Книги крови. Запретное

– Видишь, сколь многому могут научить мертвые, пока они просто лежат и бьют баклуши своими костями?

Она засмеялась, и он рассмеялся вместе с ней. На первой встрече она ошиблась, решив, что лицо Каваны не создано для улыбок. Это оказалось не так. Но когда смех затих, его черты вновь быстро обрели ту мрачную неподвижность, которая бросилась Элейн в глаза в самом начале.

Потом, когда еще полчаса прошли за его меткими остротами, он вспомнил, что у него назначена встреча и ему надо идти, а она поблагодарила Кавану за компанию и сказала:

– Меня тыщу лет никто так не смешил, как ты. Спасибо.

– Тебе надо смеяться, – сказал он ей. – Тебе идет.

И затем прибавил:

– У тебя красивые зубы.

Когда он ушел, Элейн задумалась над этим странным замечанием, как и над десятком других, которые он сделал за этот вечер. Несомненно, Кавана был самым эксцентричным из всех ее кавалеров, но он, с таким жаром разглагольствовавший о крипте, о мертвецах и о красоте ее зубов, вошел в ее жизнь как раз в нужный момент. Он чудесным образом отвлекал Элейн от той тяжести, что была схоронена в глубине ее души, и ее нынешняя неадекватность на его фоне казалась какой-то ерундой. Домой она отправилась в прекрасном расположении духа. Если бы она не знала себя так хорошо, то могла бы подумать, что почти влюбилась.

По дороге домой и вечером она думала о том, как он пошутил о мертвецах, бьющих баклуши костями, и эти мысли неизбежно вели ее к загадке, которая таилась в крипте. Однажды возникшее любопытство утихомирить было нелегко; оно лишь росло, а вместе с ним росло жгучее желание проскользнуть за кордон из красной ленты и взглянуть на склеп своими глазами. Раньше она никогда бы не призналась себе в таком желании.

(Сколько раз Элейн проходила мимо места аварии, заставляя себя сдерживать свою неуместную любознательность?) Но Кавана своим диким энтузиазмом по отношению ко всему похоронному узаконил подобные стремления. Теперь, когда табу разрушилось, она хотела вернуться к церкви Всех Святых и взглянуть смерти в лицо, чтобы при новой встрече с Каваной рассказать ему свою собственную историю. Идея захватила ее, еще не успев толком оформиться, и поздним вечером Элейн снова оделась и отправилась к скверу.

До церкви Всех Святых она добралась лишь к полуночи, но там еще были признаки жизни. На столбах и на стенах самой церкви горели прожекторы, ярко освещавшие все вокруг. Трое рабочих, которых Кавана назвал грузчиками, с усталыми лицами стояли у брезентового навеса, и от их дыхания в морозном воздухе шел пар. Элейн встала в незаметном месте и принялась наблюдать. Она мерзла все больше, а ее шрамы начали зудеть, но было ясно, что вечерняя работа в крипте более-менее закончена. Перебросившись парой слов с полицией, рабочие удалились. Они убрали почти все прожекторы, кроме одного, и теперь церковь, брезент и окружавшая их мерзлая грязь погрузились почти в полную темноту, не считая одного яркого пятна света.

Двое полицейских, оставшихся в охране, без особого рвения подошли к своим обязанностям. Они здраво рассудили, что вряд ли найдется идиот, который решит ограбить могилы в такой неподобающий час и при такой температуре, несколько минут постояли в карауле, перетаптываясь с ноги на ногу, а потом скрылись в рабочей времянке, где было явно комфортнее. Убедившись, что они не собираются выходить, Элейн выскользнула из своего укрытия и прокралась к ленте, отделявшей одну зону от другой. Во времянке включили радио, и его звучание («От зари и до зари романтические песни для влюбленных», – мурлыкал далекий голос) заглушало шаги Элейн по мерзлой земле.

