Книги крови. Запретное

Он кивнул. Волосы приклеились ко лбу от пота; руки и ноги свело судорогой.

– Ты знаешь, где ты? Кто ты?

Сначала казалось, что мальчишка ничего не понимает. А потом – понемногу – в его глазах возникло узнавание, а с ним – ужас перед мужчиной, который стоял над ним.

Клив посмотрел на Тэйта. За несколько секунд с его последнего взгляда почти все человеческое стерлось с головы и верхней части Эдгара, открыв черты, извращенные куда сильнее, чем у внука. Билли смотрел наверх через плечо как побитая собачонка.

– Ты принадлежишь мне, – произнес Тэйт губами, едва ли предназначенными для речи. Билли увидел лапы, протянувшиеся, чтобы схватить его, и вскочил, пытаясь от них увернуться, но было уже поздно. Клив увидел, как шипастый крюк из конечности Тэйта обернулся вокруг шеи Билли и подтащил ближе. Из перерезанной трахеи выплеснулась кровь, а с ней – визг вытекающего воздуха. Клив завопил.

– За мной, – сказал Тэйт; слова распадались в бессмыслицу.

Неожиданно узкий тупик заполнился светом, мальчишка, Тэйт и город тонули в белизне. Клив попытался не упустить их, но они ускользали, а вместо деда и внука возникала другая, вещественная реальность: свет, лицо (лица) и голос, призывавший его из одного абсурда в другой.

На лице Клива лежала рука врача. Она была влажной.

– Что, черт возьми, вам снилось? – спросил он, этот совершеннейший идиот.

Билли пропал.

Из всех загадок, с которыми пришлось столкнуться начальнику тюрьмы – и Девлину, и другим надзирателям, которые вошли в камеру B.3.20 той ночью, – бесследное исчезновение Уильяма Тэйта из запертой камеры было самой непостижимой. О видении, из-за которого Девлин принялся хохотать точно псих, не вспоминали; легче было поверить в коллективную галлюцинацию, чем в то, что они увидели некую объективную реальность. Когда Клив попытался пересказать события той ночи и многих предшествовавших ей ночей, его монолог, часто прерываемый слезами и молчанием, встретили фальшивым пониманием и косыми взглядами. Тем не менее он повторил историю несколько раз, несмотря на их снисходительное отношение, а они, явно пытаясь отыскать среди его безумных россказней какую-то подсказку к провернутому Билли Тэйтом трюку с исчезновением, внимали каждому слову. Когда оказалось, что в его баснях нет ничего способного помочь расследованию, начальство начало терять терпение. Утешения сменились угрозами. Они требовали рассказать, куда сбежал Билли, повышая голос каждый раз, когда приходилось повторять вопрос. Клив дал им тот единственный ответ, который знал.

– В город, – сказал он им. – Он ведь убийца.

– А тело? – спросил начальник тюрьмы. – Где, по-твоему, его тело?

Клив не знал – так он им и сказал. Лишь намного позже, если точно – спустя целых четыре дня, стоя у окна и глядя, как бригада садовников несет весенние саженцы от одного крыла к другому, он вспомнил о газоне.

Он нашел Мэйфлауэра, который вернулся в крыло B вместо Девлина, и рассказал старшему надзирателю о том, что пришло ему в голову:

– Билли в могиле. Он со своим дедом. Дым и тень.

Гроб выкопали под покровом ночи, возведя сложную преграду из шестов и брезента, чтобы скрыть происходящее от глаз любопытных; лампы, яркие, как дневное солнце, но не такие жаркие, не сводили взгляда с работы людей, вызвавшихся провести эксгумацию. Ответ Клива на загадку исчезновения Тэйта встретили почти абсолютным недоумением, однако никакое объяснение – пусть даже абсурдное – нельзя было сбрасывать со счетов, имея дело с настолько неразрешимой тайной. Поэтому они собрались у безымянной могилы, чтобы раскопать землю, которую, похоже, не тревожили ни разу за пятьдесят лет: начальник тюрьмы, несколько представителей министерства внутренних дел, патологоанатом и Девлин. Один из докторов, уверенный, что мрачные фантазии Клива будет проще всего развеять, если он заглянет в гроб и своими глазами увидит, что ошибался, убедил начальника, что Клив тоже должен присутствовать среди зрителей.

