз звала провести пару недель в Букингемшире; было несколько жалостливых звонков от Митча, тот все бубнил о совместных выходных. Она отклонила все предложения, сказав, что хочет восстановить ритм прежней жизни как можно скорее: вернуться к работе, к коллегам и друзьям. На самом деле причина лежала глубже. Она боялась их сочувствия, боялась, что быстро впадет в зависимость от их заботы. Стремление к независимости, которое когда-то закинуло ее в этот недружелюбный город, защищало от удушливой жажды безопасности. Элейн знала, что если поддастся этим любящим призывам, то пустит корни в домашнюю почву и еще целый год не выберется из нее. И кто знает, какие приключения пройдут мимо за это время?

Элейн поспешила вернуться к работе; она не могла трудиться с прежней интенсивностью, но надеялась, что повседневная рутина позволит восстановить нормальный ритм жизни. Но трюк не вполне удался. Почти каждый день что-то случалось – то она нечаянно слышала чьи-то слова, то ловила взгляд, который не должна была видеть, – и от этого невольно думала, что к ней относятся с фальшивой заботой, а коллеги считают, что она резко изменилась после болезни. Это ее злило. Элейн хотела бросить свои подозрения прямо им в лицо, сказать, что она и ее матка – не одно и то же и удаление одной не означает полное поражение другой.

Но сегодня, вернувшись в офис, она уже засомневалась, а так ли уж они неправы. Она чувствовала себя так, словно не ложилась уже неделю, хотя на самом деле каждую ночь спала долго и крепко. Все кругом плыло словно в тумане, она чувствовала непонятную отстраненность, которую связывала с крайней усталостью. Она словно парила все дальше от рабочих бумаг, лежавших на ее письменном столе; отдалялась от собственных чувств и мыслей. За это утро Элейн дважды ловила себя на том, что говорит о чем-то, а потом недоумевает, кому же принадлежат эти слова. Явно не ей, она-то в этот момент слушала.

А потом, через час после обеда, дела приобрели совсем плохой оборот. Ее позвали в кабинет руководителя и предложили сесть.

– Элейн, с вами все в порядке? – спросил мистер Чимс.

– Да, все хорошо, – ответила она.

– Все беспокоятся…

– О чем?

Чимсу явно было неловко.

– О вашем самочувствии, – наконец выдавил из себя он. – Пожалуйста, не подумайте, что я лезу не в свое дело, Элейн. Я просто хочу сказать, что вам нужно еще время, чтобы восстановиться…

– У меня все нормально.

– Но ваши слезы…

– Что?

– Вы сегодня весь день плачете. Мы за вас беспокоимся.

– Плачу? – переспросила она. – Я не плачу.

Руководитель явно растерялся:

– Но вы плакали весь день. Вы и сейчас плачете.

Элейн приложила ладонь к щеке. И действительно – да, она и впрямь плакала. Щека была мокрой. Она встала, шокированная собственным поведением.

– Я… Я не знала.

Хотя слова звучали нелепо, они были правдой. Она не знала. Только сейчас Элейн почувствовала, что слезы подступают к горлу, их соленый вкус напомнил о том, когда начались ее странности: в тот вечер перед телевизором.

– Может, возьмете сегодня отгул?

– Да.

– Если хотите, возьмите выходные до конца недели, – предложил Чимс. – Вы ценный сотрудник, Элейн; вы и сами это знаете. Мы не хотим, чтобы с вами что-то случилось.

Последние слова прозвучали как удар хлыстом. Они что, считают, что Элейн может покончить с собой, и поэтому обращаются с ней как с хрустальной вазой? Господи, да ведь это просто слезы, и она их даже не чувствовала, даже не замечала, как они катятся по щекам.

– Я пойду домой, – сказала Элейн. – Спасибо за ваше… беспокойство.

Руководитель взглянул на нее с некоторой растерянностью.

– Должно быть, для вас это был крайне травматический опыт, – сказал он. – Все понимают, поверьте. Если вдруг вы захотите поговорить об этом, то в любое время…

Она отклонила предложение, еще раз поблагодарила мистера Чимса, встала и покинула кабинет.

Увидев свое отражение в зеркале женской уборной, Элейн поняла, как ужасно выглядит. Ее кожа пылала, а глаза опухли. Она, как могла, стерла следы своей безболезненной грусти, затем накинула пальто и пошла домой. Уже дойдя до метро, Элейн поняла, что возвращаться в пустую квартиру – плохая идея. Она послоняется по дому, заснет (в последнее время она спала постоянно и, к счастью, без сновидений), но психическое состояние от этого не улучшится. И тут раздавшийся в ясном вечернем воздухе колокольный звон, доносящийся из церкви Вифлеемских Младенцев, напомнил ей о дыме, и о сквере, и о мистере Каване. Вот подходящее место для прогулки, решила она. Она пройдется на солнце и подумает о своем. А может, снова встретит своего обожателя.