Когда она оказалась за оградой, на запретной территории, то без колебаний быстро прошла по окаменевшей земле, колеи на которой были твердыми, как бетон, к брезентовому пологу на церкви. Прожектор тут светил очень ярко, и под его светом пар от дыхания Элейн виднелся столь же четко, как давешний сизый дым. Где-то позади лились романтические песни для влюбленных. Никто не вышел из времянки и не остановил ее. Не завыла сирена. Элейн спокойно дошла до полога и проникла внутрь.

Сносившие церковь рабочие, руководствуясь особыми инструкциями (о чем можно было судить по тому, какие они соблюдали предосторожности), откопали боковую часть церкви минимум на два метра, обнажив фундамент. В результате они открыли вход в погребальную камеру, которую когда-то так стремились скрыть другие люди. Мало того, что торец церкви, чтобы скрыть вход, засыпали землей, но дверь в крипту также убрали, и каменщики полностью заложили входной проем. Работу явно вели в спешке. Вход просто заложили попавшимися под руку камнями и кирпичами и наляпали сверху известковый раствор. По извести какие-то умельцы накорябали двухметровый крест – чей вид, правда, попортили экскаваторы.

Однако все их усилия по охране крипты и знаки на известке, которые должны были отпугнуть нечестивых, пошли прахом. Известку сколотили, а камни выворотили. В середине дверного прохода теперь зияло небольшое отверстие, достаточное для прохода одного человека. Элейн, ничуть не колеблясь, спустилась вниз к пролому в стене, а затем пригнулась и пролезла внутрь.

Понимая, что идти придется в темноте, она предусмотрительно захватила с собой зажигалку, которую Митч подарил ей три года назад. Теперь она зажгла ее. Огонек был совсем слабым. Она выдвинула фитиль и при колеблющемся свете изучила пространство вокруг себя. Попала она не в саму крипту, а в подобие узкого коридора; в паре метров впереди виднелась другая стена и другая дверь. Эту дверь не заложили кирпичами, хотя на тяжелых бревнах выдолбили второй крест. Элейн подошла к ней. Замка не было – наверно, его унесли для изучения – и дверь закрыли, наспех привязав веревкой. Развязать веревку оказалось нетрудно, хотя понадобились две руки, и пришлось действовать в темноте.

Когда она развязывала узел, то услышала голоса. Проклятые полицейские вышли в промозглой ночи на обход из своего уединенного укрытия. Элейн отпустила веревку и вжалась в стену. Голоса становились все громче: полицейские говорили о своих детях и о том, как подорожали рождественские развлечения. Теперь они находились в расстоянии всего нескольких метров от входа в крипту и, похоже, стояли прямо за брезентовым занавесом. Однако они не сделали попытки спуститься, завершили свой небрежный обход у края земляной насыпи, а затем пошли назад. Их голоса затихли.

Успокоившись от мысли, что ее уже не могут увидеть или услышать, Элейн вновь зажгла огонек и вернулась к двери. Та была большой и жутко тяжелой, и первая попытка ее открыть успехом не увенчалась. Элейн попробовала снова, и на этот раз дверь сдвинулась с места, скрежеща по каменной крошке на полу коридорчика. Наконец щель в дверном проеме стала достаточной, чтобы туда можно было протиснуться. Огонек трепетал, словно изнутри доносилось чье-то дыхание; пламя на миг стало из желтого ярко-голубым. Элейн не стала долго разглядывать этот завораживающий свет, а проскользнула в обещанную страну чудес.

Огонек внезапно стал намного ярче и ослепил ее на секунду. Она помассировала уголки глаз и взглянула снова.

Так вот какова была Смерть. В ней не было ни красоты, ни очарования, о которых говорил Кавана; не было завернутых в саван красавиц, покоившихся на холодных мраморных плитах; не было искусно выделанных усыпальниц, не было афоризмов, напоминавших о бренности человеческого существования; не было даже имен и дат. У большинства трупов не было даже гробов.

