Книги крови. Запретное

– Парень неуравновешен. Я боюсь, что он причинит мне вред. Что с ним случится очередной припадок.

– Ты уложишь его, даже если у тебя одна рука будет связана за спиной. От него остались кожа да кости.

Говори он сейчас с Мэйфлауэром, Клив мог бы обратиться к нему с личной просьбой. С Девлином такой подход был обречен на поражение.

– Не знаю, на что тебе жаловаться. Не парень, а золото, – Девлин с наслаждением изображал заботливого папашу. – Тихий, всегда вежливый. Он не опасен ни для тебя, ни для остальных.

– Вы его не знаете…

– Что ты пытаешься провернуть?

– Посадите меня в изолятор, сэр. Куда угодно, я возражать не буду. Только уберите меня от него. Пожалуйста.

Девлин не ответил, но озадаченно уставился на Клива. Наконец он сказал:

– Ты его на самом деле боишься.

– Да.

– Что с тобой такое? Ты делил камеры c отморозками и ни разу и слова не сказал.

– Он не такой, – ответил Клив; он мало что еще мог сказать, кроме этого. – Он сумасшедший. Говорю вам, он сумасшедший.

– Весь мир безумен, кроме нас с тобой, Смит. Разве ты не слышал? – Девлин хохотнул. – Возвращайся в камеру и переставай ныть. Ты ведь не хочешь прокатиться на поезде-призраке, правда?

Когда Клив вернулся в камеру, Билли писал письмо. Сидя на койке, уткнувшись в бумагу, он выглядел невероятно уязвимым. Девлин сказал правду: от мальчишки действительно остались кожа да кости. Трудно было поверить, глядя на лестницу позвонков, видимую сквозь футболку, что это хрупкое тело могло вынести муки трансформации. Впрочем, возможно и не могло. Возможно, со временем тяготы превращения разорвали бы его на части. Но недостаточно скоро.

– Билли…

Мальчишка не отрывал глаз от письма.

– …то, что я говорил о городе…

Он перестал писать…

– …может, мне все показалось. Просто приснилось.

…и снова продолжил:

– Я сказал тебе только потому, что боюсь за тебя. Вот и все. Я хочу, чтобы мы были друзьями.

Билли поднял глаза и просто ответил:

– Это не в моих руках. Сейчас не в моих. Решать будет дед. Он может быть милосерден, а может и не быть.

– Зачем тебе рассказывать ему?

– Он знает, что у меня внутри. Мы с ним… мы как будто едины. Поэтому я знаю, что он меня не обманет.

Вскоре наступит ночь; в крыле погасят свет, и придут тени.

– Значит, мне просто надо ждать? – сказал Клив.

Билли кивнул:

– Я призову его, и тогда посмотрим.

«Призову?» – подумал Клив. Значит, старика нужно было каждую ночь вызывать с места упокоения? Не за этим ли он заставал Билли, когда тот стоял посреди камеры, закрыв глаза и обратив лицо к окну? Если это так, то, может, получится не позволить парню воззвать к мертвецу.

Пока дело шло к ночи, Клив лежал на койке и обдумывал варианты действий. Что лучше – подождать и увидеть, какое решение примет Тэйт, или попытаться перехватить контроль над ситуацией и не допустить прихода старика? Если он это сделает, пути назад не будет; не будет места для оправданий или извинений: на его агрессию, несомненно, ответят агрессией. Если он не сможет помешать мальчишке, ему настанет конец.

Свет погас. Обитатели камер на пяти этажах крыла B, должно быть, сейчас уткнулись лицами в подушки. Кто-то, возможно, лежал, планируя карьеру в будущем, когда закончится эта небольшая заминка в его профессиональной жизни; другие нежились в объятиях невидимых любовниц. Клив прислушивался к звукам камеры: дребезжащему току воды в трубах, частому дыханию с нижней койки. Иногда ему казалось, что он прожил вторую жизнь на этой несвежей подушке, затерявшийся в темноте.

Дыхание внизу вскоре почти затихло; не было и звуков движения. Возможно, Билли ждал, пока Клив заснет, прежде чем что-то сделать. Если это так, мальчишка ждет зря. Он не закроет глаза и не позволит этим двоим прикончить его во сне. Он не свинья, чтобы покорно отправиться под нож.

