Книги крови. Запретное

– Того, что может случиться, – сказал он бездушным голосом. – Того, что не можешь контролировать.

– Да, – ответил Клив, не понимая, куда идет этот разговор. – Да, конечно. Иногда я боюсь.

– И что ты тогда делаешь? – спросил Билли.

– А разве можно что-то сделать? – сказал Клив. Он говорил так же негромко, как и Билли. – Я перестал молиться в то утро, когда умер мой отец.

Он услышал мягкий хлопок, с которым Билли закрыл книгу, и повернул голову так, чтобы видеть мальчишку. Билли не мог полностью скрыть возбуждения. Он и правда боится, понял Клив; он желает наступления ночи не больше моего. Мысль о том, что страх у них один на двоих, ободрила его. Возможно, парень не полностью принадлежит тени; возможно, Клив сможет убедить Билли, чтобы тот нашел им обоим путь из этого разрастающегося кошмара.

Он сел; голова оказалась в паре дюймов от потолка. Билли посмотрел наверх, вынырнув из размышлений; его лицо было бледным овалом непрерывного тика. Клив знал, что настала пора говорить; сейчас, пока на этаже не выключили свет и в камерах не воцарились тени. Тогда времени на объяснения не будет.

Мальчишкой уже начнет завладевать город, и его будет не убедить.

– Я вижу сны, – сказал Клив. Билли не ответил, только посмотрел на него пустыми глазами. – Мне снится город.

Парень даже не вздрогнул. Он явно не собирался добровольно ничего объяснять; его придется вынуждать силой.

– Ты знаешь, о чем я говорю?

Билли помотал головой, даже не задумавшись:

– Нет. У меня не бывает снов.

– У всех бывают сны.

– Значит, я их просто не помню.

– А я свои помню, – сказал Клив. Он был намерен теперь, когда заговорил об этом, не дать Билли вывернуться. – И там есть ты. Ты в этом городе.

Вот теперь мальчишка дернулся; всего лишь предательская дрожь, но ее хватило, чтобы Клив понял: он не попусту сотрясает воздух.

– Что это за место, Билли? – спросил он.

– Откуда я знаю? – бросил в ответ мальчишка и хотел уже рассмеяться, но передумал. – Я не знаю, понятно? Это твои сны.

Прежде чем Клив успел ответить, он услышал голос надзирателя, который шел вдоль ряда камер, приказывая заключенным укладываться спать. Очень скоро погасят лампы, и он окажется заперт в этой тесной камере на десять часов. Вместе с Билли – и призраками.

– Прошлой ночью, – сказал он, опасаясь без подготовки заговаривать о том, что видел и слышал, но еще больше опасаясь очередной ночи на окраине города, в одиночестве и темноте. – Прошлой ночью я видел…

Он осекся. Почему он не может подобрать слова?

– Видел…

– Что ты видел? – переспросил мальчишка; его лицо было непроницаемо, все признаки беспокойства уже исчезли. Возможно, он тоже услышал шаги надзирателя и знал, что ничего уже не сделать, пришествие ночи не отложить.

– Что ты видел? – настаивал Билли.

Клив вздохнул:

– Свою мать.

Парень выдал свое облегчение лишь блеклой улыбкой, проползшей по губам.

– Да. Я видел свою мать. Вот как тебя.

– И это тебя расстроило?

– Иногда сны так делают.

Надзиратель достиг камеры B.3.20.

– Отбой через две минуты, – сказал он, проходя мимо.

– Тебе надо принимать побольше таблеток, – посоветовал Билли, откладывая книгу и подходя к своей койке. – Тогда будет как у меня. Никаких снов.

Клив проиграл. Его, мастера блефа, переблефовал мальчишка, и теперь ему предстояло встретиться с последствиями лицом к лицу. Он лег, уставившись в потолок, считая секунды до того, как погасят свет, а внизу раздевался и забирался под одеяло Билли.

Еще было время, чтобы вскочить и позвать надзирателя; время, чтобы побиться башкой в дверь, пока кто-нибудь не прибежит. Но что он скажет в оправдание своей истерики? Что ему снятся кошмары? А кому они не снятся? Что он боится темноты? А кто не боится? Ему рассмеются в лицо и прикажут возвращаться в постель, и он останется без маскировки, а парень и его хозяин будут поджидать у стены. Такая тактика не принесет безопасности.