Крипта выглядела как покойницкая. Тела свалили в кучи; целые семьи впихнули в ниши, рассчитанные на одного покойника, и еще десятки трупов валялись там, где их в спешке оставили чьи-то небрежные руки. Хотя все кругом лежало недвижимо, представшая взору Элейн сцена была полна паники. Паника читалась на лицах, смотревших из груд мертвых тел. Паника виднелась во ртах, открытых в молчаливом протесте, в иссохших глазных впадинах, которые таращились так, словно были шокированы подобным обращением. Паника была заметна и в том, что от гробов, сложенных в правильном порядке в дальнем конце крипты, похоронная система деградировала до хаотичной груды грубо сколоченных ящиков из неотесанного дерева без имен на крышках, только с нацарапанными крестами, и – в конце концов – до этой сваленной в спешке груды трупов. О достойном погребении, а может, и о самих ритуалах перехода в иной мир просто забыли из-за нарастающего истерического ужаса.

У Элейн не было сомнений, что когда-то тут разразилась катастрофа. Внезапно потоком хлынули тела – мужчины, женщины, дети (у ее ног лежал младенец, который, возможно, не прожил и дня), – умершие в таком огромном количестве, что не было времени даже закрыть им веки, перед тем как замуровать в этой дыре. Может, гробовщики тоже умерли, а потом их бросили здесь вместе со своими клиентами; умерли и те, кто шил погребальные саваны, и священники тоже. Все исчезли за один апокалипсический месяц (или неделю), а их выжившие родственники были слишком шокированы или напуганы, чтобы вдаваться во всякие тонкости, и лишь отчаянно спешили убрать мертвецов подальше от взора, туда, где никто больше не увидит их мертвую плоть.

Однако эта плоть до сих пор никуда не исчезла. Поскольку крипту запечатали и притока свежего воздуха не было, ее обитатели сохранились в целости. Теперь, когда в тайную комнату проникли незваные гости, процесс гниения снова стал набирать силу и ткани начали разлагаться. Разложение оставило свои следы повсюду – язвы и налеты, волдыри и гнойники. Элейн подняла зажигалку, чтобы лучше все разглядеть, хотя от подступавшего смрада ей уже становилось дурно. Повсюду, куда падал взгляд, ей представало жалкое зрелище. Два ребенка, лежавшие рядом, как будто они спали друг у друга в объятиях; женщина, которая напоследок, похоже, решила накрасить свое изможденное лицо, как будто хотела подготовиться к брачному ложу, а не к могиле.

Элейн ничего не могла с собой поделать и продолжала как завороженная смотреть на трупы, хотя таким образом лишала мертвецов последнего достоинства. Кругом было столько всего, что следовало запомнить. После такого зрелища она уже никогда не будет прежней. Один труп – который наполовину скрывало другое тело – особенно привлек ее внимание: женщина, чьи длинные каштановые волосы были настолько густыми и пышными, что Элейн позавидовала такому богатству. Она подошла ближе, чтобы лучше ее разглядеть, а потом, отбросив остатки брезгливости, взяла тело, лежавшее на женщине, и скинула его в сторону. Плоть трупа, маслянистая на ощупь, оставила пятна на пальцах, но Элейн это не смутило. Мертвая женщина лежала с раскинутыми ногами, неестественно изогнутыми из-за того, что они были так долго придавлены вторым трупом. Рана, от которой она умерла, оставила кровавые потеки на ее бедрах, и пропитанная кровью юбка приклеилась к животу и паху. У нее был выкидыш, подумала Элейн, или же какая-то болезнь?

Она все смотрела и смотрела, наклонившись, чтобы лучше разглядеть отрешенное выражение на полусгнившем лице женщины. Каково тут лежать, думала Элейн, в таком позорном виде. В следующий раз она расскажет Каване, насколько он ошибался со своими сентиментальными рассказами о том, как спокойно под землей.

Она увидела достаточно, и даже более чем достаточно. Элейн вытерла руки о пальто и пошла обратно. Она закрыла за собой дверь и завязала веревку на тот же узел, как вначале, а затем выбралась наверх на свежий воздух. Полицейских нигде не было видно, и она проскользнула невидимая, как тень от тени.