Двигаясь как можно тише, чтобы не вызвать подозрений, Клив расстегнул ремень и вытащил его из штанов. Лучше было бы разорвать на путы простыню и наволочку, но невозможно было сделать это и не привлечь внимания Билли. Он ждал, сжимая ремень и притворяясь спящим.

Сегодня он был рад, что шум в крыле не дает ему задремать, потому что прошло целых два часа, прежде чем Билли встал с койки, два часа, в течение которых – несмотря на ужас перед тем, что может случиться, если он заснет, – веки Клива предали его раза три или четыре. Но других обитателей этажа в тот день одолевали слезы; смерть Ловелла и Нэйлера вогнала в панику даже самых крепких бандитов. Крики – и ответные возгласы разбуженных – пронизывали ночь. Несмотря на усталость, Клив не поддался сну.

Когда Билли наконец поднялся с нижней койки, было уже далеко за полночь и этаж почти затих. Клив слышал дыхание мальчишки: оно перестало быть ровным, даже срывалось. Он, чуть приоткрыв глаза, наблюдал за тем, как Билли подошел к своему привычному месту перед окном. Не было сомнений, что он готовится призвать деда.

Как только Билли закрыл глаза, Клив сел, отбросил одеяло и соскользнул с койки. Мальчишка не успел среагировать. Прежде чем до него дошло, что происходит, Клив пересек камеру и прижал его к стене, закрыв ладонью рот Билли.

– Вот уж нет, – прорычал Клив. – Я не собираюсь кончать как Ловелл.

Билли сопротивлялся, но Клив намного превосходил его силой.

– Сегодня ночью он не придет. – Клив смотрел в вытаращенные глаза мальчишки. – Потому что ты его не позовешь.

Билли забился яростнее, пытаясь высвободиться, и вонзил зубы в ладонь Клива. Тот инстинктивно отдернул руку, и парень в два шага очутился у окна и потянулся к нему. В глотке – странная полупесня; на лице – внезапные и необъяснимые слезы. Клив оттащил его прочь.

– Заткни пасть! – рявкнул он. Но мальчишка продолжал издавать этот звук. Клив ударил его по лицу, открытой ладонью, но сильно.

– Заткнись! – сказал он. Билли все равно не останавливался: теперь музыка приобрела новый ритм. Клив ударил его еще раз, и еще. Но побои не заставили Билли умолкнуть. В воздухе камеры слышался шепот перемен, баланс света и тьмы смещался. Тени приходили в движение.

Клива охватила паника. Он без предупреждения сложил кулак и с силой ударил мальчишку в живот. Когда Билли согнулся, в челюсть ему прилетел апперкот. Удар откинул голову парня к стене, затылок врезался в кирпичи. Ноги Билли подогнулись, и он рухнул. «Одной левой», – подумал когда-то Клив, и оказался прав. Два хороших удара – и парень вырубился.

Клив оглядел камеру. Движение теней остановилось, но они подрагивали, как гончие, ожидающие, что их спустят с поводка. С лихорадочно бьющимся сердцем он отнес Билли обратно на койку и уложил. Не было похоже, что он приходит в себя; мальчишка безвольно лежал на матрасе, пока Клив разрывал его простыню и сооружал кляп, засунув скомканную ткань в рот парня, чтобы у того не получилось издать ни звука. Потом он привязал Билли к койке, взяв оба ремня, и свой, и его, а вдобавок к ним – самодельными веревками из разорванных простыней. Вся эта работа заняла несколько минут. Когда Клив связывал ноги мальчишки, Билли начал шевелиться. Его полные непонимания глаза распахнулись. Потом, осознав свое положение, он начал мотать головой из стороны в сторону; но мало что мог сделать, чтобы выразить свой протест.

– Нет, Билли, – прошептал Клив, набросив на связанное тело одеяло, чтобы скрыть его от надзирателей, если тем вздумается заглянуть в смотровое окошко до прихода утра, – сегодня ночью ты его не позовешь. Все, что я говорил, – правда, парень. Он хочет обратно и использует тебя, чтобы сбежать.

Клив обхватил голову Билли, прижал пальцы к его щекам.

– Он тебе не друг. Я – твой друг. Всегда им был.

Билли попытался стряхнуть хватку Клива и не смог.

– Не трать силы, – посоветовал Клив. – Ночь будет долгая.

