Помоги проекту - поделись книгой:
После смерти Александра великим князем владимирским стал его младший брат Ярослав. Сыновья Александра получили: Дмитрий — Переяславль, Андрей — Городец[131]. Младший, Даниил (родился в 1261 г.), стал через некоторое время первым московским князем, и от него пошла династия московских великих князей и царей.
Если официальная (светская и церковная) оценка личности Александра Невского всегда была панегирической, то в исторической науке его деятельность трактовалась неоднозначно. И эта неоднозначность естественно вытекает из видимого противоречия в образе Александра. В самом деле: с одной стороны, это несомненно выдающийся полководец, выигравший все сражения, в которых участвовал, сочетавший решительность с расчетливостью, человек большой личной храбрости; с другой — это князь, вынужденный признать верховную власть иноземного правителя, не попытавшийся организовать сопротивление бесспорно самому опасному врагу Руси той эпохи — монголам, более того — способствовавший им в установлении системы эксплуатации русских земель.
Одна из крайних точек зрения на деятельность Александра, сформулированная в 20-е гг. русским историком-эмигрантом Г.В. Вернадским, а в последнее время в основном повторенная Л.Н. Гумилевым[132], сводится к тому, что Александр сделал судьбоносный выбор между ориентацией на Восток и ориентацией на Запад. Пойдя на союз с Ордой, он предотвратил поглощение Северной Руси католической Европой и тем самым спас русское православие — основу самобытности. Согласно другой крайней точке зрения, отстаиваемой английским историком Дж. Феннеллом и поддержанной российским исследователем И.Н. Данилевским, именно «коллаборационизм» Александра по отношению к монголам, предательство им братьев Андрея и Ярослава в 1252 г. стали причиной установления на Руси ига Золотой Орды[133].
Так был ли действительно сделан Александром исторический выбор и может ли один и тот же человек быть и героем, и коллаборационистом-предателем?
При условии учета менталитета изучаемой эпохи и особенностей личной биографии Александра обе названные точки зрения выглядят надуманными. Сюзеренитет Орды в силу определенных причин (о них см. гл. IV) сразу же приобрел в мировосприятии русских людей некое подобие легитимности; ее правитель именовался на Руси более высоким титулом, чем любой из русских князей, — титулом «царя»[134]. Зависимость русских земель от Орды в основных чертах (включая взимание дани) стада складываться еще в 40-е гг. XIII в.[135] (в то время, когда Александр княжил в Новгороде и не влиял напрямую на русско-татарские отношения); в 50-гг. произошло лишь упорядочение системы экономической эксплуатации. После смерти отца в 1246 г., когда Александр стал сильнейшим князем в Северной Руси, он действительно встал перед выбором; поддерживать мирные отношения с Ордой, признавая верховный сюзеренитет ханов над Русью (уже признанный к этому времени всеми значительными князьями как Северной, так и Южной Руси), и противостоять Ордену, либо начать сопротивление татарам, заключив союз с Орденом и стоящим за ним религиозным главой католической Европы — папой (перспектива войны на два фронта князю, большую часть жизни проведшему в Новгороде, близ орденской границы, должна была казаться неприемлемой, и вполне справедливо). Александр колебался до возвращения из поездки в Каракорум и твердо выбрал первый вариант только к 1250 г. Чем было обусловлено решение Александра?
Разумеется, следует учитывать общее настороженное отношение к католичеству и личный опыт Александра, которому в 1241–1242 гг., в возрасте 20 лет, пришлось отражать наступление на Новгородскую землю немецких крестоносцев, поддерживаемых Римом. Но эти факторы действовали и в 1248 г., тем не менее, тогда ответ Александра на послание папы был иным. Следовательно, чашу весов в сторону неприятия какого-либо шага навстречу предложениям папы склонило нечто проявившееся позже. Можно предполагать, что свое воздействие оказали четыре фактора:
1. В ходе своей двухгодичной поездки по степям (1247–1249 гг.) Александр смог, с одной стороны, убедиться в военной мощи Монгольской империи, а с другой — понять, что монголо-татары не претендуют на непосредственный захват русских земель, довольствуясь признанием вассалитета и данью, а также отличаются веротерпимостью и не собираются посягать на православную веру. Это должно было выгодно отличать их в глазах Александра от крестоносцев, для действий которых в Восточной Прибалтике был характерен непосредственный захват территории и насильственное обращение населения в католичество.
2. После возвращения Александра на Русь в конце 1249 г. до него должны были дойти сведения о том, что сближение о Римом сильнейшего князя Южной Руси — Даниила Романовича Галицкого оказалось безрезультатным для дела обороны от татар: обещанный папой антитатарский крестовый поход не состоялся[136].
3. В 1249 г. фактический правитель Швеции ярл Биргер начал окончательное завоевание земли еми (Центральная Финляндия), причем сделано это было с благословения папского легата[137]. Земля еми издревле входила в сферу влияния Новгорода, и Александр имел основания расценить происшедшее как недружественный по отношению к нему акт со стороны курии.
4. Упоминание в булле от 15 сентября 1248 г. возможности учреждения в Пскове католической епископской кафедры[138] неизбежно должно было вызвать у Александра отрицательные эмоции, т. к. ранее епископия была учреждена в захваченном немцами Юрьеве, и поэтому предложение о ее учреждении в Пскове ассоциировалось с аннексионистскими устремлениями Ордена, напоминая о более чем годичном пребывании Пскова в 1240–1242 гг. в руках крестоносцев. Таким образом, решение Александра прекратить контакты с Иннокентием IV было связано с осознанием бесперспективности сближения с Римом для противостояния Орде и с явными проявлениями своекорыстных мотивов в политике папы.
Но что произошло в 1252 г.? Согласно сведениям ранних летописей и Жития Александра, в этом году новгородский князь отправился в Орду. После этого Батый направил на Андрея Ярославича рать под командованием Неврюя; Андрей бежал из Владимира сначала в Переяславль, где княжил его союзник, младший брат Александра и Андрея Ярослав Ярославич. Татары, подошедшие к Переяславлю, убили жену Ярослава, захватили в плен его детей «и людии бещисла»; Андрею и Ярославу удалось бежать. После ухода Неврюя Александр прибыл из Орды и сел во Владимире[139].
В историографии получила распространение следующая трактовка этих событий: Александр поехал в Орду по своей инициативе с жалобой на брата; поход Неврюя был следствиям этой жалобы[140]. При этом авторы, положительно относящиеся к Александру, всегда старались говорить о случившемся сдержанно, не акцентировать внимание на этих фактах, в то время как Дж. Феннелл интерпретировал события 1252 г. без какой-либо скованности: «Александр предал своих братьев»[141]. Действительно, раз поход Неврюя был вызван жалобой Александра, то никуда не деться (если, конечно, стремиться к объективности) от признания, что именно Александр повинен в разорении земли и гибели людей, в т. ч. своей невестки; при этом никакие ссылки на высшие политические соображения не могут служить серьезным оправданием. Если приведенная трактовка событий 1252 г. верна, Александр предстает беспринципным человеком, готовым на все ради увеличения своей власти. Но соответствует ли она действительности?
Жалоба Александра на брата не упоминается ни в одном средневековом источнике. Сообщение о ней имеется только в «Истории Российской» В.Н. Татищева, именно оттуда оно перешло в труды позднейших исследователей. Согласно Татищеву, «жаловася Александр на брата своего великого князя Андрея, яко сольстив хана, взя великое княжение под ним, яко старейшим, и грады отческие ему поймал, и выходы и тамги хану платит не сполна»[142]. В данном случае неправомерно некритическое суждение, что Татищев цитирует, «по-видимому, ранний источник, не попавший в летописи»[143]. Использование в «Истории Российской» не дошедших до нас источников вероятно, но относится к другим периодам (в первую очередь к XII в.). В то же время в труде Татищева имеется множество добавлений, являющих собой исследовательские реконструкции, попытки восстановить то, о чем источник «не договорил»: в отличие от позднейшей историографии, где текст источника отделен от суждений исследователя, в тексте «Истории Российской» они не разграничены, что часто порождает иллюзию упоминания неизвестных фактов там, где имеет место догадка (часто правдоподобная) ученого. Таков и рассматриваемый случай[144]. Статья 1252 г. у Татищева в целом дословно повторяет один из имевшихся у него источников — Никоновскую летопись[145]. Исключением является приведенное выше место. Оно представляет собой вполне логичную реконструкцию: раз поход Неврюя состоялся
Андрей Ярославич, по-видимому, действительно вел независимую от Батыя политику, однако в своих действиях он опирался на такую весомую опору, как ярлык на владимирское княжение, полученный в 1249 г. в Каракоруме, от враждебной Батыю великой ханши Огуль-Гамиш[146]. Но в 1251 г. Батый сумел посадить на каракорумский престол своего ставленника Мунке, и на следующий год он организует одновременно два похода — Неврюя на Андрея Ярославина и Куремсы на Даниила Романовича. Таким образом, поход Неврюя явно был запланированной акцией хана в рамках действий против не подчиняющихся ему князей, а не реакцией на жалобу Александра. Но если считать последнюю мифом, то с какой целью Александр ездил в Орду?