Особенных эмоций Элейн, справившись с первоначальным отвращением и приступом жалости при виде детей и женщины с каштановыми волосами, не чувствовала. И даже те реакции – даже жалость и омерзение – были вполне терпимыми. При виде собаки, которую сбила машина, и то и другое она чувствовала острее, чем в жуткой крипте под церковью Всех Святых. Укладываясь спать, Элейн поняла, что не чувствует ни дрожи, ни тошноты, а силы только прибавилось. Чего бояться в мире, если даже подобную картину смерти можно было пережить так легко? Она погрузилась в глубокий сон и прекрасно выспалась.

На следующее утро она вернулась к работе, извинившись перед Чимсом за вчерашнее и убедив его, что теперь чувствует себя куда лучше, чем раньше. Чтобы доказать это, она разговаривала с людьми по любому поводу, затевала беседы со знакомыми, к которым была равнодушна, и расточала повсюду улыбки. Вначале она столкнулась с непониманием. Коллеги явно сомневались в том, что этот солнечный проблеск действительно означает приход лета. Но когда такое настроение продержалось целый день и на следующий день тоже, они начали откликаться охотнее. В четверг о слезах на прошлой неделе уже никто и не помнил. Все кругом говорили, как хорошо она выглядит. Это было правдой, что подтверждало и зеркало. Ее глаза блестели, а кожа сияла. Элейн была воплощением жизнерадостности.

В четверг после обеда она сидела за рабочим столом, разбирая стопку бумаг, когда одна из секретарш вдруг вошла из коридора в слезах, бормоча что-то невнятное. К женщине пошли на подмогу. Сквозь всхлипывания можно было разобрать, что речь о Бернис, девушке, которую Элейн знала ровно настолько, чтобы обмениваться улыбками при встрече, и не более. Похоже, что-то случилось. Секретарша говорила о крови на полу. Элейн встала и присоединилась к тем, кто пошел узнавать, что происходит. Начальник уже стоял у женской уборной, тщетно пытаясь отогнать любопытных. Кто-то еще – видимо, другой свидетель – выкладывал свою версию событий:

– Она просто стояла здесь, а потом внезапно начала дрожать. Я подумала, что у нее какой-то припадок. Кровь пошла у нее из носа. Потом изо рта. Хлынула рекой.

– Тут не на что смотреть, – настаивал Чимс. – Пожалуйста, отойдите.

Но его проигнорировали. Принесли одеяла, чтобы завернуть в них женщину, и как только дверь уборной снова открылась, любопытствующие втиснулись внутрь. Элейн заметила на полу туалета какой-то силуэт, бившийся в судорогах. Желания вглядываться пристальней не было. Другие толпились в коридоре, говоря о Бернис так, словно та уже умерла, а Элейн вернулась за стол. У нее было так много работы, ведь столько надо наверстать за бесплодное время слез. Вдруг ей в голову пришел подходящий афоризм. Дорожи временем. Она записала эти два слова в свою записную книжку как напоминание. Откуда же они? Ей никак не удавалось вспомнить, но это не имело значения. Иногда мудрость в том, чтобы забыть.

Вечером ей позвонил Кавана и пригласил на следующий день поужинать. Хотя Элейн очень хотелось обсудить свои недавние приключения, ей пришлось отказаться, поскольку друзья устраивали вечеринку в честь ее выздоровления. Не хочет ли он присоединиться? – спросила она. Он поблагодарил за приглашение, но ответил, что большие компании его всегда нервируют. Элейн попросила его не глупить, ведь ее близкие друзья будут только рады встрече, а у нее будет возможность похвастаться знакомством, но Кавана сказал, что появится лишь в том случае, если его эго будет в настроении, и надеется, что, если он не придет, ее это не обидит.