Элейн довольно легко нашла дорогу к церкви Всех Святых, но ее ждало разочарование. Предназначенное под снос здание обнесли кордоном – между шестами змеилась красная флуоресцирующая лента. В охране стояли не менее четырех полицейских, которые направляли прохожих в обход вокруг сквера. Рабочих с отбойными молотками изгнали из-под сводов церкви, и теперь их место за красной лентой заняли люди совсем другого сорта – солидные господа в костюмах. Одни были погружены в какие-то сложные обсуждения, другие стояли на грязной земле и вопросительно смотрели на бесхозную церковь. Южный неф и окружавшее его пространство скрывались от взора публики под натянутым брезентом и черной полиэтиленовой пленкой. Иногда кто-то выходил оттуда и консультировался с остальными. Элейн заметила, что все выходившие были в перчатках, на паре человек были также маски. Выглядело это так, словно там проводили незапланированную операцию, закрывшись от посторонних. Может, вырезали опухоль во внутренностях церкви.

– Что происходит? – обратилась она к полицейскому.

– Фундамент качается, – ответил тот. – Здание может обрушиться в любой момент.

– А почему на них маски?

– Это просто защита от пыли.

Она не стала спорить, хотя такое объяснение показалось неправдоподобным.

– Если хотите пройти на улицу Темпл, вам нужно вернуться назад и обойти, – сказал полицейский.

На самом деле ей хотелось остаться и понаблюдать за происходящим, но близость четырех людей в униформе пугала, и она решила идти домой. Когда Элейн повернулась и пошла назад к главной дороге, то заметила знакомую фигуру, переходившую соседнюю улицу. Это, несомненно, был Кавана. Элейн его окликнула, хотя он уже исчез из поля зрения, и не без удовольствия увидела, что Кавана показался опять и кивнул ей.

– Вот так встреча, – сказал он, подходя. – Не ожидал увидеть вас так скоро.

– Я пришла посмотреть на окончание работ, – ответила она.

Его лицо от холода покрылось румянцем, а глаза блестели.

– Я так рад, – сказал он. – Не хотите ли чая? Тут есть одно местечко за углом.

– С удовольствием.

По дороге туда Элейн спросила, что происходит в церкви Всех Святых.

– Это из-за крипты, – сказал он, подтвердив ее подозрения.

– Ее вскрыли?

– Они явно нашли проход внутрь. Я был здесь утром.

– Насчет тех камней?

– Точно. Там все уже завесили брезентом.

– Рабочие ходят в масках.

– Вряд ли там стоит свежая атмосфера.

Думая о брезентовом занавесе между ней и скрывавшейся в церкви тайной, Элейн сказала:

– Хотела бы я знать, что там за чудо.

– Страна чудес, – ответил Кавана.

Это был странный ответ, и до нее не сразу дошел его смысл. Но потом, через час, когда разговор в кафе потек совсем непринужденно, она вернулась к этой реплике.

– Что ты сказал про крипту…

– Что?

– Что это страна чудес.

– Я так сказал? – отозвался он немного обескураженно. – Что же ты обо мне подумала?

– Я лишь удивилась. Не поняла, что ты имел в виду.

– Мне нравятся места, связанные с мертвыми. Всегда нравились. Кладбища бывают удивительно красивы, не находишь? Мавзолеи и гробницы, с каким утонченным мастерством они сделаны! Даже мертвые заслуживают пристального изучения.

Он взглянул на нее, пытаясь понять, не перешел ли грань допустимого, но, заметив в ее лице лишь молчаливый восторг, продолжил.

– Порой они просто прекрасны. В них есть неповторимое очарование. Как жаль, что это видят лишь похоронные агенты. – На его губах промелькнула мальчишеская улыбка. – Уверен, что в этой крипте есть на что посмотреть. Странные вещи. Удивительные вещи.

– Я видела мертвого человека лишь однажды. Мою бабушку. Я была тогда совсем маленькой…

– Наверняка это стало очень значимым событием для тебя.

– Вряд ли. Я едва помню, как это было. Помню лишь, как все плакали.

Кавана понимающе кивнул, а затем сказал:

– Как эгоистично. Не думаешь? Прощание тонет в слезах и всхлипах. – Он снова взглянул на нее, ожидая реакции, и снова порадовался тому, что она не выглядит оскорбленной. – Мы плачем о себе, не так ли? Не о мертвых. Мертвым это уже не нужно.

– Да, – еле слышно вымолвила она, а затем сказала уже громче: – Боже мой, да. Как это верно. Всегда о себе.