В Лаврентьевской летописи (древнейшей из содержащих рассказ о событиях 1252 г.) факты излагаются в следующей последовательности: сначала говорится, что «иде Олександръ князь Новгородьскыи Ярославич в татары и отпустиша и с честью великою, давше ему старѣишиньство во всей братьи его», затем рассказывается о татарском походе против Андрея, после чего повествуется о приезде Александра из Орды во Владимир[147]. Поскольку Александр приехал на Русь несомненно после «Неврюевой рати», слова «отпустите и с честью…» следует отнести к тому же времени. Прежде чем рассказать о татарском походе, летописец говорит, что «здума Андрѣи князь Ярославич с своими бояры бегати, нежели цесаремъ служить»[148]. Речь идет явно о решении, принятом не в момент нападения Неврюя (тогда вопрос стоял не «служить или бежать», а «сражаться или бежать»), а ранее. Скорее всего, «дума» Андрея с боярами имела место после получения владимирским князем требования приехать в Орду. Батый, покончив с внутримонгольскими делами, собрался пересмотреть решение о распределении главных столов на Руси, принятое в 1249 г. прежним, враждебным ему каракорумским двором, и вызвал к себе и Александра, и Андрея. Александр подчинился требованию хана, Андрей же, посоветовавшись со своими боярами, решил не ездить (возможно, он не рассчитывал на удачный исход поездки из-за благосклонности, проявленной к нему в 1249 г. правительством ныне свергнутой и умерщвленной великой ханши). После этого Батый принял решение направить на Андрея, так же как и на другого не подчиняющегося ему князя — Даниила Галицкого, военную экспедицию, а Александру выдать ярлык на владимирское великое княжение. Следует обратить внимание, что поход Неврюя был гораздо более «локальным» предприятием, чем походы на не подчиняющихся Сараю князей в начале 80-х гг. XIII в. и в 1293 г. («Дюденева рать»), — были разорены только окрестности Переяславля и, возможно, Владимира[149]. Не исключено, что такая «ограниченность» стала следствием дипломатических усилий Александра.
В целом можно констатировать, что в действиях Александра нет оснований искать какой-то осознанный судьбоносный выбор. Он был человеком своей эпохи, действовал в соответствии с мировосприятием того времени и личным опытом. Александр был, выражаясь по-современному, «прагматиком»: он выбирал тот путь, который казался ему выгодней для укрепления его земли и для него лично. Когда это был решительный бой, он давал бой; когда наиболее выгодным казалось соглашение с одним из врагов Руси, он шел на соглашение. В результате в период великого княжения Александра (1252–1263 гг.) не было татарских набегов на Суздальскую землю и были всего две попытки нападения на Русь с запада (немцев в 1253 г. и шведов в 1256-м), быстро пресеченные. Александр добился признания Новгородом сюзеренитета великого князя владимирского (что стало одним из факторов, благодаря которым именно Северо-Восточная Русь превратилась позже в ядро нового Российского государства). Предпочтение им владимирского стола киевскому было решающим событием в процессе перехода номинальной столицы Руси из Киева во Владимир (т. к. оказывалось, что именно Владимир был избран в качестве столицы князем, признанным «старейшим» на Руси)[150]. Но эти долгосрочные последствия политики Александра Невского не были следствием того, что он изменил объективный ход исторических событий; напротив, Александр действовал в соответствии с объективными обстоятельствами своей эпохи, действовал расчетливо и энергично.
В записи о смерти Александра Новгородской I летописи старшего извода говорится: «Дай, Господи милостивый, видѣти ему лице твое в будущий вѣкъ, иже потрудися за Новъгородъ и за всю Русьскую землю»[151]. Слова о том, что какой-либо князь или какая-то группа людей стояли «за Русскую землю», типичны для домонгольской эпохи, но в период ордынского владычества они употребляются (не считая цитированной записи) только со времени Дмитрия Донского. Чем объясняется такая «лакуна»? Для ответа на этот вопрос нужно проследить по источникам, учитывая их в хронологической последовательности, за что, по представлениям современников, сражались русские люди в средние века.
§ 2.Представления о защите отечества
В древнерусских литературных произведениях часто можно встретить выражения, построенные по типу «сражаться за что-л.». Они могут выражать призыв («не пощадим живота своего за что-л.»), готовность к бою («мы готовы головы свои положить за что-л.»), констатацию деяний прошлого («имярек много пострадал за ч.-л.»). В памятниках литературы конца XI–XV вв.[152] встречается 21 вариант таких формул: за Русскую землю (29 раз), за веру (29), за конкретный храм как символ города (18), «за церкви» вообще (15), за христиан (14), за князя (9), за брата (5), за обиду князя (4), за раны князя (3), за обиду (3), за (княжескую) отчину (3), за город (2), за отечество (2), за честь князя (2), за государя (2), за народ (1), за свою жизнь (1), за «братью свою» (1), за правду свою (1), за свою отчину (1), за правду государя (1).
Анализ хронологического распределения и частоты употребления этих выражений позволяет выявить некоторые особенности эволюции представлений о защите Отечества в средневековой Руси.
В произведениях домонгольского периода (конец XI — первая треть XIII в.) автором этих строк зафиксировано 42 факта употребления «патриотических формул». Чаще всего встречается выражение «за Русскую землю» — 15 раз («Предисловие к Начальному своду» конца XI в. — 1, «Повесть временных лет» — 1, южнорусское летописание XII в. — 6, «Слово о полку Игореве» — 5, летописание Северо-Восточной Руси нач. XIII в. — 1, новгородское летописание начала XIII в. — 1). При этом в пяти случаях под «Русской землей» имеется в виду все Древнерусское государство («Предисловие к Начальному своду», «Повесть временных лет» под 6605 г., южнорусское летописание под 6634, 6648 и 6686 гг.)[153], в четырех — только Южная Русь (южнорусское летописание под 6656 и 6663 гг., северо-восточное под 6713 г., новгородское под 6722 г.)[154], и в отношении шести упоминаний возможны оба толкования (южнорусское летописание под 6678 г., все упоминания в «Слове о полку Игореве»)[155]. Видное место занимают также формулы, связанные с защитой князя: «за князя» — 7 раз, главным образом в форме прямого обращения — «за тя» («Предисловие к Начальному своду» — 1, «Повесть временных лет» под 6523 г., южнорусское летописание под 6659, 6667 и 6685 гг., северо-восточное под 6684 и 6694 гг.)[156], «за раны» князя — 3 («Слово о полку Игореве»)[157], «за честь» князя — 2 (южнорусское летописание под 6661 и 6663 гг.)[158], «за обиду» князя — 1 («Слово о полку Игореве»)[159], «за брата» (князя) — 5 («Повесть временных лет» под 6586 г.)[160]. Четыре раза употреблено выражение «за христиан» (южнорусское летописание под 6678 и дважды под 6686 гг., «Слово о полку Игореве»)[161], по 2 — за храм как символ города (северо-восточное летописание под 6684 г., новгородское под 6732 г.)[162] и «за отчину свою» (южнорусское летописание под 6686 г. — дважды)[163], 1 — «за обиду сего времени» («Слово о полку Игореве»)[164].
Примечательно распределение формул по повествованиям о внешних и междоусобных войнах. Выражение «за Русскую землю» употребляется почти исключительно в рассказах о войнах с внешними врагами (кроме статьи 6722 г. НIЛ, причем речь там идет о «Русской земле» в узком значении — Южная Русь). Только к внешним войнам применяется и формула «за христиан». Напротив, формулы, связанные с личностью князя, чаще всего встречаются в повествованиях о междоусобных конфликтах (13 случаев из 18).