Следующий день принес грустные известия. Бернис умерла рано утром в пятницу, так и не придя в сознание. Причину смерти не установили, но в офисе поговаривали, что она никогда не отличалась особым здоровьем – всегда первой среди секретарш подхватывала простуду и последней выздоравливала. Сплетничали, хотя и потише, о ее личной жизни. Похоже, она щедро одаривала своими прелестями и была не очень разборчива при выборе партнеров. Разве не тут кроется самое вероятное объяснение смерти в эпоху, когда венерические болезни достигли размаха эпидемии?

Хотя новости давали пищу для сплетен, общий моральный дух они не укрепляли. Две девушки заболели утром, и во время обеда оказалось, что Элейн – единственная работница, евшая с аппетитом. Правда, она компенсировала отсутствие аппетита у своих коллег. Элейн была зверски голодна: внутри у нее все аж зудело от желания подкрепиться. Приятно было чувствовать голод после стольких месяцев полной апатии. Когда она вглядывалась в утомленные лица, то чувствовала, как далека от них: от их злословия и мещанских представлений, от того, как они обсуждали внезапную кончину Бернис, словно раньше годами не уделяли этой теме ни малейшего внимания и теперь были поражены, что хоть они и забыли о смерти, но та от такого пренебрежения никуда не делась.

Элейн знала о смерти несоизмеримо больше. Последнее время она часто была на волосок от нее: когда несколько долгих месяцев ждала гистерэктомии; когда опухоль внезапно удвоилась в размере, словно чувствуя, что ее собираются удалять; когда Элейн лежала на операционном столе, а хирурги дважды думали, что теряют ее; и совсем недавно, в крипте, лицом к лицу с таращившимися на нее трупами. Смерть была повсюду. И то, что коллеги так изумлены ее появлением в своем малосимпатичном обществе, казалось Элейн почти комичным. Она с жадностью прикончила еду и оставила их шептаться друг с другом.

На вечеринку они – Элейн, Гермиона, Сэм с Нелли, Джош и Соня – собрались в доме Рубена. Вечер удался – наконец появилась возможность узнать, как поживают общие знакомые и как поменялся их социальный статус и жизненные цели. Все очень быстро напились; языки, и так развязанные близким знакомством, стали развязываться дальше. Нелли произнесла слезливый тост в честь Элейн; Джош и Соня кратко, но желчно обменялись мнениями по вопросу евангелизма; Рубен изображал из себя бариста. Все было как в старые добрые времена, если не считать того, что в памяти те годы казались еще лучше. Кавана так и не появился, чему Элейн даже обрадовалась. Несмотря на свои уговоры она знала, что в такой тесной компании он бы чувствовал себя не в своей тарелке.

Когда было уже за полночь и друзья разбрелись по углам и о чем-то тихо толковали друг с другом, Гермиона упомянула о яхтсмене. Хотя Элейн находилась в противоположном углу, она расслышала имя моряка довольно отчетливо, бросила разговор с Нелли и, спотыкаясь о вытянутые ноги, пробралась к Гермионе и Сэму.

– Я слышала, что вы говорили о Мейбери, – сказала она.

– Да, – ответила Гермиона. – Сэм и я только что говорили о том, как странно все это…

– Я видела его в новостях, – сказала Элейн.

– Печальная история, правда? – вступил в разговор Сэм. – То, что с ним произошло.

– Почему печальная?

– Как он это сказал – о Смерти, которая пришла за ним на яхту…

– А потом он умер, – произнесла Гермиона.

– Умер? – переспросила Элейн. – Когда это случилось?

– Это же было во всех газетах.

– Я не следила за новостями. Что произошло?

– Он погиб, – сказал Сэм. – По дороге в аэропорт, откуда он должен был лететь домой, случилась авария. Мейбери умер мгновенно, – щелкнул Сэм пальцами. – Раз – и нет.

– Как грустно, – сказала Гермиона.

Она взглянула на Элейн и вдруг нахмурилась. Это озадачило Элейн, но тут – с тем же шоком, что и в кабинете Чимса, когда обнаружила, что плачет, – она поняла, что улыбается.