Внутри гроба Эдгара Сент-Клера Тэйта не было того, чего Клив не видел бы прежде. Труп убийцы – возвратившийся на место (возможно, в виде дыма?), застывший на полпути между чудовищем и человеком, оставшийся, как и говорил Епископ, таким же нетленным, как в день казни, – делил гроб с Билли Тэйтом, который лежал, голый как младенец, в объятиях деда. Исковерканная рука Тэйта все еще оборачивалась вокруг шеи Билли, а стенки гроба потемнели от свернувшейся крови. Но лицо Билли запятнано не было. «Он похож на куклу», – сказал один из докторов. Клив хотел ответить, что ни у одной куклы нет таких дорожек от слез на щеках и такого отчаяния в глазах, но мысль отказалась облекаться в слова.

Клива выпустили из Пентонвиля тремя неделями позже, после особого обращения в комиссию по условно-досрочному освобождению; он отсидел лишь две трети своего срока. Спустя полгода вернулся к единственной профессии, которую знал. Все его надежды на освобождение от снов оказались недолговечными. То место так и осталось с ним: оно было не таким ярким и перемещаться по нему было не так просто теперь, когда Билли – чей разум открыл эту дверь – умер, но оставалось источником сильнейшего страха, постоянное присутствие которого изматывало Клива.

Иногда сны практически сходили на нет, только чтобы вернуться с ужасающей силой. Кливу потребовалось несколько месяцев, прежде чем он начал видеть систему в этом непостоянстве. Это люди притягивали к нему сны. Если он общался с кем-то, размышлявшим об убийстве, город возвращался. А такие люди встречались нередко. Все более чувствительный к убийственным наклонностям в окружающих, Клив обнаружил, что не может выходить на улицу. Они были повсюду, эти убийцы в зародыше: люди в нарядной одежде и с жизнерадостными лицами ходили по тротуарам и на ходу представляли, как умирают их начальники, супруги, звезды мыльных опер и неумелые портные. У всего мира на уме были убийства, и Клив больше не мог выносить его мысли.

Только героин помогал хоть как-то освободиться от этого бремени. Он никогда особенно не увлекался уколами в вену, но вскоре они стали для него всем. Однако это была дорогая зависимость, такая, которую его непрерывно сужающийся круг деловых контактов вряд ли мог профинансировать. Потом человек по фамилии Гримм – такой же наркоман, который так отчаянно пытался избегнуть реальности, что способен был упороться прокисшим молоком, – намекнул, что Клив может провернуть кое-какую работенку, за которую получит плату, соразмерную его аппетитам. Клив решил, что это разумная идея. Была назначена встреча, было сделано предложение. Плата за работенку оказалась так высока, что нуждающийся в деньгах человек отказаться просто не мог. Конечно же, пришлось убивать.

«Здесь не бывает гостей, только будущие жители». Кто-то когда-то сказал об этом Кливу – хотя вспомнить, кто именно, уже не получалось, – а он верил в пророчества. Если он и не убьет сейчас, то все равно это лишь дело времени.

Но хотя детали совершенного им убийства были до ужаса знакомы Кливу, он не был готов к тому, что придется бежать с места преступления и нестись по мостовой и асфальту босым. Когда полицейские загнали Клива в угол и застрелили, его ноги уже кровоточили и были готовы наконец ступить на улицы города – в точности как в сновидениях.

Комната, в которой он совершил убийство, ждала Клива, и он прожил в ней, пряча лицо от тех, кто появлялся на улице, несколько месяцев. (Он предполагал, что время в городе не стоит на месте, потому что у него росла борода; однако сон приходил редко, а день не наступал вовсе.) Позже, однако, он бросил вызов бабочкам и холодному ветру и отправился на окраину города, туда, где дома редели и вступала во власть пустыня. Клив не хотел смотреть на дюны, он слушал голоса, которые не умолкали, становясь то громче, то тише, похожие на визги шакалов или детей.