И молитва тоже. Он не соврал Билли, что разуверился в Боге, когда тщетно просил его сохранить жизнь отцу. Из такого божественного безразличия выковывается атеизм; веру Клива уже нельзя было разжечь заново, как бы велик ни оказался ужас.

Мысли об отце неизбежно привели к мыслям о детстве. Мало что еще могло захватить его разум настолько, чтобы он забыл о страхе. Когда свет наконец погас, перепуганный рассудок Клива нашел убежище в воспоминаниях. Биение сердца унялось; пальцы перестали дрожать, и наконец, совершенно не осознавая этого, он погрузился в сон.

То, что могло отвлечь его бодрствующий разум, подсознанию было недоступно. Стоило Кливу заснуть, как хорошие воспоминания померкли; картины детства ушли в прошлое, и стертые ноги привели его обратно в тот ужасный город.

Или, точнее, к его границам. Потому что сегодня он не прошел знакомым маршрутом мимо дома в георгианском стиле и соседствовавших с ним многоэтажек, а направился вместо этого на окраину города, где ветер был силен как никогда и ясно слышались приносимые им голоса. Хотя Клив с каждым шагом ожидал увидеть Билли и его темного спутника, он никого не встретил. Лишь бабочки летали рядом, светясь, как циферблат его часов. Они покрыли плечи и волосы Клива, подобно конфетти, а потом снова улетели.

Он достиг окраины города без происшествий и встал, оглядывая пустыню. Тучи, как всегда сплошные, плыли над головой величественно, словно дредноуты. Клив подумал, что голоса сегодня звучат как будто ближе, а чувства, что в них слышатся, тревожат его не так, как бывало раньше. Понять, что именно переменилось – сами голоса или его реакция на них, – он не мог.

А потом, пока он вглядывался в дюны и небо, зачарованный их чернотой, Клив услышал какой-то звук и, оглянувшись, увидел улыбающегося мужчину, который был одет в очевидно праздничный костюм и шел к нему со стороны города. В руках он держал нож; кровь на нем, а также на руке и рубашке мужчины была свежей. Даже во сне, неуязвимый, Клив испугался этого зрелища и сделал шаг назад – слова в свою защиту готовы были сорваться с его губ. Но улыбающийся мужчина, похоже, не заметил его: он прошел мимо Клива в пустыню и уронил нож, когда пересек какую-то невидимую границу. Только теперь Клив увидел, что так было и с другими людьми и что землю на границе города усеивали смертоносные сувениры – ножи, веревки (даже человеческая рука, отрубленная у запястья), – большинство которых практически скрылись под песком.

Ветер снова принес голоса: обрывки бессмысленных песен и незавершенного смеха. Клив оторвал взгляд от песка. Изгнанный мужчина ушел от города ярдов на сотню и стоял теперь на вершине дюны, явно чего-то ожидая. Голоса становились все громче. Внезапно Клив занервничал. Посещая город и слыша эту какофонию, он представлял себе тех, кто ее издает, такими, что у него кровь стыла в жилах. Сможет ли он теперь стоять и ждать появления баньши? Любопытство взяло верх над осторожностью. Он не сводил глаз с гребня, из-за которого они должны были появиться, сердце колотилось, сил отвернуться не было. Человек в праздничном костюме снял пиджак. Отбросил его и начал распускать узел на галстуке.

Казалось, что-то мелькнуло в дюнах, и шум превратился в экстатический приветственный вой. Клив смотрел, не позволяя нервам предать его, намеренный взглянуть этому кошмару во множество его лиц.

Неожиданно поверх завывания их музыки раздался вопль: голос был мужской, но высокий, кастрированный ужасом. Он доносился не отсюда, из города снов, а из того, другого иллюзорного места, в котором Клив обитал, названия которого не мог вспомнить. Он снова взглянул на дюны, не желая пропускать зрелище воссоединения, которое вот-вот должно было разыграться перед ним. Вопль в той безымянной дали взлетел до раздирающей горло высоты – и оборвался. Но теперь вместо него звенел сигнал тревоги, настойчивый как никогда. Клив чувствовал, как сон ускользает от него.

