Книги крови. Запретное

– Не просто найти: заставить его помочь мне. Я с десяти лет понимал, на что способен. Не то чтобы знал, но чувствовал. И боялся. Конечно же я боялся: это была ужасная тайна.

– Эта трансформация: ты всегда мог это делать?

– Нет. Только знал, что могу. Я пришел сюда, чтобы заставить деда научить меня, заставить показать мне, как. И даже теперь, – он посмотрел на свои изможденные руки, – когда он меня учит… боль почти невыносима.

– Тогда зачем ты это делаешь?

Мальчишка непонимающе посмотрел на Клива.

– Чтобы быть не собой; быть дымом и тенью. Быть чем-то кошмарным, – казалось, он неподдельно удивлен неприятием Клива. – Разве ты не сделал бы то же самое?

Клив покачал головой:

– То, чем ты стал прошлой ночью, было отвратительно.

Билли кивнул:

– Дед думал так же. На суде он назвал себя исчадием ада. Никто, конечно, не понимал, о чем он, но он так и сказал. Поднялся и объявил: «Я – блевотина Сатаны, – сказав это, Билли улыбнулся, – Бога ради, повесьте меня и сожгите». С тех пор он изменил свое мнение. Век состарился и зачерствел – ему нужны новые племена.

Он пристально посмотрел на Клива:

– Не бойся. Я не причиню тебе вреда, если ты не станешь болтать. Ты ведь не станешь?

– А какой еще есть разумный ответ? – спокойно ответил Клив. – Нет, я не буду болтать.

– Хорошо. Еще немного – и меня здесь уже не будет, и тебя тоже. И ты сможешь забыть.

– Сомневаюсь.

– Даже сны прекратятся, когда меня не будет рядом. Ты делишь их со мной только потому, что у тебя есть небольшой дар экстрасенса. Поверь мне. Бояться нечего.

– Город…

– Что с ним не так?

– Где его обитатели? Я ни разу никого не видел. Нет, не совсем так. Я видел одного человека. Мужчину с ножом… он шел в пустыню…

– Я не могу тебе помочь. Я тоже там чужой. Я знаю только то, что мне рассказывает дед: что это город, населенный мертвыми душами. Что бы ты там ни видел, забудь об этом. Тебе там не место. Ты еще не умер.

Разумно ли верить всему, что тебе говорят мертвецы? Неужели смерть очищает их от любой злонамеренности и в новом своем состоянии они подобны святым? Клив не мог поверить во что-то столь наивное. Скорее, они забирают с собой свои таланты, хорошие и плохие, и пользуются ими, как могут. Должны же попадать в рай сапожники? Глупо думать, будто они забудут, как шить кожу.

Так что Эдгар Тэйт мог лгать насчет города. Это место было чем-то бо́льшим, чем казалось Билли. Как насчет голосов на ветру, как насчет мужчины, уронившего нож в кучу прочего оружия, прежде чем уйти бог знает куда? Что это был за ритуал?

Теперь, когда запас страха иссяк и не было больше неизвращенной реальности, за которую он мог бы цепляться, Клив не видел причин не отправляться в город добровольно. Что может найтись там, на этих пыльных улицах, такого, что было бы хуже увиденного на нижней койке или случившегося с Ловеллом и Нэйлером? В окружении подобных мерзостей город стал убежищем. В пустоте его улиц и площадей была умиротворенность: там Клив чувствовал, что вся беготня завершилась, со всей злостью и отчаянием покончено; что эти комнаты (с водой, льющейся в ванну, и кружкой, наполненной до краев) уже видели худшее и готовы провести в покое ближайшую тысячу лет. Той ночью, когда пришел сон и город встал перед ним, Клив вошел туда не как перепуганный человек, потерявшийся во враждебной земле, но как гость, желающий отдохнуть в месте, которое знает слишком хорошо, чтобы в нем заблудиться, но недостаточно хорошо, чтобы от него устать.