Следующий период, для которого характерно существенно иное распределение «патриотических формул», охватывает время с середины XIII по середину XIV в. К этому времени относится 21 зафиксированный автором этих строк случай употребления такого рода выражений плюс еще 8 в произведениях, по отношению к которым существуют мнения, что они созданы в более позднюю эпоху («Повесть о нашествии Батыя» Лаврентьевской летописи[165] и «Повесть о Довмонте»[166]). Большинство формул — 11 (при учете произведений со спорной датировкой — 14) связаны с идеей защиты храма — символа города: «за святую Софию» (Новгород) — 9 раз (новгородское летописание под 6767-2 раза, 6774, 6776-2 раза, 6778, 6807, 6809, 6823 гг.)[167], «за святую Троицу» (Псков) — 2 (новгородское летописание под 6774 и 6807 гг.[168] + 2 в «Повести о Довмонте»[169]) и «за святую Богородицу» (Владимир) в «Повести о нашествии Батыя» Лаврентьевской летописи[170]. Формулы же других типов встречаются не более одного-двух раз: в Житии Александра Невского (вторая половина XIII в.), Галицко-Волынской летописи под 6797 г. и в «Повести о Михаиле Тверском» (нач. XIV в.) — «за князя»[171], в новгородском летописании — «за правду новгородскую, за свою отчину» (под 6763 г.), «за домы ангельские», «за правую веру» (под 6767 г.), «за Новгород и за всю Русскую землю» (в посмертной характеристике Александра Невского, под 6771 г.)[172], в «Повести о Михаиле Тверском» — «за народ»[173]. В произведениях со спорной датировкой по два раза встречаются выражения «за веру христианскую»[174] и «за святые церкви»[175], один раз — «за отечество»[176]. На повествования о междоусобных конфликтах приходится 4 случая употребления «патриотических формул» (в двух из них использована формула «за храм» — в новгородском летописании под 6778 и 6823 гг.).
Иной оказывается картина распределения «патриотических формул» в произведениях литературы второй половины XIV–XV в. В этот период они фиксируются 55 раз (помимо 8 в «Повести о Батыевом нашествии» Лаврентьевской летописи и «Повести о Довмонте»). Самой популярной оказывается формула «за веру христианскую (вар.: православную, Христову)» — 17 случаев («Задонщина» — 8[177], рассказ о Куликовской битве НIЛ, т. н. Краткая и Пространная летописные повести о Куликовской битве — по 1, «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича» — 3, «Послание на Угру» Вассиана Рыло — 3; при учете произведений со спорной датировкой — 19)[178]. На втором месте древняя формула «за Русскую землю» — 12 раз («Задонщина» — 8, рассказ о Куликовской битве НIЛ, Краткая и Пространная повести о Куликовской битве — по 1, «Послание на Угру» — 1)[179] 8 раз встречается формула «за христиан» (вар.: «за христианство») (Краткая повесть о Куликовской битве — 1, Пространная — 2, московское летописание под 6977 и 6989 гг., «Послание на Угру» — 3)[180], 7 — «за святые (вар.: Божии) церкви» (Рассказ о Куликовской битве НIЛ, Краткая повесть о Куликовской битве — по 1, «Слово о житии и о преставлении Дмитрия Ивановича» — 1, московское летописание под 6977 г. — 1, «Послание на Угру» — 3; при учете произведений со спорной датировкой — 9)[181]. Кроме этого, употребляются следующие формулы: «за обиду» — 2 раза («Задонщина»)[182], «за храм» — 2 (новгородское летописание под 6906 г.; с учетом произведений со спорной датировкой — 5)[183], «за обиду князя» — 1 («Задонщина»)[184], «за братью свою» — 1 (Пространная повесть о Куликовской битве)[185], «за государя» — 1 (московское летописание под 6977 г.)[186], «за Новгород» — 1 (новгородское летописание под 6906 г.)[187], «за свою жизнь» — 1 (псковское летописание под 6851 г.)[188], «за правду государя» — 1 (московское летописание под 6964 г.)[189], «за отечество» — 1 («Послание на Угру»; с учетом упоминания в «Повести о Довмонте» — 2)[190]. Всего в трех случаях «патриотические формулы» применяются в рассказах о междоусобных конфликтах (используются выражения «за святую Софию», «за Новгород», «за правду государя»).
Следует отметить, что формула «за Русскую землю» встречается почти исключительно в произведениях Куликовского цикла, при этом чаще всего в «Задонщине». Очевидно, что появление этого выражения в последней связано с использованием «Слова о полку Игореве». Вероятно, что в другие памятники, повествующие о победе над Мамаем, данная формула попала под влиянием «Задонщины»[191]. Под «землей Русской» в «Задонщине» имеются в виду, скорее всего, все русские земли[192].
Особое место занимает «Послание на Угру» Вассиана Рыло. В нем дается как бы история того, за что сражались русские князья разных эпох: Владимир Мономах, в точном соответствии с летописанием XII в., «бися с окаанными половци за Русскую землю»[193]; Дмитрий Донской, в соответствии с его Житием, «избавления ради христьанского», «за вѣру и за святыя церкви, и за врученное ему словесное стадо Христовых овець»[194]; Ивана III Вассиан призывает «стояти за православное христианство, за свое отчество… за благочестивую нашу православную вѣру», «за православную Христову вѣру и за Божиа церкви»[195].
Можно констатировать, что в XI–XV вв. прослеживаются четыре основных типа представлений о защите Отечества.
1. «Общерусский» — защита «Русской земли». Отмечается в течение всего времени, но с лакуной, приходящейся на период 1263–1380 гг. Встречается практически исключительно в рассказах о внешних войнах.
2. «Дружинно-вассальный» — защита князя и княжеской чести. Прослеживается также в течение всего времени, но главным образом в домонгольский период. Встречается в повествованиях как о внешних, так и о междоусобных конфликтах.
3. «Региональный» — защита стольного города (символизированного, как правило, в его главном храме). Встречается с конца XII по конец XIV в., но главным образом во второй половине XIII — первой половине XIV в. Употребляется в рассказах и о внешних, и о междоусобных конфликтах.
4. «Религиозный» — защита христиан, христианской веры или «святых церквей». Формулы, относящиеся к этому типу, эпизодически встречаются со второй половины XII в., но приобретают популярность с конца XIV столетия. Употребляются исключительно в повествованиях о внешних войнах.
В домонгольский период преобладающее значение имела идея защиты «Русской земли». При этом примечательно, что в представлениях автора «Повести временных лет» сражаться за землю Русскую — право русских князей и воинов независимо от того, христиане они или язычники. Об этом говорит рассказ о войне Святослава с Византией 971 г. Святослав был язычником, притом ревностным сторонником язычества и противником христианства (и за это он осуждается летописцем); языческой была и его дружина[196]. Тем не менее, летописец вкладывает в уста Святослава следующие слова: «Уже намъ нѣкамо ся дѣти, волею и неволею стати противу; да не посрамимъ землѣ Рускиѣ, но ляжемъ костьми, мертвый бо срама не имамъ. Аще ли побѣгнемъ, то срамъ имамъ. Не имамъ убѣжати, но станемъ крепко, азъ же предъ вами пойду; аще моя глава ляжетъ, то промыслите собою»[197]. Можно полагать, что идея защиты «Русской земли» уходит корнями в дохристианскую эпоху. Она сохраняла свою силу и после раздела Древнерусского государства на самостоятельные княжества в середине XII — начале XIII в., хотя все чаще под «Русской землей» теперь имеется в виду только Южная Русь. Кроме идеи защиты «Русской земли» видную роль играли представления, связанные с верностью своему князю и с защитой княжеской «чести». Популярность этих представлений следует связывать с особенностями структуры древнерусской знати, являвшей собой в домонгольский период дружинную корпорацию, члены которой были связаны с ее главой — князем отношениями личной верности[198].
Для первого столетия после Батыева нашествия характерно отсутствие общерусской «патриотической формулы»[199]. Выражение «за Русскую землю» встречается всего однажды, преобладают же формулы «регионального» типа («за храм» как символ города). Такое положение было, очевидно, следствием политической ситуации, сложившейся после и в результате нашествия, — утраты государственного суверенитета, низведения на нет политической роли «Русской земли» (в узком значении термина), ослабления политических связей между русскими княжествами[200].
С конца XIV в. происходит возрождение «общерусского» патриотизма. Толчком здесь явно послужила победа на Куликовом поле — к ней вообще относятся 35 из 55 случаев употребления «патриотических формул» в произведениях конца XIV–XV в. Вновь начинает звучать рефрен «за землю Русскую». Но на ведущее место выходит формула «за веру христианскую», неизвестная в домонгольский период и почти не встречающаяся в первое столетие ордынского ига. Прежде мотив смерти за веру звучал в русской литературе в соответствии о общехристианскими представлениями о мученичестве — смерть отдельных людей, не оказывающих сопротивления, от рук иноверцев за приверженность христианству[201]; теперь массы людей идут за веру в бой с оружием в руках. Павшие в бою о татарами приравниваются к святым мученикам (Вассиан, позже, в начале XVI в. — «Сказание о Мамаевом побоище»[202]). Активно также используются выражения «за святые церкви» и «за христиан». Преобладание формул, несущих религиозную окраску, можно связывать как с тем, что после принятия Ордой ислама в первой половине XIV в. на конфликтах с ней появился отпечаток религиозного противостояния, так и с усилением конфессиональной изоляции Московской Руси: после принятия в Великом княжестве Литовском в конце XIV в. католичества в качестве официальной религии, завоевания Османской империей Болгарии, Сербии и Константинополя (конец XIV — середина XV в.), подчинения ей Молдавии и Валахии (вторая половина XV в.) Московское великое княжество осталось единственным православным государством, представлявшим реальную силу; как следствие этого защита правой веры стала синонимом защиты Отечества.