– Нет… – пробормотал он, – …дайте мне увидеть…

Дюны пришли в движение. Но и сознание тоже – прочь из города, обратно в камеру. Его протесты ничего не значили. Пустыня исчезла; а с ней и город. Он открыл глаза. Лампы в камере все еще не горели; орала тревога. Были слышны крики из камер на верхнем и нижнем этажах и громкие голоса надзирателей в мешанине вопросов и распоряжений.

Еще мгновение он не вставал, даже теперь надеясь вернуться в кокон сна. Но нет, сигнал тревоги был слишком резким, нараставшая в соседних камерах истерика – слишком навязчивой. Клив признал поражение и сел, окончательно проснувшись.

– Что случилось? – спросил он у Билли.

Мальчишка не стоял у стены. В кои-то веки он спал, невзирая на шум.

– Билли?

Клив свесился с края койки и заглянул под нее. Там было пусто. Простыня и одеяло сбиты.

Клив соскочил с койки. Все пространство камеры можно было окинуть взглядом, спрятаться было негде. Мальчишка исчез. Может, его увели, пока Клив спал? Такое случалось; это и был «поезд-призрак», которым грозил Девлин: неожиданный перевод проблемных заключенных в другие места без всяких объяснений. Клив никогда не слышал, чтобы это делали ночью, но все когда-то происходит впервые.

Он подошел к двери, чтобы понять, сможет ли разобраться в криках снаружи, но они не поддавались дешифровке. Самым вероятным объяснением, как он думал, была драка: двое сидельцев не могли больше вынести и часа в одном помещении. Он попытался сообразить, откуда донесся изначальный вопль, справа или слева, сверху или снизу; однако сон спутал все направления.

Стоя у двери, надеясь, что мимо пройдет надзиратель, Клив почувствовал перемену в воздухе. Она была так незначительна, что поначалу он толком не обратил на нее внимания. Лишь подняв ладонь, чтобы отряхнуть с глаз сон, понял, что руки покрылись мурашками.

За спиной он теперь слышал дыхание или рваную пародию на него.

Он одними губами произнес имя «Билли», но вслух ничего не сказал. Мурашки добрались до позвоночника; его начало трясти. Камера все-таки не была пустой: кто-то находился в этом крохотном пространстве вместе с ним.

Клив собрал отвагу в кулак и заставил себя обернуться. В камере стало темнее, чем когда он проснулся; воздух превратился в дразнящую завесу. Но Билли не было; вообще никого не было.

А потом звук вернулся и привлек внимание Клива к нижней койке. Ее скрывала темнота, тень – подобная той, что виднелась на стене, – слишком глубокая и слишком изменчивая, чтобы быть естественной. Оттуда послышался квакающий вздох, напоминавший последнее мгновение жизни астматика. Клив понял, что источник мрака в камере находился там – в узком пространстве спального места Билли: тень стекала на пол и туманом клубилась над койкой.

Запасы страха в Кливе были небесконечны. За несколько предыдущих дней он истощил их во снах и снах наяву; он потел, он леденел, он прошел по грани разумного существования и уцелел. Теперь, пусть тело упрямо покрывалось мурашками, рассудок не поддавался панике. Он чувствовал себя спокойнее, чем когда-либо прежде, загнанный недавними событиями в новую бесстрастность. Он не будет прятаться. Не будет зажмуриваться и молиться о наступлении утра, потому что если сделает это, то однажды, проснувшись, поймет, что умер и никогда не разгадает эту тайну.

Он глубоко вдохнул и подошел к койке. Та начала трястись. Укрытый тенью обитатель нижнего яруса неистово метался.

– Билли, – сказал Клив.

Тень зашевелилась. Она лужей растеклась вокруг его ног, поднялась к лицу; от нее пахло дождем на камнях, холодным и безрадостным.