Так, значит, яхтсмен умер.

Когда субботним утром вечеринка подошла к концу, все наобнимались и расцеловались на прощание, а Элейн снова оказалась дома, она задумалась об интервью с Мейбери, вспоминая обожженное солнцем лицо и глаза, вглядывающиеся в пустоту, где он чуть не пропал. Элейн размышляла о той смеси отстраненности и легкого смущения, с которой он говорил о своем безбилетнике. И, конечно, о последних словах яхтсмена, которые он произнес под нажимом ведущего, требовавшего наконец назвать, кто это был:

– Может быть, смерть, – сказал Мейбери.

Он был прав.

Она проснулась поздним субботним утром, вовсе не испытывая противного похмелья, и обнаружила письмо от Митча. Она не стала его открывать, а оставила на каминной полке, чтобы спокойно прочесть днем. Ветер нес первый зимний снег, но тот был слишком сырым, чтобы кардинально изменить вид улиц. Однако холод, судя по хмурым лицам прохожих, был довольно ощутимым. Правда, Элейн была к нему странным образом нечувствительна. Несмотря на отсутствие отопления она ходила в халате и босиком, словно в животе у нее пылал огонь.

Выпив кофе, Элейн проследовала в ванную. Сливное отверстие было забито волосами. Она выловила похожий на паука комок и швырнула его в унитаз, а потом вернулась к раковине. После удаления швов она старалась не рассматривать свое тело слишком пристально, но теперь ее самолюбивые страхи исчезли. Она сбросила халат, критически осмотрела себя с ног до головы. И осталась довольна тем, что увидела.

Груди ее налились и потемнели, кожа приобрела приятный оттенок и даже волосы на лобке стали гуще. Сами шрамы еще казались болезненными, но в ее глазах их краснота отражала амбиции ее щелки, словно половой орган грозил разрастись от ануса до пупка (и, возможно, выше). От такой мысли она пришла в сладкий ужас.

Конечно то, что она почувствовала себя как налитой плод лишь теперь, когда хирурги вырезали из нее женщину, было парадоксальным. Элейн битых полчаса в рассеянности простояла перед зеркалом, восхищаясь собой, и наконец вернулась к скучному душу и умыванию. Потом прошла в гостиную, все еще голая. Желания одеваться не было. Элейн еле удерживалась от того, чтобы выйти в таком виде на снег и произвести неизгладимое впечатление на соседей.

Она направилась к окну, а в голове у нее кишели десятки подобных дурацких мыслей. Снег пошел гуще. Сквозь снегопад Элейн заметила движение в переулке между домами напротив. Кто-то стоял там и смотрел на нее, хотя невозможно было разглядеть, кто именно. Ей было все равно. Она смотрела на подглядывающего и думала, хватит ли у него смелости показаться на свет. Смелости у него не хватило.

Элейн еще несколько минут всматривалась в пустоту, пока не осознала, что соглядатая отпугнуло ее бесстыдство. Разочарованная, она вернулась в спальню и оделась. Настало время перекусить, ее опять охватил знакомый острый голод. Холодильник был практически пуст. Надо было выйти и запастись едой на выходные.

Народ валил в супермаркеты как в цирк, особенно по субботам, но у нее было слишком хорошее настроение, чтобы расстраиваться из-за необходимости пробираться сквозь толпу. Сегодня ей даже чем-то нравились сцены показного потребления. В тележках и корзинах высились горы продуктов, и дети с жадными глазами хватали сладости и пускались в слезы, если их не разрешали купить, а жены оценивали достоинства бараньей ножки, пока мужья не менее оценивающе пялились на продавщиц.

Она купила на выходные еды в два раза больше, чем обычно брала на целую неделю. Аппетит подогревали ароматы от прилавков с деликатесами и свежим мясом. Добравшись наконец до дома, Элейн чуть не дрожала от предвкушения. Когда она поставила пакеты на порог и доставала ключи, то услышала, как позади нее открылась дверца машины.