Глава III
§ 1.Юрий Данилович — строитель российской государственности или убийца святого Михаила Тверского?
Наверное, у всех, кто что-то слышал о московском князе Юрии Даниловиче, его имя вызывает одинаковую ассоциацию: брат Ивана Калиты. Действительно, история как бы отвела Юрию место в тени младшего брата. Юрий не оставил сыновей, а от Ивана пошла династия московских великих князей (позже царей), правившая до 1598 г. Юрий хотя и сумел первым из московских князей стать великим князем владимирским, т. е. главным князем во всей Северной Руси, но не удержал великое княжение? Иван же, став в 1328 г. великим князем, оставался им до конца жизни, а после его смерти (1340 г.) великое княжение перешло к его сыну Семену. Наконец, от Ивана Калиты сохранились духовные грамоты (завещания), содержащие богатый материал по истории Московского княжества; аналогичные документы Юрия до нас не дошли. Помимо более удачливого брата, Юрий Данилович, казалось бы, явно проигрывает (теперь уже не в политическом, а в моральном плане) еще одному своему современнику. Главное достижение Юрия — овладение великим княжением владимирским (1317 г.) — накрепко связано с последовавшим вскоре (1318 г.) убийством в Орде бывшего великого князя — Михаила Ярославича Тверского. Юрий являлся соучастником и свидетелем этого преступления. Михаил Ярославич позже был признан святым; в историографии сложилось мнение, что с ним связана первая в XIV в. попытка сопротивления Орде. Таким образом, Юрий выглядит как убийца святого и пособник татар. Единственное, что ставилось в плюс Юрию, — это то, что его политика была направлена на усиление Московского княжества и объективно способствовала развитию объединительного процесса. Но в новейшей историографии подвергается сомнению тезис об однозначной исторической прогрессивности московской объединительной политики, и похоже, Юрию Даниловичу грозит участь остаться в нашей истории мрачной фигурой. Справедливо ли это, если попытаться взглянуть на всю его деятельность, не ограничиваясь оставившими яркий след в общественной мысли из-за своей трагической развязки событиями 1317–1318 гг.?
Юрий Данилович родился в конце 70-х или начале 80-х гг. XIII в. (точная дата неизвестна). Он был старшим из пяти сыновей первого московского князя Даниила Александровича, младшего сына Александра Невского. Впервые о Юрии источники говорят под 1297 г., упоминая о его женитьбе на ростовской княжне[203].
После того как 5 марта 1303 г. умер Даниил Александрович, Московское княжество оказалось в сложном положении. Даниил вел давнюю борьбу со своим старшим братом, великим князем владимирским Андреем Александровичем. Тверской князь Михаил Ярославич, прежде бывший союзником Даниила, в первые годы XIV в. перешел на сторону Андрея. После того как в 1302 г. умер бездетный переяславский князь Иван Дмитриевич, родной племянник и союзник Даниила, началась борьба за Переяславль. Великий князь Андрей послал туда своих наместников, а сам отправился в Орду за ярлыком на Переяславское княжество. Но в конце 1302 г. Даниил занял Переяславль, изгнав оттуда наместников великого князя. Весной 1303 г. осиротевшие московские князья, не имея сильных союзников, ожидали возвращения Андрея с ханским решением (т. е. с ордынским послом в сопровождении воинского отряда); ситуация была столь напряженной, что Юрия, находившегося в момент смерти отца в Переяславле, местные сторонники Москвы даже не отпустили на похороны. Критическое положение Московского княжества решили использовать смоленские князья, попытавшись вернуть Можайск, несколько лет назад отошедшей из Смоленской земли к владениям Даниила. Брат смоленского князя Александра Глебовича Святослав занял город, но новый московский князь Юрий Данилович сразу же выступил вместе с братьями в поход, отбил Можайск, а князя Святослава захватил в плен[204]. Первое самостоятельное действие Юрия рисует его решительным человеком: в сложившейся ситуации, когда ожидалась опасность с востока (из Орды) и на северном направлении (возможные действия великокняжеских и союзных им тверских войск против Переяславля), нужно было быть очень уверенным в быстром успехе, чтобы покинуть свою столицу и во главе крупных сил двинуться походом на западные границы княжества.
Осенью 1303 г. вернулся из Орды Андрей, и в спорном Переяславле состоялся княжеский съезд. Согласно оглашенному на нем решению хана Тохты, Переяславль остался за московскими князьями, но с условием, что после смерти Андрея Александровича он отойдет к его преемнику на великокняжеском столе[205].
27 июля 1304 г. великий князь Андрей скончался[206]. Если бы Даниил Александрович, отец Юрия, пережил старшего брата, он, как следующий по старшинству среди князей Северо-Восточной Руси, имел бы преимущественные права на владимирский стол. В сложившейся же ситуации старейшим оказался Михаил Тверской: сын младшего брата Александра Невского Ярослава Ярославича, он остался единственным внуком князя Ярослава Всеволодича, за потомками которого закрепилось с середины XIII в. великое княжение. Но прерогатива назначения великого князя принадлежала хану Золотой Орды, куда и отправился в том же году Михаил. Следом за ним двинулся и Юрий с братьями, надеясь склонить хана на свою сторону. Юрий приходился Михаилу двоюродным племянником и, согласно древнерусской традиции, не вправе был с ним соперничать. Более того, по принципу «родового старейшинства» Юрий уступал не только Михаилу Ярославичу, но и Михаилу Андреевичу — сыну Андрея Александровича. По принципу же отчинному он и в перспективе не имел прав на великое княжение, т. к. его отец, Даниил, им не владел. Тем не менее, Юрий вступил в борьбу. В 1305 г., пока Михаил и Юрий еще находились в Орде, брат Юрия Иван (будущий Калита) приехал из Москвы в Переяславль, судьба которого в связи с предстоящим появлением нового великого князя оказывалась неясной, и сел в нем. Из Твери к Переяславлю подступило войско, но московская и переяславская рати разбили тверичей[207].
Хан Тохта решил вопрос о великом княжении в пользу Михаила. Однако Юрий намеревался оставить за собой Переяславль. Из-за этого Михаил по возвращении на Русь осенью 1305 г. «ходилъ ратью къ Москвѣ на князя на Юрья и на его братью» вместе с ханским послом (т. н. «Таирова рать»). Очевидно, результатом этого похода было признание московским князем прав Михаила на Переяславль[208].
После этого два младших брата Юрия — Александр и Борис — отъехали из Москвы в Тверь, к Михаилу Ярославичу[209]. Положение Юрия явно было критическим: даже родные братья стали покидать его. Однако московский князь не проявил и намека на уступчивость. Зимой 1305–1306 гг. он убивает находившегося в московском плену бывшего рязанского князя Константина Романовича[210]. Константин был захвачен отцом Юрия во время боя под Рязанью в 1300 г.: в том сражении на стороне рязанского князя участвовали татары, причем много их было перебито москвичами[211]. В результате в Рязани к власти пришли союзные Москве сыновья брата Константина — Ярослава Романовича. В 1305 г., до Таировой рати, Юрий вел в Рязани какие-то переговоры[212]. Возможно, их предметом было закрепление за московскими князьями Коломны (отошедшей к Даниилу в 1300 г.); не исключено, что обсуждалась и судьба Константина. Однако похоже, что ее решило последующее событие — поход Михаила с татарами на Москву.
Несмотря на поддержку Ордой Михаила, Юрий стал оспаривать права великого князя на Новгород Великий, стол в котором, согласно идущей от Александра Невского традиции, доставался очередному великому князю владимирскому. Под знаком борьбы Юрия с Михаилом за новгородское княжение прошли 1307 и первая половина 1308 г. 14 июля 1308 г. на новгородский стол сел великий князь. После этого он вновь отправился походом на Москву. Очевидно, целью Михаила было окончательно добить своего соперника и заменить его на московском княжении одним из Даниловичей, отъехавших в 1306 г. в Тверь. Но бой у стен Кремля 25 августа 1308 г. не принес великому князю успеха[213].
Казалось бы, Юрию пора было признать свое поражение и отложить хотя бы на время честолюбивые планы. Но уже в 1309 или 1310 г. он захватил Нижегородское княжество, ставшее выморочным после смерти князя Михаила Андреевича. Юрий оказывался ближайшим родственником — двоюродным братом умершего князя, но, согласно традиции, выморочные княжества должны были отходить под власть великого князя владимирского; следовательно, московский князь вновь покусился на великокняжеские права. В конце 1309 или в 1310 г. на церковном соборе в Переяславле московские князья выступили в защиту нового митрополита всея Руси Петра от обвинений, выдвинутых тверским епископом Андреем[214]. Петр с этого времени стал союзником московских князей.