Он стоял не более чем в ярде от кровати и все равно не мог ничего разглядеть; тень не позволяла ему это сделать. Раз ему не давали увидеть, Клив протянул к койке руку. От прикосновения завеса разошлась, словно дым, и стала видна бившаяся на матрасе фигура.

Разумеется, это оказался Билли; и все же это был не он. Может, Билли из прошлого или из будущего. Если это было так, то Клив не желал иметь ничего общего с грядущим, способным так изуродовать человека. Там, на нижней койке, лежал темный изможденный силуэт, все еще обретавший плотность на глазах у Клива, сшивавший себя из теней. В его светящихся глазах, в его арсенале похожих на иглы зубов было что-то от бешеной лисы; в том, как он сворачивался, – что-то от перевернутого насекомого, чья спина больше походила не на плоть, а на панцирь, а еще больше – на ночной кошмар. Ни одна его часть не была устойчива. Какой бы он ни обладал формой (возможно, их было множество), Клив видел, как она тает. Зубы становились все длиннее и при этом все менее прочными, их материя растянулась и сделалась хрупкой, а потом рассеялась как туман; кривые конечности, молотившие воздух, тоже истончались. Под этим хаосом Клив видел, как отчаянно пытается проявиться призрак Билли Тэйта, распахнувший рот и бормотавший агональную чушь. Ему хотелось запустить руки в эту круговерть и вытащить оттуда мальчишку, но Клив чувствовал, что процесс, за которым он наблюдает, не завершен, и вмешательство будет фатальным. Он мог только стоять и смотреть, как тощие белые конечности и волнующийся живот Билли корчатся, стряхивая с себя омерзительную форму. Светящиеся глаза исчезли почти в самом конце, выплеснувшись из глазниц бесчисленным множеством струй и исчезнув в черной дымке.

Наконец Клив увидел лицо Билли, на котором до сих пор проглядывали намеки на то, чем оно было раньше.

А потом исчезли и они, тени ушли, и на постели остался лишь мальчик, голый и задыхающийся под тяжестью мук.

Он посмотрел на Клива, лицо его было абсолютно пустым.

Клив вспомнил, как мальчишка жаловался твари из города. «…больно… – так ведь он говорил? – …Ты не рассказывал мне, как это больно…» Это была несомненная правда. Тело мальчишки походило на безжизненный пейзаж из пота и костей; менее привлекательной картины себе и представить нельзя. Но он был человеком; хотя бы это утешало.

Билли открыл рот. Губы у него были красными и гладкими, как будто накрашенными помадой.

– Что… – сказал он, пытаясь говорить между болезненными вздохами. – Что будем делать теперь?

Похоже, от речи ему стало только хуже. Его явно затошнило, он зажал рот ладонью. Клив отошел в сторону; Билли поднялся и, спотыкаясь, направился в угол камеры, к ведерку, которое стояло там для ночных походов в туалет. Рвота одолела его прежде, чем он достиг цели; жидкость выплеснулась между пальцев и потекла на пол. Клив отвернулся, пока Билли выворачивало наизнанку, готовясь почувствовать запах, который придется терпеть до начала утренней уборки. Однако камеру наполнила не вонь блевотины, а что-то более сладкое и приторное.

Озадаченный, Клив снова посмотрел на скорчившуюся в углу фигурку. Пол между ее ног забрызгала темная жидкость; она же ручейками стекала по голым ногам. И во мраке камеры было ясно, что это кровь.

Даже в тюрьмах самого строгого порядка насилие может – и это неизбежно – вспыхнуть без предупреждения. Отношения двух преступников, проводящих вместе по шестнадцать часов в сутки, штука непредсказуемая. Однако, насколько было известно надзирателям и заключенным, между Ловеллом и Нэйлером не было вражды. К тому же, пока не послышался вопль, из их камеры не доносилось ни звука: ни споров, ни криков. Что заставило Нэйлера неожиданно атаковать и убить своего сокамерника, а потом нанести себе чудовищные раны – вот о чем спорили в столовой и на спортивной площадке. «Как?», однако, было куда интереснее, чем «почему?» Слухи о состоянии, в котором нашли труп Ловелла, бросали вызов фантазии; даже у людей, для которых жестокость была обычным делом, описания вызывали шок. Ловелла не слишком любили; он был забиякой и обманщиком. Но, что бы ни сделал, он не заслужил подобного надругательства. Его выпотрошили, ему выдавили глаза, оторвали гениталии. Нэйлер, единственный возможный противник, умудрился после этого вскрыть себе живот. Теперь он лежал в реанимации; прогноз оптимистическим не был.