– Элейн?

Это была Гермиона. Из-за выпитого накануне красного вина она выглядела помятой, а лицо пошло пятнами.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила Элейн.

– А ты как? – ответила вопросом на вопрос Гермиона.

– Да, со мной все в порядке. А что?

Гермиона взглянула на нее устало:

– Соня чем-то отравилась, и Рубен тоже. Я пришла узнать, как ты.

– Я же говорю, все нормально.

– Не понимаю.

– А что с Нелли и Сэмом?

– Не могу до них дозвониться. Но с Рубеном все плохо. Его забрали в больницу на обследование.

– Зайдешь на чашечку кофе?

– Нет, спасибо, мне нужно вернуться к Соне. Я просто переживала, что ты тут одна, если вдруг тоже заболела.

– Ты просто ангел, – сказала Элейн с улыбкой и поцеловала Гермиону в щеку. Поцелуй почему-то напугал Гермиону. Она отпрянула назад, уставившись на Элейн c каким-то недоумением.

– Мне надо… мне надо идти, – сказала она с застывшим лицом, стараясь не выдавать охватившие ее чувства.

– Я позвоню тебе сегодня попозже и узнаю, как у них дела, – сказала Элейн.

– Конечно.

Гермиона повернулась и пошла по тротуару к своей машине. Как она ни старалась скрыть, Элейн все же заметила, что девушка трет пальцами то место на щеке, куда попал поцелуй, словно безуспешно пытаясь стереть все следы их контакта.

Для мух был не сезон, но те из них, кто пережил недавние холода, жужжали на кухне, где Элейн достала из сумки с покупками хлеб, копченую свинину, чесночный соус и присела поесть. Она была голодна как волк. Всего за пять минут прикончила все мясо и съела почти полбатона, но так и не насытилась. Сделав на десерт инжир с сыром, она вспомнила о несчастном омлете, который так и не смогла доесть после больницы. Одна мысль следовала за другой: от омлета к дыму, скверу, Каване и последнему визиту в церковь, и, когда Элейн вспомнила об этом месте, ее внезапно охватило желание увидеть церковь напоследок перед тем, как ее окончательно сотрут с лица земли. Может, она уже опоздала. Тела завернули в ткань и унесли, крипту продезинфицировали и вычистили, а стены разобрали по камням. Но она знала, что не успокоится, пока не увидит все сама.

Хотя она съела такое количество еды, от которого ей несколько дней назад стало бы нехорошо, Элейн отправилась к церкви Всех Святых в легкомысленном настроении, словно была навеселе. Но чувствовала она не пьяную сентиментальность, как во времена жизни с Митчем, а эйфорию, из-за которой считала себя неуязвимой, будто наконец обнаружила в себе что-то яркое и нерушимое и больше c ней ничего плохого не произойдет.

Она готовилась к тому, что от церкви остались лишь руины, но нет, здание все еще стояло на месте, стены его были нетронуты, а балки торчали в небо. Может, церковь просто нельзя разрушить, пришло ей в голову. Может, Элейн и этот храм – бессмертные близнецы. Такую идею укрепила толпа новых прихожан. Полицейская охрана утроилась с того дня, как Элейн появилась тут впервые, и брезент, укрывавший вход в крипту от посторонних глаз, стал теперь просто огромным. Он держался на строительных лесах, полностью скрывших торец здания. Новые алтарники стояли совсем близко к брезенту в масках и перчатках. Священнослужители – те немногие избранные, которым позволили войти в святая святых, – были полностью облачены в защитные костюмы.

Она смотрела за заграждение: крестные знамения и коленопреклонение ревнителей веры; окропление мужчин в защитных костюмах, выходивших из крипты; легкий дымок фумигантов, клубившийся в воздухе горьким ладаном.

Очередной зевака допытывался у полицейских:

– Почему они так одеты?

– На случай заражения, – последовал ответ.

– После стольких лет?

– Неизвестно, что тут можно подцепить.

– Болезни же так долго не держатся?