Он оставил мальчишку на койке, подошел к противоположной стене и скользнул по ней, усевшись на корточки. Он не уснет до зари, а потом, когда можно будет подумать при свете, решит, каким будет следующий шаг. Пока же он был доволен, что его нехитрая тактика сработала.

Мальчишка бросил попытки бороться. Он явно понял: узлы затянуты слишком умело, чтобы их можно было ослабить. На камеру снизошло подобие покоя: Клив сидел в пятне света, падавшего через окно, Билли лежал во мраке нижней койки, размеренно дыша через нос. Клив бросил взгляд на часы. Двенадцать пятьдесят четыре. Сколько еще до утра? Он не знал. Часов пять, не меньше. Он запрокинул голову и уставился на свет.

Тот загипнотизировал его. Минуты шли медленно, но неостановимо, а свет не менялся. Иногда по этажу проходил надзиратель, и Билли, услышав шаги, снова начинал дергаться. Но никто не заглядывал в камеру. Оба заключенных остались наедине со своими мыслями: Клив гадал, настанет ли время, когда он будет свободен от теней за своей спиной, а Билли обдумывал те мысли, что приходят в голову связанным чудовищам. А ночные минуты все шли, минуты, проходившие сквозь разум вереницей, словно послушные школьницы, и, когда их насчитывалось шестьдесят, эта сумма именовалась часом. И рассвет становился ближе на этот час, не так ли? Но ближе становилась и смерть, и, возможно, конец света: та торжественная Последняя Труба, о которой с таким удовольствием говорил Епископ, когда мертвецы восстанут из-под газона на улице, свежие, как вчерашний хлеб, и отправятся на встречу со своим Создателем. И, сидя там, у стены, слушая вдохи и выдохи Билли и глядя на свет в стекле и за стеклом, Клив понял, что даже если он выберется из этой ловушки, передышка будет временной; что эта долгая ночь – ее минуты, ее часы – лишь преддверие еще более долгого ожидания. Тогда он почти отчаялся, почувствовал, как душа соскальзывает в яму, выбраться из которой, казалось, невозможно. Вот каким был реальный мир; Клив заплакал. Ни радости, ни света, ни перспективы; только ожидание в неведении, без надежды, даже без страха, потому что страх настигает лишь тех, у кого есть мечты, которые можно утратить. Яма была глубокой и мрачной. Он выглянул из нее на свет, льющийся в окно, и мысли замкнулись в порочный круг. Он забыл о койке и о мальчишке, который на ней лежал. Он забыл о затекающих ногах. Он мог бы со временем забыть даже о такой простой вещи, как необходимость дышать, если бы не запах мочи, выдернувший его из этой фуги.

Клив посмотрел на койку. Мальчишка опорожнял мочевой пузырь, но это был лишь симптом чего-то совершенно иного. Тело Билли двигалось под одеялом в десятке направлений, чему должны были помешать путы. Кливу потребовалось несколько мгновений, чтобы стряхнуть с себя оцепенение, и еще несколько – чтобы сообразить: Билли превращался.

Клив попытался встать, а ноги онемели от долгого сидения. Он чуть не упал лицом вперед, но успел выбросить вперед руку и ухватился за стул. Его взгляд приклеился к темноте над нижней койкой. Движения становились все заметнее, все сложнее. Одеяло сползло. Тело Билли было уже неузнаваемо: шел тот же ужасный процесс, который Клив видел раньше, только в обратном направлении. Материя собиралась вокруг тела гудящими облаками и сгущалась в отвратительные формы. Конечности и органы появлялись неведомо откуда, зубы заострялись, как иглы, и вставали на место в голове, которая увеличилась и продолжала расти. Клив упрашивал Билли остановиться, но с каждым вздохом в нем оставалось все меньше человека, который мог бы услышать. Твари была дарована сила, которой не хватало мальчишке; она уже разорвала почти все путы, на глазах у Клива разобралась с последними и скатилась с койки на пол камеры.

Клив отступил к двери, оглядывая преображенное тело Билли. Он вспомнил страх своей матери перед уховертками и увидел что-то от этого насекомого в анатомии твари: в том, как она разгибала свою блестящую спину, открывая сложный узор пластин, устилавших ее брюхо. В остальном она не была похожа ни на что. Голова поросла языками, облизывавшими глаза вместо век, пробегавшими взад и вперед по зубам, смачивая их снова и снова; из сочащихся отверстий, усыпавших бока, несло канализацией. Но даже теперь можно было заметить след чего-то человеческого, сохранившегося в этой мерзости, и этот намек только усиливал общую чудовищность. При виде ее крючьев и шипов, Клив вспомнил страшный вопль Ловелла и почувствовал, как пульсирует его собственное горло, готовое издать подобный же звук, стоит твари броситься на него.