Он просидел там долго, и ветер, сговорившись с песками, пытался похоронить его. Но Клив не был разочарован плодами своих бдений. Потому что настал день (или год), когда из города пришел мужчина, обронил пистолет на песок и ушел в пустыню, где, спустя какое-то время, с ним встретились хозяева голосов, хромые и дикие, танцующие на своих костылях. Они, смеясь, окружили его. Он, смеясь, пошел вместе с ними. И, хотя расстояние и ветер не давали разглядеть все в деталях, Клив был уверен, что один из предстоятелей подхватил мужчину и усадил себе на спину мальчиком, а потом другой взял его на руки уже младенцем и наконец раздался еле слышный, на самой грани восприятия, крик, когда человек заплакал, рождаясь заново. Клив ушел оттуда довольный, наконец узнав, откуда в мире появился грех – и он сам.

Книги крови

Том VI

Посвящается Дэйву

Живая смерть

(пер. Юлии Кирюковой)

Утренний выпуск газеты был первым, что попалось ей в руки, и Элейн, пока сидела в больничной приемной, проштудировала его от корки до корки. Животное, которое считали пантерой – и которое два месяца наводило страх на всю округу Эппинг-Фореста, – застрелили и обнаружили, что это одичавшая собака. В Судане археологи откопали фрагменты костей, которые, по их мнению, могли привести к полному пересмотру взглядов на происхождение человека. Молодую женщину, которая когда-то танцевала с дальним отпрыском королевской семьи, нашли убитой неподалеку от Клэпема; пропал яхтсмен, вышедший в одиночное кругосветное плавание; разбились возникшие было надежды на разработку лекарства от обычной простуды. И о событиях мирового значения, и о всяких пустяках Элейн читала с одинаковым усердием – все что угодно, лишь бы не думать о предстоящем осмотре, – но сегодняшние новости казались очень похожими на вчерашние, лишь имена были другими.

Доктор Сеннет сообщил ей, что она успешно идет на поправку как изнутри, так и снаружи, и вполне готова вернуться к своим обязанностям, если чувствует, что психологическое состояние ей позволяет. В первую неделю нового года ей следует прийти на последний осмотр, сказал он ей. Когда Элейн уходила, врач отмывал после нее руки.

После того как она столько времени провела, сидя в ожидании, мысль идти прямо на автобусную остановку не вдохновляла. Элейн решила пройтись пешком. Такая разминка пойдет ей на пользу, а декабрьский денек был хоть и прохладным, но ясным.

Однако ее планы оказались слишком амбициозными. Всего через несколько минут ходьбы у Элейн закололо внизу живота и подступила тошнота, поэтому она свернула на боковую улочку, чтобы поискать место, где сможет присесть и выпить чаю. Она понимала, что надо бы и поесть, хотя хорошим аппетитом не отличалась никогда, а после операции в особенности. Ее ожидания были вознаграждены. Она нашла ресторанчик, который, несмотря на то что было без пяти минут час, не пользовался популярностью у желающих провести там обеденный перерыв. Невысокая женщина с волосами, выкрашенными в бесстыдно-рыжий цвет, принесла ей чай и омлет с грибами. Элейн старалась как могла, чтобы съесть омлет, но не преуспела. Официантку это явно расстроило.

– С едой что-то не так? – спросила она недовольным тоном.

– Нет-нет, – поспешила разубедить ее Элейн. – Дело во мне.

Официантка все равно выглядела оскорбленной в лучших чувствах.

– Не принесете ли еще чашечку чая? – попросила Элейн.

Она отодвинула тарелку в надежде, что официантка ее заберет. Вид остывшего омлета, размазанного по тарелке, радости не внушал. Элейн ненавидела свою непрошеную чувствительность – нелепо, что тарелка с недоеденной яичницей вгоняла ее в такую тоску, – но ничего не могла с ней поделать. Казалось, все на свете напоминало о ее собственной потере – луковицы в ящике у нее на подоконнике, погибшие, когда после теплого ноября внезапно ударили морозы; застреленная в Эппинг-Форесте одичавшая собака, о которой она прочла сегодня утром.