Михаил Ярославич еще до Переяславского собора отправился в Орду, по-видимому, за ярлыком на Нижний Новгород. В отсутствие Михаила, в начале 1311 г., тверское войско во главе с его сыном Дмитрием двинулось на Нижний, где находился Юрий, но вернулось с полпути, уступив требованию митрополита Петра[215].
В 1312 г. умер хан Тохта. На следующий год, после восшествия на ханский престол его племянника Узбека, великий князь Михаил отправился в Орду[216]. У Юрия был, казалось бы, шанс воспользоваться переменами в Орде и оспорить великое княжение. Но московский князь не поехал к новому хану, явно опасаясь наказания за свое неподчинение его предшественнику.
Михаил снова задержался в Орде надолго; в данной ситуации это означало, что он не утвержден новым ханом в великокняжеском достоинстве. И Юрий возобновил борьбу за Новгород Великий, где у него было много сторонников. В 1314 г. он прислал туда своего подручного князя Федора Ржевского; наместники Михаила были охвачены, а новгородцы с Федором двинулись к Волге. Навстречу им выступил Дмитрий Михайлович. Войска простояли друг против друга «до замороза», после чего был заключен мир, по которому Новгород отходил к Юрию: зимой 1314–1315 гг. московский князь приехал туда «на столъ» с братом Афанасием[217].
Акция Юрия не осталась незамеченной ханом: 15 марта 1315 г. он, будучи «позванъ въ Орду», выехал из Новгорода. С Юрием отправились в Орду и его сторонники из числа новгородцев, рассчитывавшие добыть в Орде для московского князя ярлык на новгородское княжение (а может быть, и на владимирский стол). Но спор князей Узбек, как и Тохта в 1305 г., решил в пользу Михаила: Юрий был задержан в Орде, а великий князь осенью 1315 г. пришел на Русь в сопровождении крупного татарского отряда во главе с ханским послом Таитемером. 10 февраля 1316 г. у Торжка Михаил и Таитемер разбили новгородцев, возглавляемых князем Афанасием Даниловичем. Новгородцы вынуждены были выдать Федора Ржевского и принять наместников великого князя; Афанасий, приехавший к великому князю после заключения мира, был вероломно захвачен[218].
Победа Михаила казалась полной. Но в следующем, 1317 году ситуация коренным образом изменилась: Юрий женился (вторым браком) на сестре Узбека Кончаке (крестившейся при этом в православие под именем Агафьи), получил ярлык на великое княжение владимирское и двинулся на Русь с ханским послом Кавгадыем[219]. Объяснить столь резкий поворот событий только традициями ордынской политики, стремлением ханов поддерживать баланс сил между русскими князьями, вряд ли возможно. Лишение князя владимирского стола при жизни в отсутствие каких-либо признаков неподчинения с его стороны — факт почти исключительный (с ним может быть сопоставлено только отнятие Туда-Менгу великого княжения у Дмитрия Александровича в 1281 г., но тогда гнев хана могло вызвать то, что после его воцарения Дмитрий не явился в Орду почтить нового правителя, как это было принято). Вероятно, помимо опасений Узбека в связи с чрезмерным усилением Михаила, следует учитывать влияние на хана Кончаки и, возможно, новые богатые дары от враждебных Михаилу новгородцев (в 1316 г. Михаил совершил еще один поход на Новгородскую землю, но на сей раз потерпел неудачу)[220].
Юрий и Кавгадый встретились с Михаилом у Костромы. Здесь тверской князь признал переход великого княжения к Юрию и уехал в Тверь. Но, подобно тому как в 1308 г. Михаил стремился добить побежденного соперника и ходил на Москву, так и теперь Юрий не удовлетворился достигнутым. В конце 1317 г. он вместе с Кавгадыем стал разорять Тверское княжество. Михаил вынужден был оказать сопротивление. 22 декабря 1317 г. неподалеку от Твери он нанес Юрию поражение: новый великий князь бежал в Новгород, его жена и брат Борис (помирившийся к тому времени с Юрием) попали в плен. Послу Кавгадыю пришлось пойти на почетную капитуляцию и отправиться с Михаилом в Тверь вместе со своим отрядом. Тверской князь, не желая ссориться с ханом, «почтил» Кавгадыя и отпустил[221].
О полной победе Михаила речи не было: он только сумел отстоять свое Тверское княжество. Юрий вскоре выступил на Михаила вместе с новгородцами; был заключен мир, по которому князья договорились, что оба пойдут в Орду[222].
Тем временем жена Юрия Кончака-Агафья умерла в тверском плену, и появилась версия, что она была отравлена[223] (вряд ли это было так; Михаил явно не стремился создавать себе новые сложности в отношениях с Ордой: хватало и того, что ему пришлось биться с войском, в состав которого входил татарский отряд). Взбешенный этим известием, Юрий убил приехавшего к нему в Москву для дальнейших переговоров посла Михаила. В том же году Юрий и Кавгадый отправились в Орду. Прибыл туда по требованию хана и Михаил. В Орде ему были предъявлены обвинения в невыплате дани, сопротивлении ханскому послу и смерти Кончаки. 22 ноября 1318 г. Михаил Ярославич с санкции Узбека был казнен[224].
То, что Юрий Данилович выступал одним из обвинителей Михаила, несомненно. Но примечательно, что «Повесть о Михаиле Тверском», созданная в Твери в 1319–1320 гг. и изображающая Юрия в исключительно черных красках, тем не менее называет главным виновником свершившегося не его, а Кавгадыя[225]. Очевидно, Юрий не был самым активным участником трагедии. Казнь Михаила была, скорее всего, предопределена главным образом не утайкой дани (о справедливости этого обвинения данных нет), а оскорбительными для Узбека фактами смерти в тверском плену его сестры и пленения ханского посла (последнего, разумеется, не мог простить и сам Кавгадый). Юрию же может быть поставлено в вину то, что он поддерживал обвинение и не протестовал против приговора. Но реально ли было ожидать от московского князя иного? Михаил был его злейшим врагом, изменившим союзу с его отцом в 1300 г.[226], добивавшимся его свержения в 1308 г., дважды наводившим на него с братьями татарские войска (1305 г. — Таирова рать, 1315–1316 гг. — поход Михаила с Таитемером на Афанасия Даниловича и новгородцев), убившим (по убеждению Юрия) его жену. Исходя из христианской морали, Юрий, конечно, должен был простить своего врага и просить о снисхождении ему — но нравы княжеской среды до подобной высоты не поднимались. Что касается того факта, что Юрий способствовал убийству русского князя врагами Руси, то с точки зрения тогдашнего менталитета он выглядит несколько иначе, чем при взгляде из другой эпохи. Татары в начале XIV в., безусловно, считались врагами, но при этом хан Золотой Орды рассматривался как в определенной мере законный сюзерен русских князей (см. об этом подробно в гл. IV): его власть — зло, но зло, являющее собой Божью кару за грехи. А сюзерен вправе судить своих вассалов. Даже «Повесть о Михаиле Тверском» обвиняет Юрия не в сотрудничестве с «погаными» (оно было тогда в порядке вещей, герой «Повести» — Михаил — тесно сотрудничал с ордынцами все 12 лет своего великого княжения), а в том, что он, вопреки традиции, выступил против «старшего» князя, не имея законных, по старшинству, прав на великое княжение[227].
Юрий возвратился на Русь в 1319 г. Его положение, казалось бы, было очень прочным, ведь главный соперник устранен. Но старшие сыновья Михаила — Дмитрий и Александр оставались опасными врагами Юрия. В 1321 г. он двинулся походом на Тверское княжество. Тверские князья вынуждены были выплатить великому князю требуемую для передачи в Орду дань, а Дмитрий Михайлович обязался не оспаривать у Юрия великого княжения. Но дальше произошло неожиданное: вместо того чтобы отправиться навстречу ханскому послу и отдать ему собранную дань, Юрий «с серебром» ушел в Новгород. Здесь в 1322 г. он отразил нападение шведов на Корелу и осаждал (без успеха) Выборг — главный шведский опорный пункт в продвижении на восток. Тем временем Дмитрий Михайлович поспешил в Орду. Обвинение против Юрия лежало на поверхности: он не выплатил хану «выход». Узбек сначала отправил на Русь за Юрием посла Ахмыла; вместе с ним был вынужден пойти брат Юрия Иван. Ахмыл и его отряд «много зла сотворили» в Северо-Восточной Руси. Юрий, вернувшись из-под Выборга, отправился было навстречу послу, но ему устроил засаду Александр Михайлович Тверской. Обоз Юрия достался нападавшим, а сам князь бежал в Псков, откуда вернулся в Новгород. Ахмыл, таким образом, возвратился в Орду, не встретив Юрия, и тогда (осенью 1322 г.) Узбек передал великое княжение Дмитрию Михайловичу. Зимой Дмитрий приехал на Русь с послом Севенчбугой и занял владимирский стол[228].