Но у Билли были другие планы. Он подошел – раскинув ужасные конечности – к окну и взобрался наверх, прижавшись головой к стеклу, точно пиявка. Песня, которую он затянул, была не похожа на предыдущую – но Клив не сомневался, что это был все тот же зов. Он повернулся к двери и принялся колотить по ней, надеясь, что Билли будет слишком увлечен призывом, чтобы напасть на него до того, как придет помощь.

– Быстрее! Ради Бога! Быстрее! – кричал он так громко, как позволяла усталость, и лишь однажды оглянулся, чтобы посмотреть, не подходит ли к нему Билли. Тот не приближался; он все еще прижимался к окну, хотя зов практически умолк. Его цель была достигнута. В камере воцарилась тьма.

Клив в панике повернулся к двери и продолжил барабанить по ней. Кто-то уже бежал по этажу; он слышал крики и ругательства из соседних камер.

– Господи, помогите мне! – крикнул Клив. Спиной он чувствовал холодок. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что происходит позади него. Тени растут, стена растворяется, чтобы город и его обитатель могли попасть внутрь. Тэйт был здесь. Клив ощущал его присутствие, безбрежное и темное. Тэйт – детоубийца, Тэйт – чудовище в тени, Тэйт преобразующий. Клив бил по двери, пока не начали кровоточить руки. Топот словно доносился с другого континента. Придут ли они? Придут ли они?

Холодок за спиной превратился в ветер. Он увидел свою тень, отброшенную на дверь мерцающим синим светом, почуял запах песка и крови.

А потом раздался голос. Не мальчишки, но его деда, Эдгара Сент-Клера Тэйта. Это был человек, провозгласивший себя блевотиной дьявола, и, услышав этот чудовищный голос, Клив поверил и в ад, и в его правителя, поверил в то, что уже находится в кишках Сатаны, свидетель его чудесам.

– Вы слишком любопытны, – сказал Эдгар. – Пора вам уснуть.

Клив не собирался оборачиваться. Последним, чего ему хотелось, было повернуться и посмотреть на говорившего. Но он больше не подчинялся собственной воле; Тэйт запустил пальцы в его голову и копался там. Клив повернулся и посмотрел.

Повешенный уже был в камере. Он выглядел не тем чудовищем, которое смутно видел Клив, с лицом из мякоти и личинок. Он прибыл во плоти, в одежде из прежних времен и не лишенный шарма. Лицо у него было правильным; лоб – широким, глаза – суровыми. Он все еще носил обручальное кольцо на той руке, что поглаживала склоненную голову Билли, точно ручную собаку.

– Время умереть, мистер Смит, – сказал он.

Клив слышал, как снаружи кричит Девлин. У него не хватало дыхания, чтобы ответить. Но в замке гремели ключи – или это была какая-то иллюзия, придуманная мозгом, чтобы унять панику?

В тесной камере гулял ветер. Он опрокинул стул и столик, поднял в воздух простыни, похожие на призраков детства. А потом забрал Тэйта, и с ним мальчишку, засосал их обратно в удаляющуюся панораму города.

– Идите сюда, – потребовал Тэйт. Лицо его искажалось. – Вы нужны нам, телом и душой. Идите с нами, мистер Смит. Мы не потерпим отказа.

– Нет! – крикнул Клив своему мучителю. Втягивающийся воздух дергал его за пальцы, за глазные яблоки. – Я не…

За спиной тряслась дверь.

– Я не пойду, слышите?!

Неожиданно дверь распахнулась и толкнула его в водоворот тумана и пыли, уносивший Тэйта и его внука. Он отправился бы следом за ними, если бы не рука, ухватившая его за рубашку и оттащившая от края, прежде чем он потерял сознание.

Где-то далеко расхохотался гиеной Девлин. Он рехнулся, подумал Клив; и в его меркнущих мыслях нарисовалась картина: содержимое мозга Девлина покидает голову через рот, подобно стае летучих лисиц.

Он проснулся во сне; и в городе. Проснулся, вспоминая последние сознательные мгновения: истерику Девлина, руку, остановившую его падение, пока перед ним уносились прочь две фигуры. Похоже, он все-таки последовал за ними, не в силах помешать своему бесчувственному разуму пройти знакомым путем до города убийц. Но Тэйт не победил. Кливу пока еще просто снилось пребывание здесь. Тело до сих пор находилось в Пентонвиле; его отсутствие чувствовалось в каждом шаге Клива.

Он слушал ветер. Тот был, как всегда, красноречив: голоса приходили и уходили с каждым наполненным песком порывом, но никогда, даже если ветер затихал до шепота, не исчезали полностью. Прислушиваясь, он уловил крик. В этом немом городе звук был потрясением; он выгнал крыс из нор и где-то вдалеке птицы вспорхнули в небо.

Охваченный любопытством, Клив последовал за звуком, чье эхо было едва ли не видимым в воздухе. Спеша по пустым улицам, он слышал и другие громкие голоса, а в дверях и окнах своих тюрем появлялись мужчины и женщины. Так много лиц, и между ними не было ничего общего, подтверждавшего бы надежды физиогномиста. У каждого убийства свое лицо. Единственной общей чертой было несчастье душ, отчаявшихся, проведя вечность на местах своих преступлений. Клив оглядывал их, проходя мимо: вид мучеников отвлекал настолько, что он не заметил, куда завел его крик, пока снова не очутился в трущобах.

Он повернул за угол и в конце тупика, где побывал в прошлый раз (стена, окно, за ним – залитая кровью камера), увидел Билли, извивающегося на песке у ног Тэйта. Парень был наполовину собой, наполовину – тварью, которой стал на глазах у Клива. Лучшая его часть корчилась в попытках отделиться от другой, но безуспешно. В одно мгновение тело мальчишки показывалось на поверхности, белое и хрупкое, только чтобы в следующую секунду исчезнуть под наплывом трансформации. Не рука ли это обрела форму и растворилась снова, прежде чем успела отрастить пальцы? Не лицо ли выглянуло из скопища языков, которым была голова твари? Понять было невозможно. Как только Клив замечал какие-то узнаваемые черты, те снова тонули в тенях.

Эдгар Тэйт поднял взгляд от разворачивавшейся перед ним схватки и оскалился на Клива. Подобному арсеналу позавидовала бы и акула.

– Он усомнился во мне, мистер Смит, – сказало чудовище, – и отправился искать свою камеру.

Из мешанины на песке показался рот и издал резкий крик, полный боли и ужаса.

– Теперь он хочет уйти от меня, – сказал Тэйт. – Вы посеяли сомнения. Он должен быть наказан.

Он ткнул в Клива дрожащим пальцем, и во время движения его рука трансформировалась: плоть сделалась побитой чешуей.

– Вы пришли туда, где вас не ждали, и посмотрите, к каким страданиям это привело.

Тэйт пнул существо, лежавшее у его ног. Оно перекатилось на спину, извергая рвоту.

– Я нужен ему, – сказал Тэйт. – Разве вы этого не видите? Без меня он пропадет.

Клив не ответил повешенному, обратившись вместо этого к твари на песке.

– Билли? – сказал он, вызывая мальчишку из хаоса.

– Пропадет, – сказал Тэйт.

– Билли, – повторил Клив. – Слушай меня…

– Он уже не вернется назад. Вам это только снится. Но он здесь, во плоти.

– Билли, – не сдавался Клив. – Ты слышишь меня? Это я, это Клив.

Ему показалось, что мальчишка на мгновение прекратил извиваться, как будто услышал, что его зовут. Клив повторил имя Билли снова, и снова.

Это одна из тех вещей, которые человеческие дети запоминают раньше всего: как их зовут. Если что-то и могло пробиться к мальчишке, то это было его имя.

– Билли… Билли…

Услышав повторенное слово, тело перевернулось.

Тэйту, похоже, стало не по себе. Самоуверенность, исходившая от него, угасла. Тело темнело, голова раздувалась. Клив пытался не смотреть на постепенное искажение анатомии Эдгара, хотел только отвоевать Билли. Снова и снова повторял его имя, и тварь сдавалась. С каждым мгновением тело мальчишки проступало все явственнее. Он выглядел жалко: кожа да кости на черном песке. Но его лицо уже почти восстановилось, и глаза смотрели на Клива.

– Билли?..