Словно отвечая на это новообретенное спокойствие, город открылся ему. Бродя по улицам, как всегда с окровавленными ногами, Клив видел распахнутые двери и отдернутые занавески. Он не пренебрегал приглашениями, а подходил, чтобы поближе взглянуть на дома и квартиры. При ближайшем рассмотрении они оказывались не теми образцами домашнего покоя, какими виделись сперва. В каждом находились какие-то признаки недавно совершившегося насилия. Где-то лишь перевернутый стул или отметина на полу, в том месте, где каблук поскользнулся на лужице крови; где-то все было куда очевиднее. На столе, посреди газет, лежал молоток, на гвоздодере запеклась кровь.

В одной комнате были оторваны половицы и рядом с дырой лежали черные пластиковые пакеты, подозрительно мокрые. В другой стояло разбитое зеркало; в третьей, рядом с печью, где ярился и плевался огонь, валялись вставные зубы.

Комнаты были местами убийств, все до единой. Жертвы ушли – может, в иные города, полные загубленных детей и убитых друзей, – а эти декорации затаили дыхание в те мгновения, что последовали за преступлением. Клив шел по улицам, идеальный соглядатай, и оглядывал сцену за сценой, проигрывая в уме часы, предшествовавшие воцарившейся в каждой комнате тишине. Здесь умер ребенок: его кроватка перевернута; здесь кого-то убили в постели: подушка промокла от крови, на ковре лежит топор. Так, значит, это ад, где убийцы должны прожить часть вечности (или всю вечность) в том месте, где совершили убийство?

Самих злодеев он не видел, хотя логика подсказывала, что они должны быть неподалеку. Может, они умели становиться невидимыми, скрываясь от любопытных глаз чужаков-сновидцев вроде него; или проведенное в этом «нигде» время преображало их так, что они лишались плоти и крови, становясь частью своей тюрьмы – креслом, фарфоровой куклой?

Потом он вспомнил человека, который пришел к границе города в парадном костюме, с кровью на руках, и ушел в пустыню. Он невидимым не был.

– Где ты? – сказал Клив, остановившись на пороге грязной кухни с открытой духовкой и лежавшими в раковине столовыми приборами, на которые лилась вода. – Покажись.

Он заметил движение и взглянул прямо напротив двери. Там стоял человек. Он был здесь все это время, понял Клив, но стоял так неподвижно, так идеально сливался с кухней, что его невозможно было увидеть, пока его глаза не задвигались и не уставились на Клива. Тот почувствовал укол беспокойства, думая о том, что в каждой комнате, куда он заглядывал, скорее всего, скрывался как минимум один убийца, замаскированный полной неподвижностью. Мужчина, поняв, что его заметили, перестал скрываться. Он был пожилым, и в то утро порезался при бритье.

– Кто ты? – спросил он. – Я тебя уже видел. Ты проходил мимо.

Он говорил негромко и печально – не похож на убийцу, подумалось Кливу.

– Я просто гость, – сказал он мужчине.

– Здесь не бывает гостей, только будущие жители.

Клив нахмурился, пытаясь понять, что имеет в виду мужчина. Но во сне разум был медлителен и прежде чем успел решить загадку этих слов, послышались другие.

– Я тебя знаю? – спросил мужчина. – Я понял, что забываю все больше и больше. Это бессмысленно, да? Если я забуду, то никогда не смогу уйти, да?

– Уйти?..

– Совершить обмен. – Мужчина пригладил парик.

– И куда ты уйдешь?

– Обратно. Чтобы начать все заново.

Он приблизился к Кливу. Протянул к нему руки, ладонями вверх: их покрывали пузыри ожогов.

– Ты можешь мне помочь, – сказал он. – Я могу предложить сделку не хуже других.

– Я тебя не понимаю.

Мужчина явно думал, что он притворяется. Его верхняя губа, щеголявшая крашеными черными усиками, скривилась.

– Понимаешь. Ты все прекрасно понимаешь. Ты просто хочешь себя продать, как и все остальные. Тому, кто больше даст, правда? Кто ты, наемный убийца?

Клив покачал головой:

– Мне просто снится сон.

Враждебность отпустила мужчину:

– Будь другом. У меня нет влияния, не то что у некоторых. Знаешь, кое-кто попадает сюда и снова уходит уже через пару часов. Они – профессионалы. Они к этому готовятся. А я? Я убил из ревности. Я не был готов. Я останусь здесь, пока не заключу сделку. Пожалуйста, будь мне другом.

– Я не могу тебе помочь, – сказал Клив, не уверенный даже, о чем его просят.

Убийца кивнул:

– Конечно. Я и не ждал…

Он отвернулся от Клива и подошел к духовке. Оттуда пахнуло жаром, превратившим плиту в мираж. Убийца привычным движением положил усыпанную пузырями ладонь на дверцу и захлопнул ее. Почти сразу же она снова открылась.

– Ты знаешь, какой он аппетитный – запах жарящейся плоти? – спросил он, возвращаясь к духовке и снова пытаясь ее закрыть. – Разве может кто-то меня винить? Правда?

Клив оставил его с его бреднями; если в них и был смысл, он, скорее всего, не стоил усилий. Эта болтовня об обмене и о побеге из города: она отказывалась укладываться у Клива в голове.

Он шел дальше, устав заглядывать в дома. Он увидел все, что хотел увидеть. Без сомнения, близилось утро, и скоро на этаже прозвучит сигнал к побудке. Может, мне даже стоит проснуться самостоятельно, подумал Клив, и закончить сегодняшнюю экскурсию.

Едва подумав об этом, он увидел девочку. Ей было не больше шести или семи лет, и она стояла на следующем перекрестке. Конечно же, она не могла быть убийцей. Он направился к ней. Она, то ли из застенчивости, то ли из каких-то не столь невинных побуждений, развернулась вправо и убежала. Клив бросился следом. Когда он добрался до перекрестка, девочка была уже далеко; он снова побежал за ней. Как часто бывает с погонями в снах, законы физики действовали на преследователя и преследуемую по-разному. Казалось, она бежит легко, в то время как Клив боролся с воздухом, густым как патока. Но он не сдавался, продвигаясь туда, куда вела его девочка. Вскоре Клив оказался вдалеке от тех мест, которые были ему знакомы, – в лабиринте дворов и переулков, в каждом из которых, как он полагал, проливалась кровь. В отличие от главных улиц, в этих трущобах почти не было цельных пространств, лишь куски географии: газон с травой, больше красной, чем зеленой; фрагмент крыши, на которой болталась петля; груда земли. И в конце концов – просто стена.

Девочка завела Клива в тупик; сама она, впрочем, исчезла, оставив его смотреть на простую кирпичную стену, видавшую виды, с узким окном. Клив подошел ближе; его явно привели сюда для того, чтобы он это увидел. Он заглянул в армированное окно, перепачканное птичьим пометом, и обнаружил, что заглядывает в пентонвильскую камеру. У него скрутило живот. Что за игра: выдернуть его из камеры в этот город снов, только чтобы привести обратно в тюрьму? Однако, понаблюдав несколько секунд, он понял, что это не его камера. Это была камера Ловелла и Нэйлера. Им принадлежали картинки, прилепленные скотчем к серым кирпичам, им принадлежала кровь, покрывшая пол и стены, и койки, и дверь. Это была еще одна сцена убийства.

– Боже всемогущий, – пробормотал Клив. – Билли… Он отвернулся от стены. В песке у ног спаривались ящерицы; ветер, отыскавший путь в это захолустье, принес бабочек. Пока он смотрел на их танцы, в крыле B прозвонил колокол и началось утро.

Это была ловушка. Клив не понимал ее механизм – но в назначении у него сомнений не было. Вскоре Билли отправится в город. Камера, в которой он убил, уже ждала его, и из всех лишенных надежды мест, что Клив видел в этом собрании боен, крошечная, залитая кровью камера была, без сомнения, худшим.

Мальчишка не мог знать, что его ждет: дед солгал о городе, рассказав лишь часть правды, утаив от Билли, кем нужно быть, чтобы попасть туда. Но почему? Клив вернулся к своему невнятному разговору с мужчиной в кухне. Эти слова об обмене, о сделках, о возвращении. Эдгар Тэйт сожалел о своих грехах, так ведь? Со временем он решил, что не был блевотиной дьявола, что возвратиться в мир – не такая уж плохая идея. Каким-то образом Билли должен был стать орудием этого возвращения.

– Ты не нравишься моему деду, – сказал мальчишка, когда после обеда их снова заперли вместе. Второй день подряд работу и развлечения отменяли, а вместо них во всех камерах поочередно устраивали допрос из-за смерти Ловелла и скончавшегося ранним утром Нэйлера.

– Вот как? – сказал Клив. – И почему же?

– Он говорит, ты слишком любопытен. В городе.

Клив сидел на верхней койке, Билли – на стуле у стены напротив. Глаза мальчишки были налиты кровью; все его тело била легкая, но непрерывная дрожь.

– Ты умрешь, – сказал Клив. Как еще можно было сообщить об этом, если не напрямую? – Я видел… в городе…

Билли покачал головой:

– Иногда ты как будто бредишь. Дед говорит, что тебе нельзя доверять.

– Это потому, что он меня боится.

Билли язвительно расхохотался. Звук был уродливый, перенятый, как полагал Клив, у дедули Тэйта.

– Он никого не боится, – парировал Билли.

– Боится того, что я увижу. Того, что расскажу тебе.

– Нет, – сказал мальчишка с абсолютной убежденностью.

– Это он сказал тебе убить Ловелла, да?

Билли вскинул голову:

– С чего ты взял?

– Ты не хотел его убивать. Может, припугнуть их обоих, но не убивать. Это была идея твоего заботливого дедушки.

– Никто не говорит мне, что делать. – У Билли в глазах застыл лед. – Никто.

– Ладно, – уступил Клив, – но, может, он тебя убедил, а? Сказал, что это вопрос фамильной чести. Что-то вроде того?

Замечание явно задело парня за живое; дрожь усилилась.

– И? А если сказал?

– Я видел, куда ты попадешь, Билли. Место, приготовленное персонально для тебя. – Мальчишка уставился на Клива, но перебивать не стал. – Город населен только убийцами, Билли. Поэтому твой дед там. И если он сможет найти замену – если сможет дотянуться сюда и стать причиной новых убийств, – он будет свободен.

Билли вскочил; лицо его пылало гневом. Всякая насмешливость улетучилась.

– В смысле, свободен?

– Вернется в мир живых. Сюда.

– Ты лжешь.

– Спроси у него.

– Он не мог меня обмануть. Мы одной крови.

– Ты думаешь, ему есть дело? После пятидесяти лет в этом месте, в ожидании шанса выбраться. Ты думаешь, ему не насрать, как он это сделает?

– Я расскажу ему о твоем вранье, – сказал Билли. Его злость была не полностью обращена на Клива; в ней крылось подспудное сомнение, которое Билли пытался подавить. – Тебе конец, когда он узнает, как ты пытаешься меня отравить, настроить против него. Тогда ты его увидишь. О да. Увидишь. И, видит бог, пожалеешь об этом.

Казалось, выхода нет. Даже если бы Клив смог убедить надзирателей, чтобы его перевели до наступления ночи – (а шансы были невелики; ему пришлось бы отказаться от всего, что он говорил о мальчишке, сказать им, что Билли – опасный безумец, или что-то подобное. Но точно не правду.), – даже если бы он добился переселения в другую камеру, маневр не обещал безопасности. Мальчишка говорил, что он – дым и тень. Ни дверь, ни решетки не могли ему помешать; судьба Ловелла и Нэйлера зримо это доказывала. К тому же Билли был не один. Не стоило забывать об Эдгаре Сент-Клере Тэйте, а кто знал, какими силами он обладает? И все же остаться на ночь в одной камере с мальчишкой будет равноценно самоубийству, не так ли? Он отдаст себя прямо в лапы чудовищ.

Когда они вышли из камер на ужин, Клив огляделся в поисках Девлина, обнаружил его, попросил о небольшом разговоре и получил разрешение. После ужина Клив пришел к старшему надзирателю.

– Вы просили меня приглядывать за Билли Тэйтом, сэр.

– И что с ним?

Клив долго думал о том, что сказать Девлину, как добиться немедленного перевода: в голову не приходило ничего. Он заикался, надеясь на вдохновение, но нужных слов не было.

– Я… Я… хочу попросить о переводе в другую камеру.

– Почему?