В 1323 г. Юрий заключил Ореховецкий договор со Швецией, на века определивший границу между Новгородской землей и шведскими владениями. В 1324 г. он совершил с новгородцами успешный поход на Устюг. После этого, не возвращаясь в Новгород, Юрий по реке Каме отправился в Орду. Здесь он пробыл около года. В Орду приехали и Дмитрий и Александр Михайловичи, стремящиеся отомстить Юрию за отца и устранить соперника. Надо сказать, что в отличие от Михаила Ярославича, признавшего в 1317 г. переход великого княжения к Юрию, Юрий продолжал считать себя великим князем: именно так он поименован в Ореховецком договоре (12 августа 1323 г., когда уже давно было известно, что ярлык на великое княжение передан Дмитрию Михайловичу)[229].
Казалось бы, у Узбека имелись все основания для наказания Юрия: налицо были и невыплата дани, и неподчинение ханскому решению о лишении его великого княжения. Но Узбек медлил; возможно, его сдерживало то обстоятельство, что Юрий еще недавно был его зятем. Тогда Дмитрий Михайлович без ханской санкции («без цесарева слова») убил Юрия. Это случилось 21 ноября 1325 г., накануне седьмой годовщины гибели Михаила Тверского. Тело Юрия было привезено в Москву и захоронено в церкви св. Михаила; отпевание совершил митрополит Петр[230].
Узбек не простил Дмитрию Михайловичу самосуда, тверской князь был задержан в Орде и в сентябре 1326 г. казнен. Великое княжение владимирское хан передал, однако, брату Дмитрия Александру, а не новому московскому князю Ивану Даниловичу[231]: очевидно, неповиновение, оказанное Юрием, вызвало у хана определенное недоверие и к его брату. Час Ивана Калиты пробил только после антитатарского восстания в Твери 1327 г.
Подводя итоги, можно сказать, что Юрий Данилович оказался в тени Михаила Тверского и своего младшего брата Ивана явно незаслуженно. Выдающейся личностью он не был (ни по политическим, ни тем более по моральным качествам), но среди современников (включая Михаила и Ивана) являл собой наиболее заметную фигуру. Юрий Данилович предстает неплохим политиком и полководцем, человеком решительным и упорным в достижении цели: во многом благодаря его упорству (иногда граничившему с безрассудством), проявленному в самых неблагоприятных ситуациях, Москва сумела выйти на первенствующее место в Северо-Восточной Руси. Юрию (в отличие от Ивана Калиты) не может быть поставлено в вину пособничество татарам, и тем более неправомерно противопоставление ему в этом плане Михаила Тверского. Михаил все 12 лет своего великого княжения был верным вассалом Орды и оказал сопротивление, только попав в безвыходную ситуацию, когда альтернативой была гибель. Юрий же все эти годы, борясь с Михаилом, действовал вразрез с ордынской политикой и сделал гораздо больше, чем Михаил в 1317–1318 гг., чтобы заслужить ханскую кару. Но судьба до поры благоволила к московскому князю — эта кара проходила мимо[232]. Другое дело, что при этом Юрий (как и Михаил в 1317–1318 гг.) не выступал открыто за свержение иноземной власти — князья оказывались в конфронтации с Ордой постольку, поскольку ханы поддерживали их противников в борьбе за великое княжение. Когда же Юрию предоставился шанс получить с помощью Орды великокняжеский стол, он его использовал: собственно, иным путем, кроме ханского ярлыка, стать владимирским князем тогда было невозможно. Но уже через 4 года Юрий пошел на неподчинение хану — очевидно, он тяготился зависимостью от Орды больше, чем Михаил. Юрий сумел закрепить за Московским княжеством Можайск и Коломну. Но при нем еще не созрели условия, чтобы добиться больших успехов: не удалось удержать великое княжение, вместе с ним ушли из рук Переяславль и Нижний Новгород. Однако при Юрии Даниловиче произошло то, чего еще не было в княжение его отца: Московское княжество стало одним из двух (вместе с Тверским) сильнейших в Северо-Восточной Руси. Переход к московскому князю великого княжения владимирского создал прецедент, после которого потомки Даниила Александровича уже могли с полным основанием претендовать на первенство на Руси.
Над всей биографией Юрия Даниловича нависает тема убийства. Начало его княжения омрачено убийством пленного рязанского князя, высшее политическое достижение — убийством тверского посла Олексы Марковича и казнью самого Михаила Тверского; наконец, и сам Юрий пал жертвой убийства, и его убийца был предан смерти. Такой концентрации политических убийств, какая имела место в первые три десятилетия XIV в., история Руси прежде не знала (в 1326 г., помимо Дмитрия Михайловича Тверского, в Орде был убит и князь Александр Новосильский, а в 1327-м — Иван Ярославич Рязанский[233]). Отношение к убийству в целом и как к средству политической борьбы — вот тема, к которой более всего подводят именно факты биографии Юрия Даниловича Московского, этого поистине шекспировского характера.
§ 2.Эволюция отношения к убийству
Восьмиклассники нашего «постсоветского» времени слушали рассказ учительницы о захвате сыновьями Ярослава Мудрого в 1067 г. Всеслава Полоцкого, его заточении в «поруб», последующем освобождении восставшими киевлянами и провозглашении киевским князем. Один из учеников, очевидно, посочувствовав оказавшимся в проигрыше Ярославичам, задал вопрос, на который преподаватель (видный специалист по советскому периоду) не нашла ответа: «А почему они его не убили?» Придя на свое основное место работы, в Институт российской истории, она рассказала данный эпизод автору этих строк, и мы поиронизировали по поводу ментальных установок, воспитанных XX столетием: дескать, лучше всего убить, «нет человека — нет проблемы». Что касается ответа на поставленный вопрос, то для медиевиста он вроде бы очевиден — не убили, так как боялись греха. Но разве не соответствует истине расхожее представление о средневековье (вообще и русском в частности) как об эпохе, полной кровавых злодейских убийств и жестоких казней? Попробуем разобраться в этом, двигаясь по хронологии.
Первым зафиксированным убийством в русской истории является убийство в конце IX в. княживших в Киеве Аскольда и Дира, совершенное, по Начальному своду (кон. XI в.) — Игорем, а согласно «Повести временных лет» (нам. XII в.) — Олегом. Летописцы говорят об этом событии в сдержанной форме, вкладывая в уста убийц оправдательный аргумент: «Вы нѣста князя, ни роду княжа»[234], т. е. свершившееся оказывается как бы наказанием для Аскольда и Дира за присвоение себе княжеской власти.
Убийство киевского князя Игоря древлянами в 945 г. также подается в Начальном летописании в сдержанных тонах: опущены детали, известные из «Истории» Льва Диакона[235], зато подробно говорится о послужившем поводом для убийства стремлении князя собрать дань сверх положенного, о творимых им насилиях; осуждения убийц нет, скорее наличествует оправдание. В последующем рассказе о мести вдовы Игоря Ольги, совершившей три вероломных убийства древлян, также отсутствуют осуждающие мотивы[236]. Этот факт даже породил предположение, что данный рассказ принадлежит перу летописца-язычника[237]. Однако дело в том, что язычниками в этом, как и в двух предыдущих случаях, были герои повествования. На язычников не распространяется христианский запрет на убийство, поэтому летописцы-христиане конца XI — начала XII в. не осуждают убийц-язычников, тем более что во всех случаях их действия имели оправдание (узурпация княжеской власти, нарушение норм сбора дани, убийство мужа); жертвы также являются язычниками, поэтому летописцы не выражают сожаления по поводу их гибели.
Также сдержанно и с наличием оправдательного аргумента рассказывается (под 975 г.) об убийстве князем Олегом Святославичем Люта Свенельдича, сына воеводы киевского князя Ярополка (брата Олега): поводом послужило нарушение Лютом границ охотничьих угодий Олега. Последующий поход Ярополка на принадлежавшую Олегу Древлянскую землю и гибель последнего в бою изображены как месть Свенельда (подстрекавшего киевского князя к нападению на владения брата)[238].
Следующее по времени убийство было совершено будущим крестителем Руси Владимиром Святославичем. Владимир, подступив к Киеву, вступает в тайные переговоры с воеводой Ярополка Блудом: «Поприяи ми; аще убью брата своего, имѣти тя хочу во отца мѣсто, и многу честь возьмешь от мене». В конце концов Ярополка, явившегося по совету Блуда на встречу с Владимиром, два варяга пронзают мечами[239]. Вероломство совершенного превосходит все предшествующие случаи. Тем не менее, летопись не осуждает Владимира: главным виновником представлен Блуд, предавший своего князя, в уста же Владимира вкладывается оправдание: «Не азъ почалъ братью бити, но онъ (т. е. Ярополк. —
Иным оказывается отношение в литературе второй половины XI — начала XII в. к убийству в 1015 г. вокняжившимся в Киеве по смерти Владимира Святополком своих братьев Бориса, Глеба и Святослава. Убийца получает максимальную степень осуждения, а Борис и Глеб становятся первыми русскими святыми; во второй половине XI — начале XII в. создается целый цикл произведений, посвященных их гибели[241].