Кливу оказалось несложно, раз уж по крылу гуляла такая буря возмущения, провести весь день практически незамеченным. Ему тоже было что рассказать: но кто ему поверит? Он сам себе едва верил. На самом деле в течение всего дня, когда увиденное снова вставало перед глазами, Клив спрашивал себя, не сошел ли он с ума. Впрочем, разве душевное здоровье – штука не относительная? Что для одного безумие, для другого – политика. Единственное, в чем он был уверен, – это в том, что видел, как превращается Билли Тэйт. Он цеплялся за эту уверенность с упрямством, рожденным из отчаяния. Если не верить собственным глазам, защиты, сдерживающей тьму, не останется.

После помывки и завтрака все крыло вернулось в камеры; работу, отдых – любую деятельность, требовавшую перемещения по этажам, – отменили; камеру Ловелла сфотографировали и обыскали, а потом отмыли. После завтрака Билли проспал целое утро; состояние его больше походило на кому, чем на сон, такова была его глубина. Проснувшись к обеду, он стал куда веселее и общительнее, чем за последние недели. Бессмысленная болтовня никак не выдавала, что он знает о случившемся прошлой ночью. Днем Клив решил поговорить с парнем начистоту.

– Ты убил Ловелла, – сказал он. Не было смысла притворяться, что он ничего не знает; если мальчишка не помнил, что сделал, сейчас, значит, точно вспомнит потом. А вспомнив, как быстро он поймет, что Клив видел его превращение? Лучше признаться сразу.

– Я видел тебя, – сказал Клив. – Видел, как ты изменился…

Билли, казалось, не слишком обеспокоило это откровение:

– Да. Я убил Ловелла. Ты меня винишь?

Вопрос, вызывавший сотни других, был задан с легкостью, словно представлял лишь слабый интерес, не более.

– Что с тобой случилось? Я видел тебя… здесь, – Клив ткнул пальцем, вздрогнув от воспоминаний, в нижнюю койку, – и ты не был человеком.

– Я не хотел, чтобы ты видел. Я ведь давал тебе таблетки? Не нужно было шпионить.

– И прошлой ночью… – сказал Клив. – Тогда я тоже не спал.

Парень моргнул, точно удивленная птица, чуть наклонил голову:

– Ты сделал большую глупость. Очень большую.

– Хочется мне или нет, но меня это касается. Я вижу сны.

– Ах да, – теперь фарфоровый лоб избороздили морщины. – Да. Тебе ведь снится город?

– Что это за место, Билли?

– Я где-то читал: «У мертвых есть свои дороги». Ты когда-нибудь слышал об этом? Так вот… города у них тоже есть.

– У мертвых? Значит, это какой-то город призраков?

– Я не хотел тебя в это втягивать. Ты был ко мне добрее, чем остальные. Но я же тебе говорил, что у меня в Пентонвиле дело.

– К Тэйту.

– Именно.

Кливу хотелось расхохотаться: то, что ему говорили – город мертвых? – было лишь очередной нелепостью в груде прочих. И все же его отчаянно кипящий рассудок не смог отыскать ни одного более правдоподобного объяснения.

– Мой дед убил своих детей, – сказал Билли, – потому что не хотел передать следующему поколению свою ненормальность. Понимаешь, он узнал слишком поздно. До того как завел жену и детей, он и не подозревал, что отличается от других людей. Дед был особенным. Но он не хотел тех способностей, что ему достались, и не хотел, чтобы его дети жили с той же силой в крови. Он убил бы и себя, и покончил бы с этим, если бы моя мама не сбежала. Прежде чем дед успел найти ее и убить, его арестовали.

– И повесили. И похоронили.

– Повесили и похоронили, но он не пропал. Никто не пропадает, Клив. Никогда.

– Ты пришел сюда, чтобы его найти.