Официантка принесла свежезаваренный чай, но забрать тарелку так и не удосужилась. Элейн окликнула ее и попросила убрать посуду. Женщина неохотно подчинилась.

В заведении сейчас не оставалось других посетителей, и официантка начала убирать обеденное меню со столов, меняя его на вечернее. Элейн сидела уставившись в окно. Последние несколько минут по улице полз сизый дымок, и просвечивавшие сквозь него солнечные лучи казались особенно четкими.

– Опять жгут, – сказала официантка. – Везде этот проклятый дым.

– Что жгут?

– Раньше тут был общественный клуб. Его сносят и строят новый. Только наши налоги тратят.

Дым тем временем вползал в ресторан. Элейн он не раздражал: у него был сладковатый аромат осени, ее любимого времени года. Заинтригованная, она допила чай, расплатилась, а потом отправилась на улицу, решив поискать источник дыма. Далеко идти не пришлось. В конце улицы находился небольшой сквер, где и стояло то самое здание, предназначенное под снос.

Однако ее подстерегала одна неожиданность. Здание, которое официантка назвала «клубом», на деле оказалось церковью или же было ею когда-то. С крыши уже сняли свинцовые листы и сланцевую черепицу, и голые балки уставились прямо в небо, окна лишились стекол, а с газона рядом со зданием содрали слой дерна и срубили два дерева. Это от их погребального костра исходил такой соблазнительный запах.

Элейн сомневалась, что церковь отличалась особой красотой, но ее развалины все же позволяли думать, что раньше в здании была своя прелесть. Выветренные камни сейчас совершенно не сочетались с окружавшими их кирпичом и бетоном, но осада, в которую попала церковь (рабочие трудолюбиво разбирали ее по камням, а стоявший рядом бульдозер жадно глотал их), придавала ей романтический ореол.

Рабочие заметили Элейн, но не сделали ни малейшей попытки остановить ее, пока она шла через сквер к главному входу. Внутри остались лишь голые своды. Из здания уже вынесли и декоративное убранство из резного камня, и амвон, скамьи, купель и все прочее, церковь полностью лишилась своей величавой атмосферы. Тем не менее кому-то было интересно и здесь. В дальнем углу церкви спиной к Элейн стоял мужчина и пристально разглядывал пол. Услышав за спиной шаги, он виновато оглянулся и сказал:

– Я сейчас уйду.

– Всё в порядке, – отозвалась Элейн. – Похоже, мы оба вошли без приглашения.

Мужчина кивнул. Одет он был весьма скромно, даже невзрачно, если не считать зеленого галстука-бабочки. Хотя костюм и седые волосы выдавали в нем человека зрелых лет, на лице было на удивление мало морщин, словно его невозмутимое выражение никогда не нарушали ни улыбка, ни нахмуренные брови.

– Грустно, правда? – сказал он. – Видеть подобное в таком месте.

– Вы бывали в этой церкви раньше?

– Я заходил сюда время от времени, но здесь никогда не бывало много народа, – ответил он.

– Как она называется?

– Церковь Всех Святых. Думаю, ее построили в конце семнадцатого века. Вы любите церкви?

– Не особенно, я просто увидела дым и…

– Всем нравится смотреть на то, как сносят дома, – сказал он.

– Да, – ответила она. – Похоже на правду.

– Это как похороны. Лучше их, чем нас, верно?

Элейн пробормотала что-то в знак согласия, внезапно оказавшись мыслями далеко отсюда. Она опять думала про больницу. Про свою боль и выздоровление. Про то, что ей сохранили жизнь лишь благодаря тому, что отняли возможность дать новую. Лучше их, чем нас.

– Меня зовут Кавана, – сказал он и протянул руку, сокращая и без того короткую дистанцию между ними.

– Очень приятно, – ответила она. – Я Элейн Райдер.

– Элейн, – повторил мужчина. – Очаровательное имя.

– Вы просто решили взглянуть на церковь в последний раз?

– Именно так. Любуюсь надписями на каменном полу. Некоторые из них весьма красноречивы.

Он смахнул ногой обломок строительных лесов с плитки.

– Так жалко. Наверняка камни просто разломают на кусочки, когда начнут разбирать пол.

Элейн взглянула на узор у себя под ногами. Отметины виднелись не на всех плитках и зачастую представляли собой только имена и даты. Однако попадались и надписи подлиннее. На одной плитке, слева от Каваны, можно было разглядеть почти стершийся рельеф со скрещенными берцовыми костями, похожими на барабанные палочки, и краткое изречение: Дорожи временем.

– Должно быть, здесь внизу когда-то была крипта, – сказал Кавана.

– Понятно. А это люди, захороненные там.

– Мне сложно представить, по какой еще причине здесь могли оказаться надписи. Я хотел спросить рабочих… – Он запнулся на середине предложения и продолжил: – Вам, наверное, все это кажется не очень здоровым…

– Что?

– Ну, желание спасти от уничтожения какие-то резные камни.

– Не вижу здесь ничего нездорового. Они очень красивые.

Такой ответ его явно воодушевил.

– Мне, наверно, стоит с ними сейчас поговорить, – сказал он. – Я отлучусь с вашего позволения на минуту?

Он пошел пытать вопросами рабочего, а Элейн осталась стоять в притворе храма, как покинутая невеста. Она медленно побрела в сторону алтаря, читая по пути надписи. Кто сейчас помнил о месте последнего упокоения этих людей? Они умерли двести лет назад или того раньше и пребывали не в памяти благодарных потомков, а в полном забвении. И внезапно невысказанные надежды на посмертное бытие, которые она вынашивала в себе тридцать четыре года, растворились: ее больше не давило смутное стремление попасть на небо. В один прекрасный день, а может, и сегодня, она умрет, как умерли все эти люди, и это не будет значить ничего. Нечего ждать, не к чему стремиться, не о чем мечтать. Она думала об этом, стоя в пятачке пробивавшихся сквозь дым солнечных лучей, и была почти счастлива.

Кавана, поговорив с рабочим, вернулся.

– Здесь действительно есть крипта, но ее еще не вскрывали, – сказал он.

– Вот как.

Они до сих пор у нас под ногами, подумала Элейн. Прах и кости.

– Похоже, туда не так-то просто попасть. Все входы запечатаны. Вот почему копают вокруг фундамента. Чтобы найти другой путь внутрь.

– Крипты всегда запечатывают?

– Не так старательно, как эту.

– Может, там больше не было места.

Кавана всерьез задумался над этим комментарием.

– Может, и так, – ответил он.

– Они дадут вам один из камней?

– Это не они решают, – покачал головой Кавана. – Они просто подчиняются местной администрации. Похоже, те наняли фирму профессиональных экскаваторщиков, которые должны попасть внутрь и перенести тела на новое место. Блюдут приличия.

– Надо же, сколько хлопот, – сказала Элейн, снова опустив взгляд на камни.

– И не говорите, – кивнул Кавана. – Все как-то преувеличено. Но, может, мы недостаточно богобоязненны.

– Может быть.

– В любом случае мне сказали прийти завтра-послезавтра и спросить местных грузчиков.

Она засмеялась, представив, как мертвецы со своими пожитками переезжают в новый дом и зовут на помощь грузчиков. Кавана обрадовался, что сумел ее развеселить, хоть и ненамеренно. Развивая успех, он сказал:

– Скажите, а нельзя ли пригласить вас в кафе?

– Боюсь, что не составлю хорошую компанию, – ответила она. – Я слишком устала.

– Мы могли бы встретиться попозже, – настаивал Кавана.

Элейн отвела взгляд от его нетерпеливого лица. Кавана выглядел довольно приятно, хоть и невыразительно. Ей нравился его зеленый галстук-бабочка – забавная деталь, явно призванная компенсировать тускловатый облик. Ей нравилась и его серьезность. Но ей не нравилась идея идти с ним куда-то; по крайней мере, не сегодня. Она извинилась и объяснила, что недавно болела и еще недостаточно окрепла.