Но в том же 1015 г. имели место еще два убийства, тоже вероломных и к тому же массовых: «В Новѣгородѣ же тогда Ярославъ кормяше Варягъ много, бояся рати; и начаша Варязи насилие дѣяти на мужатых женахъ. Ркоша новгородци: „Сего мы насилья не можемъ смотрити“; и собрашася в нощь, исѣкоша Варягы в Поромонѣ дворѣ; а князю Ярославу тогда в ту нощь сущу на Ракомѣ. И се слышавъ, князь Ярославъ разгнѣвася на гражаны, и собра вои славны тысящу, и, обольстивъ ихъ, исѣче, иже бяху Варягы ти исѣклѣ» (в ПВЛ — «И разгнѣвася Ярославъ… пославъ к Новгородцемъ рече: „уже мнѣ сихъ не крѣсити“; и пазва к собѣ нарочитыѣ мужи, иже бяху иссѣкли Варягы, обльстивъ и исѣче»)[242]. Как видим, летописцы не осуждают новгородцев (они отвечали на насилия, творимые варягами), а осуждение Ярослава присутствует (в НIЛ) в очень мягкой форме: князь на другой день на вече называет свой поступок «безумием»[243]. Конечно, можно было бы объяснить это тем, что Ярослав — положительный герой повествования, которому предстоит борьба со злодеем Святополком. Но что мешало хотя бы умолчать о лицемерных словах Ярослава при приглашении новгородских мужей («уже мнѣ сихъ не крѣсити»), обличающих явно расчетливое (отнюдь не в припадке ярости-«безумия») вероломство; однако в ПВЛ эти слова сохранены. По-видимому, из рассказа о совершенном Ярославом вытекало понятное читателям без лишних пояснений оправдание: князь мстил тем, кто совершил вероломное (на варягов напали в ночи, на спящих) убийство варяжских дружинников — людей, доверившихся ему, находившихся под его правовой защитой.
В протокольном тоне, без какой-либо оценки сообщается об убийстве по приказу Ярослава в начале 20-х гг. его двоюродного дяди — бывшего новгородского посадника Константина Добрынина: «Костянтинъ же тогда бѣше в Новѣгороде, и разгнѣвася на нь Ярославъ и поточи и Ростову, на 3 лѣто повѣле убита и в Муромѣ на Оцѣ рецѣ»[244]. Но примечательно, что в ПВЛ это известие оказалось опущено, очевидно, как явно дискредитирующее князя (никакого оправдания его действиям на этот раз не обнаруживалось).
В 1069 г. свергнутый годом ранее со своего стола киевский князь Изяслав Ярославич, возвращаясь в Киев с польским войском, обещал не «губить град», но посланный им вперед его сын Мстислав «исѣче» 70 киевлян, виновных в свержении отца, «а другыя слѣпиша, другыя же без вины погуби, не испытавъ»[245]. В летописном известии содержится сдержанное осуждение действий Мстислава, во всяком случае в отношении убитых «без вины». В некрологе Изяславу под 1078 г. отводится возможный упрек покойному в связи о «иссечением» киевлян: «то не сь (Изяслав. —
Следующее по времени зафиксированное в источниках убийство приходится на 1086 г.[247] Тогда на Волыни был убит князь Ярополк Изяславич. Его убийцу Нерадца летопись именует «проклятым» и «треклятым», о жертве же говорится с сочувствием[248].
Аналогичное отношение к убийцам и жертвам наличествует в рассказах Киево-Печерского Патерика об убийствах в 90-х гг. XI в. печерских монахов: Григория — князем Ростиславом Всеволодичем, Василия и Федора — князем Мстиславом Святополчичем; обоих убийц вскоре постигает Божья кара — они гибнут на войне[249].
Во второй половине XI в. появляются факты, когда в ситуации, которая в более раннюю эпоху почти наверняка разрешилась бы убийством, такового не происходит.
В 1067 г. сыновья Ярослава Изяслав, Святослав и Всеволод вели войну с полоцким князем Всеславом Брячиславичем. Они пригласили Всеслава на переговоры, поклявшись на кресте, что не причинят ему вреда. Тем не менее, Всеслав, явившись к Ярославичам, был схвачен. Ситуация полностью аналогична той, что имела место в 978 г. во время борьбы Владимира с Ярополком. Но Всеслава не убивают, а «всего лишь» заключают в поруб в Киеве[250]. Вероломство Ярославичей очевидно, однако, в отличие от своего деда, они не идут на убийство.
Год спустя в условиях половецкого вторжения на Русь в Киеве вспыхивает восстание против Ярославичей, не сумевших организовать отпор врагу. В ходе него возникает опасность, что восставшие выпустят из поруба Всеслава и провозгласят его киевским князем (что в конце концов и произошло). Приближенные Изяслава Ярославина советуют князю: «Посли ко Всеславу, атъ призвавше лестью ко оконцю, пронзуть и мечемъ». Но и в такой ситуации киевский князь не решается совершить убийство: «и не послуша сего князѣ»[251].
В конце 1073 — начале 1074 г.[252] киевский боярин Янь Вышатич, собирая дань в Ростовской волости по поручению князя Святослава Ярославича, оказался вынужден подавлять восстание, во главе которого стояли два языческих волхва, убивавших «лучших жен» местной знати. Предводители восстания были схвачены. Янь сначала провел с ними беседу по вероисповедальному вопросу, затем повез вниз по Шексне от Белоозера до устья, подверг пыткам. Волхвы утверждали, что судить их может только князь Святослав (чьими смердами они являлись): «Нама стати пред Святославом, а ты не можешь створити ничтоже». Янь в конце концов прямо объявил, что хочет убить мятежников: «Аще ваю пущю, то зло ми будет от Бога, аще вас погублю, то мзда ми будеть». Но вместо того чтобы приказать сделать это своим дружинникам, он обратился к представителям местной знати — родственникам убитых женщин, со словами: «Мстите своих», т. е. предложил им осуществить кровную месть[253]. Янь явно не считал себя вправе убить волхвов без княжеской санкции, хотя столь видный боярин наверняка имел полномочия осуществлять судебные функции на территории, с которой он собирал дань. Но смертная казнь законом не предусмотрена, и Яню пришлось бы взять на себя грех убийства. Этого он не решается сделать, несмотря на то, что волхвы — язычники; главное, что они подданные русского князя, следовательно, христианин не может их убить[254]. В результате язычники (или, по меньшей мере, новообращенные христиане, не изжившие языческих представлений, какими были местные жители) убивают язычников, а христианин Янь не нарушает закона и не совершает греха.
В 1097 г. волынский князь Давыд Игоревич в сговоре с киевским князем Святополком Изяславичем вероломно захватывает князя Василька Ростиславича Теребовльского, заподозренного в заговоре. Ситуация повторяет события 978 и 1067 гг., и вновь, как и в 1067 г., об убийстве речь не идет: Василько подвергается ослеплению и держится в заточении[255].
Как видим, для периода со второй половины XI в., когда рассказы об убийствах принадлежат авторам-современникам событий, в них прослеживается определенное и, в общем, не несущее в себе ничего неожиданного отношение: христианин не может убивать христианина (и даже язычника, если он подданный Руси), убийство же язычником язычника — нормальное явление. Казалось бы, того же следует ожидать в повествованиях об убийствах прежних времен, но оказывается, что это не совсем так. Убийства язычниками язычников подаются действительно без осуждения (даже с оправданием), в т. ч. и в случаях, когда убийцей был человек, позже принявший христианство (Ольга, Владимир). Но с убийствами христиан христианами дело обстоит иначе: если Святополк получает крайнюю степень осуждения, то убийства, совершенные Ярославом, подаются в том же тоне, что и аналогичные деяния князей-язычников. Объяснений такого диссонанса тем, что Святополк совершил не просто убийство, а братоубийство, а жертвы Ярослава не были людьми княжеского достоинства, или тем, что Ярослав — положительный герой летописца, явно недостаточно: во второй половине XI в. осуждаются убийства не только князя, но и простых монахов, христианин не считает себя вправе убить даже мятежников-смердов, к тому же язычников (а жертвы Ярослава принадлежали к высшей знати); рассказывая о деяниях Ярослава, летописец не делает попытки затушевать очевидное вероломство князя, т. е. явно воспринимает его действия как нормальные, хотя Ярослав ведет себя как язычник.
В связи с этим следует обратить внимание на хронологическое совпадение трех вещей. В третьей четверти XI в. происходит отмена кровной мести, т. е. законодательно закрепленного права на убийство[256]. К этому же, скорее всего, периоду относится канонизация Бориса и Глеба. Наконец, именно с третьей четверти XI в. прослеживаются факты отказа от убийства у людей, в целом отнюдь не склонных к воздержанию от насилия. Все это позволяет предполагать, что именно середина — третья четверть XI столетия были в древнерусском обществе временем активного осмысления заповеди, запрещающей убийство. В сфере законодательства это проявилось в отмене кровной мести, в общественной мысли — в христианском осмыслении трагедии Бориса и Глеба. Другие же убийства той же эпохи (начала XI в.) такому осмыслению не подверглись, и о них говорится в источниках так, как они воспринимались современниками — людьми начала XI столетия; это восприятие, по-видимому, еще не отличалось от языческого.
Сложившееся ко второй половине XI в. отношение к убийству сохранялось на протяжении XII — начала XIII столетия. Что касается убиений князей, то в этот период известны три подобных случая. В 1147 г. сведенный годом ранее с киевского стола и постриженный в монахи князь Игорь Ольгович был растерзан толпой киевлян, возмущенных вестью, что родственники Игоря (черниговские князья) якобы задумали захватить и убить их князя Изяслава Мстиславича[257]; в 1174 г. владимиро-суздальский князь Андрей Боголюбский пал жертвой заговора своих приближенных[258]; в 1217 г. рязанские князья Глеб и Константин Владимировичи перебили в Исадах шестерых своих родичей[259]. Отношение современников во всех случаях было сочувственным к жертвам и осуждающим к убийцам. Об убийствах Игоря Ольговича и Андрея Боголюбского были созданы пространные повести (Повесть о убиении Андрея известна в двух редакциях), оба князя были причислены к лику святых[260]. Преступлению рязанских князей была также посвящена специальная летописная повесть[261].
Известен во второй половине XII в. случай отказа князя от убийства вопреки требованиям его сторонников; в 1177 г. Всеволод Большое Гнездо не стал убивать своих плененных племянников (как того требовали жители Владимира), а «всего лишь» ослепил их и отпустил[262].
Как бы оборотной стороной отношения к убийству было отсутствие после отмены в третьей четверти XI в. кровной мести законодательного права на него: вопреки обыденному представлению о «мрачном средневековье» в домонгольской Руси не существовало такого вида наказания за преступления, как смертная казнь[263].
Монгольское завоевание стало толчком к изменению отношения к убийству. Уже после битвы на Калке произошло событие, не имевшее аналогий в русской истории с 945 г. (т. е. с языческой эпохи): три пленных князя (в т. ч. киевский Мстислав Романович) были преданы смерти[264]. В 1238 г. был убит попавший в плен ростовский князь Василько Константинович[265]. После установления власти Орды получила распространение практика казней ханами неугодных вассалов. Были убиты Михаил Всеволодич Черниговский (1246 г.)[266], Андрей Мстиславич, еще один из князей черниговского дома[267], Роман Ольгович Рязанский (1270 г.)[268]. В Каракоруме в 1246 г. был отравлен великий князь владимирский Ярослав Всеволодич[269]. Подобная практика продолжилась в XIV столетии: были казнены Михаил Ярославич Тверской (1318 г.)[270], его сын Дмитрий и Александр Новосильский (1326 г.)[271], Федор Иванович Стародубский (1330 г.)[272], Александр Михайлович Тверской и его сын Федор (1339 г.)[273].
Следует отметить, что такого рода практика применялась монголами вовсе не только к правителям покоренных народов: скорее наоборот — на вассалов был перенесен образ действий, свойственный внутримонгольским отношениям. Здесь убийство как средство политической борьбы имело широкое распространение[274]: в 1251 г. были убиты вдова и сын великого хана Гуюка[275]; в 1291 г. Ногай убил ханов Телебугу и Алгуя[276]; хан Узбек, придя к власти в 1312 г., истребил множество своих противников[277]; его сын Джанибек, борясь за престол отца, убил двух своих братьев[278]; хан Бердибек в 1357 г. убил своего отца Джанибека[279]; хан Навруз в 1359 г. — хана Кульпу с двумя сыновьями[280], хан Хызр в 1360 г. — Навруза и ханшу Тайдулу[281]; сын Тохтамыша Керим-Берди в 1412 г. — своего брата Джелал-ад-дина[282].
На этом фоне происходит изменение отношения к убийствам «внутрирусским». С начала XIV в. становятся нередкими факты убийств в политических целях русскими князьями русских князей. В 1306 г. Юрий Данилович Московский убивает плененного шестью годами ранее его отцом Константина Рязанского[283]. В 1325 г. Дмитрий Михайлович Тверской убивает в Орде Юрия[284]. В 1339 г. рязанский князь Иван Иванович Коротопол убивает своего двоюродного брата Александра Михайловича Пронского, а Василий Пантелеймонович — своего дядю Андрея Мстиславича Козельского[285]. Очевидно, после полувека ордынской власти русские князья «освоили» убийство в качестве акта политической борьбы, средства наказания вассала сюзереном или устранения противника. Особенно примечательно, что в эту эпоху ни одно из убийств русскими князьями русских князей не получило в литературе развернутой негативной оценки.
И вновь, как и в домонгольский период, обратной стороной отношения к убийству выглядит отношение к законодательному разрешению на лишение жизни. В конце XIV в. в Псковской судной грамоте законодательно утверждается применение смертной казни к конокрадам, изменникам и поджигателям, а также к ворам, обокравшим Кремль (псковский); что же касается вора, укравшего что-то на посаде, то, будучи пойман в третий, раз, он также предается смерти[286]. По Двинской уставной грамоте (1397 г.) третья «татьба» тоже карается смертью[287]. А столетие спустя в Судебнике Ивана III 1497 г. (первом своде законов сформировавшегося к этому времени нового единого Русского государства) смертная казнь применяется уже по широкому спектру преступлений (убийство, повторная «татьба», разбой, клевета, измена, поджог)[288]. Впереди был XVI в., эпоха Ивана Грозного, действительно изобиловавшая жестокими расправами, эпоха, главным образом и способствовавшая укоренению в общественном сознании образа «мрачного средневековья», далекого от реалий собственно средневековой, в европейском смысле этого понятия, Руси (XVI в. в общеевропейском масштабе — уже Новое время).
Глава IV
§ 1.Дмитрий Донской: «царь русский» или ханский «улусник»?
Имя Дмитрия Донского в массовом сознании ассоциируется с победой на Куликовом поле, его носитель предстает великим полководцем, защитником Руси. Однако и в фактах биографии Дмитрия Ивановича, и в оценке его потомками присутствует определенная неоднозначность. Дмитрий не стал освободителем Руси от власти Орды, ликвидация зависимости произошла только почти столетие спустя после его смерти. Вслед за победой 1380 г. последовало поражение 1382 г. Восторженные оценки Дмитрия в литературных памятниках конца XIV — начала XVI в. — «Задонщине», «Слове о житии и о преставлении великого князя Дмитриа Ивановича, царя русьскаго», «Сказании о Мамаевом побоище», — прославление его как борца за христианскую веру, против «бесерменства» (мусульманства) не сопровождались созданием его церковного культа: Дмитрий был канонизован только во время празднования 1000-летая христианства на Руси (контраст особенно ярок, если вспомнить, что еще в XV в. был признан святым Федор Ростиславич Ярославский, князь, не раз лично наводивший на русские земли татарские войска, подолгу живший в Орде, женатый на родственнице ордынского хана).
Дмитрий родился 12 октября 1350 г.[289] Он был первенцем среднего сына Ивана Калиты Ивана. В момент рождения Дмитрия князем московским и великим князем владимирским был старший из Калитовичей — Семен. У него было трое сыновей, еще двое родились после появления на свет Дмитрия. Таким образом, Дмитрий в списке претендентов на московское княжение занимал лишь восьмое место после отца, младшего сына Калиты Андрея и пяти своих двоюродных братьев. Но в начале 1353 г. Москву посетило охватившее в ту пору Европу бедствие, получившее в истории название «Черная смерть», — эпидемия легочной чумы. От нее умерли великий князь Семен, его сыновья и Андрей Иванович[290]. Если бы погибли все члены московского княжеского дома, дальнейшая история Руси была бы существенно иной: Московское княжество оказалось бы выморочным, и первенствующая роль Москвы не состоялась бы. Но судьба пощадила Ивана Ивановича и его семью. А на сороковины своего отца родился Владимир, сын Андрея Ивановича (будущий сподвижник Дмитрия в ратных делах). Иван Иванович стал князем московским, а вскоре получил в Орде и ярлык на великое княжение владимирское[291]. Дмитрий же в одночасье оказался первым наследником московского престола.
Поделиться книгой: