Помоги проекту - поделись книгой:
13 ноября 1359 г. Иван Иванович скончался в возрасте 33 лет[292], и Дмитрий, которому едва исполнилось девять, стал формальным главой Московского княжества. Его воспитанием руководила мать — великая княгиня Александра, тысяцкий Василий Вельяминов и митрополит всея Руси Алексей[293]. Зимой 1359–1360 гг. Дмитрий, как и «вси князи русьскыи», отправился в Орду: поводом были как смерть великого князя владимирского, так и совпавшая с ней смена хана. Новый правитель Орды Навруз отдал ярлык на великое княжение владимирское не малолетнему московскому князю, а Андрею Константиновичу Нижегородскому. Андрей отказался от ярлыка в пользу своего младшего брата Дмитрия, князя Суздальского. Последний и занял владимирский стол[294].
Потеря великого княжения означала, что из-под власти московского князя уходит обширная территория великого княжества Владимирского (с городами Владимиром, Переяславлем, Костромой, Юрьевом-Польским, Дмитровом, Ярополчем). Одновременно галицкое княжение было передано ханом Дмитрию Борисовичу, сыну последнего дмитровского князя, а Сретенская половина Ростова, которой завладел еще Иван Калита в 1332 г., была возвращена ростовским князьям[295]. Фактически владения князей Московского дома вернулись почти к границам 1327 г. — времени до получения Иваном Калитой ярлыка на великое княжение владимирское.
Тем временем (еще до прихода Дмитрия Константиновича во Владимир) хан Навруз был убит другим претендентом на ордынский престол, Хызром. И в 1361 г. сильнейшие князья, в т. ч. Дмитрий Московский, вновь приехали в Орду. Дмитрий Иванович уехал оттуда ранее других князей (о каких-либо пожалованиях летописные известия молчат: очевидно, новый хан только подтвердил существовавшее положение) и тем самым избежал участи быть свидетелем новой вспышки ордынской междоусобицы — «замятии»: Хызр был убит, и появилось сразу несколько претендентов на престол; сильнейшими из них стали Мюрид (Мурат) и Абдулла, от имени которого действовал эмир («князь ординьскыи») Мамай, будущий противник московского князя[296].
В следующем, 1362 году Дмитрий Иванович и Дмитрий Константинович «сперлися о великом княжении», отправив каждый своих послов к Мюриду. На этот раз московское влияние взяло верх «и принесоша ярлыкъ княжение великое по отчинѣ и по дединѣ князю великому Дмитрею Ивановичи Московьскому». Суздальский князь, однако, не собирался оставлять великого княжения, видимо, надеясь на перемену ситуации в Орде. Но военное превосходство было явно на стороне Москвы — 30-летний период великого княжения Калиты и его сыновей не прошел даром. Дмитрий Константинович вынужден был удалиться в отчинный Суздаль, и в начале января 1363 г. Дмитрий Иванович въехал во Владимир. Московское правительство подстраховалось, получив ярлык и от другого хана — Абдуллы. Не исключено, что именно факт обращения Москвы к сопернику Мюрида привел к перемене настроения последнего: в 1363 г. он выдал ярлык на великое княжение Дмитрию Константиновичу. Тот занял было Владимир в отсутствие там Дмитрия Ивановича, но вновь был вынужден отступить перед военной силой и, будучи осажден в своем Суздале, признать переход великого княжения к московскому князю. Тогда же была возвращена половина Ростова и Галицкое княжество[297]. Таким образом, за три года москвичам удалось восстановить положение, существовавшее до смерти Ивана Ивановича.
В последующие годы отношения Дмитрия Ивановича с Дмитрием Константиновичем Суздальским изменились: москвичи помогли последнему отстоять Нижний Новгород от притязаний младшего брата Бориса. Дмитрий Константинович в обмен на это отказался от претензий на великое княжение владимирское, а 18 января 1367 г. его дочь Евдокия стала женой московского князя. В том же году «на Москвѣ почали ставити городъ каменъ» — белокаменные стены Кремля взамен прежних деревянных, построенных при Иване Калите[298].
В 1368 г. обострились отношения со старым соперником — Тверью. Князь Михаил Александрович, закрепившийся к этому времени на тверском столе, был приглашен в Москву на переговоры и «пойман». Но когда в Москве узнали о предстоящем приезде ордынского посла, с Михаилом было заключено «докончание», и его отпустили в Тверь[299]. По-видимому, посол шел от Мамая и его ставленника Абдуллы, т. к. в конце 1367 — начале 1368 г. они овладели ордынской столицей Сараем[300], и других реально властвующих правителей в Орде не было. В этой ситуации в Москве не хотели обострять отношений с Ордой. В том же году Дмитрий Иванович «посылал рать» на Михаила Тверского, последний бежал в Литву и инициировал поход на Москву великого князя литовского Ольгерда (женатого на его сестре Ульяне). Дмитрий слишком поздно подучил весть о продвижении литовского войска и не успел собрать достаточно сил. Сторожевой полк великого князя был разбит на реке Тростне, и в конце ноября Ольгерд подошел к Москве. Дмитрий приказал зажечь посад, а сам с двоюродным братом Владимиром Андреевичем и митрополитом Алексеем «затворися» в Кремле. Ольгерд, простояв три дня у города, взять его не смог и удалился восвояси, подвергнув разорению территорию Московского княжества[301]. Первый опыт непосредственного руководства войсками оказался для Дмитрия Ивановича неудачным. Великому князю тогда едва исполнилось 18 лет.
В 1370 г. Дмитрий нанес Литве ответный удар, послав войска в пределы недавно присоединенной Ольгердом Черниговской земли. Они овладели Калугой и Мценском[302]. Обострение в том же году отношений с Тверью привело к тому, что в августе Михаил Александрович Тверской вновь уехал в Литву. В его отсутствие ордынские послы привезли в Тверь ярлык Михаилу на тверское княжение[303]. Необходимость обновления ярлыков была связана с тем, что в 1370 г. Мамай посадил на престол нового хана — Мухаммед-Бюлека[304]. В сентябре Дмитрий повоевал тверские волости, и, узнав об этом, Михаил из Литвы отправился в Орду, «прииде к Мамаю, печалуя и жалуя, и тамо многы укоры изнесе и многы вины изложи, паче же всего въсхотѣся ему самому княжениа великаго и многы дары раздавъ и многы посулы рассуливъ княземъ ордынскымъ и рядцам (сановникам. —
Не добившись успеха с литовской помощью, Михаил Тверской в начале 1371 г. снова поехал в Орду и 10 апреля пришел в Тверь с ярлыком на великое княжение владимирское в сопровождении посла Сарыхожи. Сарыхожа послал Дмитрию Ивановичу требование приехать во Владимир «к ярлыку». На это московский князь ответил: «Къ ярлыку не еду, а въ землю на княжение на великое не пущаю (Михаила. —
Осенью 1371 г. Дмитрий вернулся из Орды «съ многими длъжникы» — ярлык стоил дорого. Михаил продолжал удерживать за собой часть территории великого княжества Владимирского, и московско-тверской конфликт продолжался. Весной 1372 г. союзные Михаилу литовские войска повоевали Переяславль. В конце мая Михаил учинил разгром Торжка (города, в котором имелись новгородская и великокняжеская половины), а в июле вместе с Ольгердом двинул на Москву. Но на этот раз Дмитрий не пропустил Ольгерда к столице. Войска сошлись у Любутска (на Оке между Калугой и Алексином), и здесь был заключен мир[309]. Текст перемирной грамоты сохранился[310]. Договор содержит примечательную черту: великое княжение именуется «очиной» Дмитрия Ивановича[311]. Великий князь литовский признавал права московского князя на Владимирское великое княжество, отказываясь от поддержки претензий своего шурина Михаила Тверского. Таким образом, впервые со времен Батыева завоевания великое княжение Владимирское было оценено как политическое образование, статус которого не зависит от воли ордынского хана.
Однако отношения Москвы с Мамаевой Ордой в 1372 г. были вполне дружественными. Послам Дмитрия удалось выкупить находившегося там сына Михаила Тверского Ивана, и его стали держать в Москве «в истоме». Князь Михаил Васильевич Кашинский, двоюродный брат Михаила Александровича, еще в 1371 г. перешедший на сторону Дмитрия, а в начале 1372 г. в условиях литовского наступления вновь подчинившийся тверскому князю, после Любутского мира приехал в Москву и оттуда отправился в Орду, очевидно, для закрепления своего независимого от Твери статуса[312].
Таким образом, Дмитрию Ивановичу в конце 60-х — начале 70-х гг. удалось с успехом выйти из сложного положения. Поначалу его наступление на тверского князя едва не привело к тяжелым последствиям: Михаил заручился поддержкой двух могущественных правителей — Ольгерда и Мамая и стал реально претендовать на великое княжение владимирское. Правда, Ольгерд и Мамай тогда напрямую не сотрудничали, а Михаил не решился прибегнуть к военной помощи татар, рассчитывая в этом отношении на литовцев. Дмитрию удалось отбить наступление Ольгерда и вновь обрести поддержку со стороны Мамая. Мир с Литвой в последующие годы сохранялся, а вот отношения с Ордой вскоре изменились.
В 1373 г. татары «отъ Мамая» напали на владения рязанского князя Олега. Дмитрий в связи с этим стоял на Оке «со всею силою», а его двоюродный брат Владимир Андреевич Серпуховский специально приехал из Новгорода[313]. Олег Иванович был в это время союзником Дмитрия. В декабре 1371 г. посланные Дмитрием московские войска под командованием воеводы Дмитрия Михайловича Волынского (племянника Ольгерда, перешедшего на московскую службу) разгромили Олега под Скорнищевом, и на рязанский стол был возведен Владимир Пронский[314]. Но вскоре Олег вернул себе власть, а в московско-литовском договоре июля 1372 г. и Олег, и Владимир выступают как союзники Дмитрия Ивановича[315].
Зимой 1373–1374 гг. произошло примирение с Михаилом Тверским: в обмен на возвращение из московского плена сына Михаил отказался от претензий на великое княжение владимирское; тогда же новый кашинский князь Василий Михайлович признал себя вассалом Твери. А в 1374 г. «князю великому Дмитрию Московьскому бышеть розмирие съ тотары и съ Мамаемъ»[316]. Москва перестала выплачивать дань — «выход». Поводом к этому послужил, по-видимому, экстраординарный денежный «запрос» со стороны Мамая[317], ставший своего рода последней каплей, подтолкнувшей к решению не соблюдать вассальных отношений с правителем, который слишком не соответствовал «нормальным», устоявшимся представлениям о сюзерене: не был ханом («царем» по русской терминологии), не контролировал всю территорию Орды (как раз в 1374 г. Мамай утратил Сарай — ее номинальную столицу), дважды передавал ярлык на великое княжение владимирское другому князю при отсутствии какой-либо вины с московской стороны.
В том же году Мамай отправил в Нижний Новгород тысячный отряд во главе с Сары-акой (Сарайкой). Очевидно, правитель рассчитывал, что нижегородский князь будет более сговорчив в отношении уплаты денег в Орду. Но Дмитрий Константинович проявил солидарность со своим зятем: татарский отряд был перебит, а Сарайка и его окружение взяты в плен[318].
В ноябре 1374 г. в Переяславле состоялся княжеский съезд, на котором оформился военный союз князей Северо-Восточной Руси во главе с Дмитрием; в числе прочего князья договорились о совместном противостоянии Мамаю[319]. Отношения с Ордой при этом, скорее всего, строились так, как это зафиксировано в следующем году в договоре Дмитрия с Михаилом Тверским: «А с татары оже будет нам миръ, по думѣ. А будет нам дати выход, по думе же, а будет не дати, по думѣ же. А пойдут на нас татарове или на тебе, битася нам и тобѣ с единого всѣмъ противу их. Или мы пойдем на них, и тобѣ с нами с одиного поити на них»[320]. С одной стороны, здесь допускается возможность мирных отношений с Ордой и уплаты выхода. С другой — это первый дошедший до нас факт договорного закрепления обязательств о совместных военных действиях против Орды, причем как оборонительных, так и наступательных.
В марте 1375 г. состоялся еще один княжеский съезд, место проведения которого неизвестно[321]. Во время него Василий, сын Дмитрия Нижегородского, решил ужесточить содержание Сарайки и его людей; татары попытались сопротивляться (у них не было отнято оружие) и были перебиты.
В ответ на избиение посольства отряды Мамая повоевали нижегородские волости — Киш и Запьянье[322].
Тем временем к Михаилу Тверскому перебежали Иван Васильевич, сын последнего московского тысяцкого Василия Вельяминова (Василий умер в 1374 г., и Дмитрий упразднил после этого должность тысяцкого — второго после князя лица в стольном городе) и Некомат Сурожанин. Михаил отправил их в Орду, и вскоре оттуда пришел посол Ачихожа с ярлыком тверскому князю на великое княжение владимирское[323]. В ответ на Тверь, двинулось невиданное по масштабам войско. Перечень участвовавших в походе князей дает возможность определить круг участников Переяславского съезда, т. е. князей, признававших верховенство Москвы. Это (помимо самого Дмитрия Ивановича и его двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского) суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович, его сын Семен и братья — Борис и Дмитрий Ноготь, ростовские князья Андрей Федорович и Василий и Александр Константиновичи, князь Иван Васильевич из смоленской ветви (правивший в Вязьме), ярославские князья Василий и Роман Васильевичи, белозерский князь Федор Романович, кашинский князь Василий Михайлович (перешедший на сторону Москвы), моложский князь Федор Михайлович, стародубский князь Андрей Федорович, князь Роман Михайлович Брянский (Брянском он тогда уже не владел, тот был в руках Ольгерда), новосильский князь Роман Семенович, оболенский князь Семен Константинович и его брат тарусский князь Иван[324]. Таким образом, сюзеренитет Дмитрия Ивановича признавали не только все княжества Северо-Восточной Руси (кроме Тверского за исключением его кашинского удела), но также князья трех верхнеокских княжеств Черниговской земли (Новосильского, Оболенского и Тарусскаго), Роман Михайлович, считавшийся великим князем черниговским, и вяземский князь.
В результате похода Михаил Тверской признал себя «молодшим братом» Дмитрия Ивановича, а великое княжение — его «отчиной»: «А вотчины ти нашие Москвы, и всего великого княженья, и Новагорода Великого, блюсти, а не обидѣти. А вотчины ти нашие Москвы, и всего великого княженья, и Новагорода Великого, под нами не искати, и до живота, и твоим дѣтем, и твоим братаничем». Он также отказался от сюзеренитета над Кашинским княжеством, взял на себя обязательство по совместным с Москвой действиям в отношении Орды (см. выше) и отказался впредь принимать ярлыки от татар на великое княжение (в обмен на обязательство Дмитрия не делать того же в отношении Твери)[325].
Ответом Мамая был удар по союзникам Москвы: в конце 1375 г. его отряды вновь повоевали Запьянье и разорили Новосиль — столицу князя Романа Семеновича. В 1376 г. великий князь «ходилъ за Оку ратию, стерегася рати тотарьское»[326].
В начале 1377 г. соединенные силы Московского и Нижегородского княжеств (московскую рать возглавлял Дмитрий Волынский, нижегородскую — сыновья Дмитрия Константиновича Василий и Иван) отправились в поход на Волжскую Болгарию (один из улусов Орды). Здесь правителями были Асан и Махмат-Салтан (остается неясным, были ли они в 1377 г. зависимы от Мамая или самостоятельны). Татарские князья вынуждены были капитулировать, выплатить контрибуцию (2000 рублей двум великим князьям и 3000 — «воеводам и ратемъ») и принять «даругу» (сборщика дани) и таможенника[327]. Волжская Болгария, таким образом, оказывалась в зависимости от Нижнего Новгорода и Москвы.
Очевидно, что в отношении ордынских «князей» великий князь московский действовал так же, как в отношении русских князей. Фактически он попытался как бы занять в отношении первых место, какое занимал правитель Орды. Тем самым великий князь ставил себя на один уровень с Мамаем, семью годами ранее приводившим Волжскую Болгарию (с помощью нижегородских войск) к покорности.
Летом того же года московско-нижегородское войско (московскую часть возглавляли воеводы, нижегородскую — Иван Дмитриевич), ожидая нападения пришедшего из Заволжья независимого от Мамая «царевича» Арабшаха (Арапши), пропустило удар татар из Мамаевой Орды и потерпело тяжелое поражение на реке Пьяне, вслед за чем ордынцы разорили Нижний Новгород. В том же году Арабшах повоевал Засурье[328].
Воодушевленный успехом, Мамай летом 1378 г. решил нанести удар непосредственно по Московскому княжеству, направив на Дмитрия Ивановича сильное войско под командованием Бегича. 11 августа на реке Воже, в пределах Рязанской земли, московско-рязанское войско нанесло Мамаевым татарам сокрушительное поражение. По-видимому, русские войска состояли только из великокняжеских и рязанских полков: в бою центром командовал сам великий князь, флангами — его окольничий Тимофей и князь Даниил Пронский. Несколько ранее, в конце июля, ордынцам вновь удалось разорить Нижний Новгород[329].
В отместку за поражение на Воже Мамай напал в том же году на Рязанскую землю. Ее столица Переяславль-Рязанский была сожжена, а князь Олег Иванович спасся, бежав за Оку[330].
12 февраля 1378 г. умер митрополит Алексей, выходец из московских бояр, поддерживавший все начинания Дмитрия. Преемником его должен был стать болгарин Киприан, еще в 1375 г. поставленный в Константинополе в митрополиты русских земель, входивших в состав Великого княжества Литовского, с тем чтобы после смерти престарелого Алексея объединить под своей юрисдикцией всю Русь. Однако Дмитрий не принял Киприана: по прибытии в Москву митрополит был арестован и выслан. Великий князь захотел поставить митрополитом своего духовника Митяя (Михаила), лишь недавно, в 1376 г., по воле Дмитрия поставленного в архимандриты кремлевского Спасского монастыря — до этого Митяй был священником. Желание Дмитрия иметь своего человека на митрополичьем престоле, грозившее разделением митрополии (епархии, находившиеся на территории Великого княжества Литовского, могли остаться под юрисдикцией Киприана), встретило оппозицию со стороны видных представителей духовенства — епископа Дионисия Суздальского, игуменов Сергия Радонежского и Феодора Симоновского. Тем не менее, летом 1379 г. Дмитрий отправил Митяя в Константинополь на поставление. Однако в пути претендент умер, и члены посольства по своей воле добились у патриарха и Священного собора поставления в митрополиты одного из сопровождавших Митяя иерархов — переяславского архимандрита Пимена[331]. Это было уже в июне 1380 г., когда близилась развязка конфликта с Мамаем.
К лету 1380 г. Мамай основательно подготовился к решающей схватке с Москвой. Не надеясь после Вожи только на собственные силы, он заключил союз с новым великим князем литовским Ягайло Ольгердовичем. Власть Мамая признал Олег Иванович Рязанский, видимо, желая избежать нового разгрома своего княжества. В то же время он предупредил Дмитрия Ивановича о выступлении Мамая[332]. Дмитрий также готовился к схватке. Зимой 1379–1380 гг., когда уже было известно о союзе Мамая с Ягайло, он направил войска на Северскую землю, входившую в состав Великого княжества Литовского. Местный князь Дмитрий Ольгердович, старший брат Ягайло, со своими боярами перешел на сторону Москвы и получил в держание Переяславль-Залесский. Еще ранее, в 1378 г., на службу к Дмитрию Ивановичу перешел самый старший из Ольгердовичей — Андрей (старшие сыновья умершего в 1377 г. грозного литовского правителя были недовольны передачей престола Ягайло — сыну Ольгерда от второго брака, с Ульяной Тверской)[333].
В начале кампании, когда Мамай с войском кочевал за Доном, а Дмитрий находился в Коломне, Мамаевы послы привезли требование платить выход, как при хане Джанибеке (сыне Узбека), «а не по своему докончанию. Христолюбивый же князь, не хотя кровопролитья, и хотѣ ему выход дата по крестьяньскои силѣ и по своему докончанию, како с ним докончалъ. Он же не въсхотѣ»[334]. Под «своим докончаньем» имелось в виду соглашение, заключенное Дмитрием с Мамаем во время личного визита в Орду в 1371 г. Но Мамай, рассчитывая на перевес в силах, не уполномочил своих послов идти на уступки.
В походе против Мамая приняли участие, по-видимому, большинство князей, ходивших в 1375 г. на Тверь. Исключение составили суздальско-нижегородские князья, чьи владения дважды подверглись разорению в предшествующие годы, князья устюжские (очевидно, не успевшие прийти из-за отдаленности своих владений), и вместо новосильского князя, озабоченного обороной своих владений от двигавшихся через них на соединение с Мамаем войск Ягайло, к Дмитрию присоединился отряд во главе с его сыном[335].
Русское войско, стремясь не допустить соединения Мамая с Ягайло, выдвинулось в верховья Дона. Впервые за время ордынской власти была взята на вооружение наступательная стратегия. Более того, 7 сентября Дмитрий принял решение перейти на правый берег Дона близ устья Непрядвы, т. е. отказаться от удобной позиции, прикрытой от противника Доном. Тем самым он вынудил Мамая вступить в бой до подхода Ягайло (который бы резко изменил соотношение сил).
8 сентября ордынские войска атаковали русские порядки. Дмитрий принял участие в первой же схватке в составе сторожевого полка. Согласно летописной повести, составленной в 10-е или 20-е гг. XV в., приближенные великого князя советовали ему не участвовать непосредственно в бою, на что Дмитрий ответил: «Да како азъ възглаголю: братьа моа, да потягнемъ вси съ единого, а самъ лице свое почну крыти и хоронитиоя назад? Не могу в томъ быти, но хощу яко же словомъ, такожде и дѣломъ напреди всѣхъ и предъ всими главу свою положити за свою братью и за вся крестьяны, да и прочыи, то видѣвше, приимоуть съ усердиемъ дръзновение».
Сторожевой полк вынужден был отступить, и Дмитрий продолжал сражаться в составе «великого» полка. Великому князю досталось множество ударов по голове и туловищу, но доспехи защитили его от ран. Ордынская конница постепенно стала теснить русское войско, однако удар засадного полка во главе с Владимиром Андреевичем Серпуховским и Дмитрием Михайловичем Боброком-Волынским решил исход сражения — после его вступления в бой главные московские силы перешли в контрнаступление, и татары обратились в бегство. Поражение Мамаевой Орды было полным, но потери с русской стороны оказались огромны. Погибли, в частности, пять князей и множество воевод[336].
Бежав с поля битвы, Мамай собрал «останочную свою силу, еще въсхотѣ ити изгономъ пакы на великаго князя Дмитрея Ивановича и на всю Русскую землю», но вынужден был выступить против воцарившегося (с помощью Тимура) в заволжской части Орды Тохтамыша. Эмиры Мамая перешли на сторону нового хана, временщик бежал и был вскоре убит[337].
Противостояние Московского великого княжества и Мамаевой Орды завершилось крахом последней. Дмитрий Донской не позволил Мамаю восстановить власть над русскими землями. Но другим, невольным результатом Куликовской победы стало нарушение существовавшего почти 20 лет неустойчивого равновесия между двумя частями Орды — западной (Мамаевой) и восточной (Заволжской): разгром Мамая способствовал объединению их под властью законного хана. Объективно более всего конкретной политической выгоды от поражения Мамая на Куликовом поле получил Тохтамыш.
В самом конце 1380 г. Тохтамыш прислал послов к Дмитрию и другим русским князьям, «повѣдая имъ свои приходъ и како въцарися, и како супротивника своего и ихъ врага Мамая победи». Зимой и весной 1381 г. русские князья, отпустив послов «съ честию и съ дары», «отъпустиша коиждо своих киличеевъ со многими дары ко царю Токтамышю»; в том числе Дмитрий Иванович «отъпустилъ въ Орду своихъ киличеевъ Толбугу да Мохшѣя къ новому царю съ дары и съ поминкы»[338]. Посылка новому, легитимному правителю («царю») «даров и поминков» означала констатацию факта восстановления в Орде «нормальной» ситуации и формальное признание Тохтамыша сюзереном. Но вопрос о выплате задолженности по дани — «выходу», накопившейся за шесть лет противостояния с Мамаем, московская сторона не собиралась поднимать («дары и поминки» — не «выход»), Дмитрий не спешил восстанавливать даннические отношения с Ордой, но в то же время не имел оснований не признать царское достоинство (и, следовательно, формальное верховенство) нового правителя Орды, к тому же только что добившего его врага. Великий князь занял выжидательную позицию.
Узнав о поставлении в митрополиты Пимена вместо умершего Митяя, Дмитрий решил примириться с Киприаном, желая сохранить влияние на западнорусские епархии (по патриаршему решению они оставались за Киприаном, и принятие Пимена означало раскол митрополии). В мае 1381 г. Киприан въехал в Москву, в то время как Пимен по возвращении на Русь был отправлен в ссылку в Чухлому[339].
Летом 1381 г. Дмитрий восстановил союзнические отношения с Олегом Рязанским: тот, подобно Михаилу Тверскому в 1373 г., признал себя «молодшим братом» Дмитрия и равным — «братом» — Владимиру Андреевичу Серпуховскому[340].
Тем же летом на Русь отправился посол Тохтамыша Акхожа с отрядом в 700 человек. Он дошел до Нижнего Новгорода «и возвратися воспять, а на Москву не дръзнулъ ити»[341]. Причиной появления посольства было, скорее всего, то, что приспело время получить «выход» за 1380 г. (в котором Тохтамыш, владея заволжской частью Орды, уже был вправе считать себя ханом). Однако в Нижнем к Акхоже поступила, по-видимому, информация, что Дмитрий Иванович не настроен выплачивать дань; посол вернулся и доложил Тохтамышу о сложившейся ситуации, после чего хан и стал готовиться к военным действиям. Его поход не был местью за поражение Мамая на Куликовом поле (хотя среди бывших Мамаевых татар, вошедших в войска Тохтамыша, такой мотив наверняка имел место), поскольку, разгромив узурпатора, Дмитрий фактически оказал (не желая того, разумеется) Тохтамышу услугу, облегчив ему приход к власти, и гневаться хану было не на что; только когда Тохтамыш понял, что воодушевленные Куликовской победой москвичи не собираются выполнять вассальные обязательства (при том, что формально великий князь признал хана сюзереном), он решил прибегнуть к военной силе, чтобы заставить Дмитрия соблюдать их.
Тохтамышу удалось обеспечить внезапность нападения. Князь Дмитрий Константинович Нижегородский, узнав о приближении хана, отправил к нему своих сыновей Василия и Семена. Олег Рязанский указал Тохтамышу броды на Оке. Дмитрий Иванович покинул Москву и отправился в Кострому. Тохтамыш взял и сжег Серпухов и подошел 23 августа 1382 г. к столице. Оборону возглавлял литовский князь Остей, внук Ольгерда (он сумел прекратить беспорядки, возникшие в Москве после отъезда великого князя). После трехдневной безуспешной осады Тохтамышу удалось обманом выманить Остея из города (ханские послы поклялись, что Тохтамыш не собирается разорять Москву, что его цель — найти Дмитрия; справедливость этих слов подтвердили находившиеся в войске хана суздальско-нижегородские князья), после чего он был убит, а татары ворвались в Москву и подвергли ее разгрому. После этого Тохтамыш распустил свои отряды по московским владениям: к Звенигороду, Волоку, Можайску, Юрьеву, Дмитрову и Переяславлю. Но взять удалось только последний. Отряд, подошедший к Волоку, был разбит находившимся там Владимиром Андреевичем Серпуховским. После этого Тохтамыш покинул Москву и двинулся восвояси, по дороге взяв Коломну. Переправившись через Оку, он разорил Рязанскую землю; Олег Рязанский бежал[342].
Мотивы поведения Дмитрия Донского, а именно оставления им столицы, вызвали противоречивые оценки в историографии: мнения колеблются от признания отъезда необходимым тактическим маневром, имеющим целью сбор войск[343], до объявления его позорным бегством[344].
Если рассматривать действия великого князя на широком историческом фоне, так сказать, «истории осад», то его поведение оказывается типичным. Известно немало случаев, когда правитель княжества в условиях неизбежного приближения осады его столицы покидал ее и пытался воздействовать на события со стороны[345]. Очевидно, существовало представление, что правитель должен по возможности избегать сидения в осаде — наиболее пассивного способа ведения военных действий[346]. Дмитрий действовал в соответствии с этими тактическими правилами. Белокаменный Московский Кремль выдержал две литовские осады, и великий князь явно рассчитывал на его неприступность (собственно, расчет был верным — штурмом татары не смогли взять город). Полагать, что Дмитрий не позаботился как следует об обороне столицы, оснований нет: князь Остей был не призван московским вечем (такую трактовку его появления можно встретить в литературе), а прислан великим князем[347].
Взятие столицы противника — несомненно победа, и Тохтамыш выиграл кампанию. Однако факт разорения Москвы не должен заслонять общую картину результатов конфликта. Тохтамыш не разгромил Дмитрия в открытом бою, не продиктовал ему условий из взятой Москвы, напротив, вынужден был быстро уйти из нее. Помимо столицы, татары взяли только Серпухов, Переяславль и Коломну. Если сравнить этот перечень со списком городов, ставших жертвами похода Едигея 1408 г. (тогда были взяты Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Нижний Новгород и Городец), окажется, что без учета взятия столицы масштабы разорения, причиненного Тохтамышем, выглядят меньшими. А события, последовавшие за уходом хана из пределов Московского великого княжества, совсем слабо напоминают ситуацию, в которой одна сторона — триумфатор, а другая — униженный и приведенный в полную покорность побежденный.
Осенью того же, 1382 года Дмитрий «посла свою рать на князя Олга Рязанского, князь же Олегъ Рязанскыи не во мнозѣ дружинѣ утече, а землю всю до остатка взяша и огнемъ пожгоша и пусту створиша, пуще ему и татарьскые рати»[348]. Но главной проблемой был Михаил Тверской: поражение Дмитрия оживляло его претензии на великое княжение владимирское, казалось бы, похороненные в 1375 г.
Опасность союза Михаила с Тохтамышем осознавалась великим князем уже в самый момент нападения хана: вряд ли случайно Владимир Андреевич находился со своими войсками не где-нибудь, а у Волока, т. е. на пути из Москвы в тверские пределы; скорее всего, его целью было препятствовать ордынско-тверским контактам. Серпуховский князь справился с этой задачей не полностью: подошедшие к Волоку татары были разбиты, но посол Михаила сумел добраться до Тохтамыша и возвратиться; после этого тверской князь выехал к хану, «ища великого княжения», но двинулся «околицею, не прямицами и не путма»[349]. Михаил, скорее всего, рассчитывал застать хана еще в русских пределах, но, будучи вынужден из опасения перед москвичами идти окольным путем, не сумел этого сделать.
Той же осенью к Дмитрию от Тохтамыша пришел посол Карач[350]. Целью этого посольства, несомненно, был вызов великого князя в Орду, естественный в сложившейся ситуации. Таким образом, Дмитрий после ухода Тохтамыша не только не поехал в Орду сам, но не отправил туда первым даже посла — фактически это означает, что великий князь продолжал считать себя в состоянии войны с Тохтамышем и ждал, когда хан сделает шаг к примирению. Не торопился Дмитрий и после приезда Карача — только весной следующего, 1383 года он отправил в Орду своего старшего сына Василия, «а съ нимъ бояръ старѣишихъ»[351].
Этот ход был политически точен. Во-первых, если бы великий князь отправился сам, его жизнь была бы в опасности — если не от хана (что, впрочем, должно было представляться вполне реальным — Михаил и Александр Тверские в 1318 и 1339 гг. были казнены за куда меньшие провинности, им и в голову не приходило воевать с «самим царем»), то от бывших Мамаевых татар, желающих отомстить за позор Вожи и Куликова поля, или находившихся в Орде людей Михаила Тверского. В случае гибели Дмитрия Московское княжество попало бы в, сложную ситуацию: его старшему сыну было 11 лет. В убийстве же Василия заинтересованных не было: для хана оно означало бы усугубление конфронтации с Дмитрием, для Мамаевых татар не имело смысла, т. к. княжич не участвовал в Куликовской битве, для тверичей означало бы навлечь на себя месть Дмитрия, от которой, как показал пример Олега Рязанского, покровительство Орды не спасет. Во-вторых, поехав в Орду лично, Дмитрий поставил бы себя вровень с Михаилом Тверским и признал бы свое полное поражение. С другой стороны, послать кого-либо рангом ниже великокняжеского сына было бы в данной ситуации чрезмерной дерзостью.
Московское посольство, по-видимому, привезло в Орду дань за 2 года правления Тохтамыша с территории собственно Московского княжества. Выплата же выхода за тот же срок с земель великого княжества Владимирского была поставлена в зависимость от ханского решения о его судьбе: в случае оставления великого княжения за Дмитрием Ивановичем он гарантировал погашение долга, а если бы Тохтамыш отдал Владимир Михаилу Тверскому, Москва считала бы себя свободной от этих обязательств — выполнять их должен был бы новый великий князь владимирский. Тохтамыш предпочел не продолжать конфронтацию с сильнейшим из русских князей и оставить великое княжение за Дмитрием: передача ярлыка Михаилу привела бы к продолжению конфликта и сделала бы весьма сомнительными шансы хана получить когда-либо сумму долга. Настаивать на уплате выхода за 1380 г. и тем более за период правления в Орде Мамая Тохтамыш не стал. Таким образом, в 1383 г. был достигнут компромисс: Тохтамыш сохранил за собой позу победителя, но Дмитрий оказался в положении достойно проигравшего. Ценой за ярлык стали «дань тяжелая» и оставление Василия в заложниках при ханском дворе[352].
После событий 1382 г. Дмитрий вновь вошел в конфликт с митрополитом Киприаном, который бежал из Москвы при приближении осады и укрылся в Твери — у врага московского князя. Дмитрий изгнал Киприана и вернул на митрополию из ссылки Пимена[353]. Но вскоре он решил возвести на митрополичий престол Дионисия Суздальского, с тем чтобы тот объединил под своей юрисдикцией восточные и западные (остававшиеся под властью Киприана) епархии. Дионисий получил от патриарха митрополичьи прерогативы, но по приезде в Киев был арестован местным князем Владимиром Ольгердовичем и умер в заточении. Митрополия осталась разделенной между Киприаном и Пименом[354].
В начале 1384 г. Дмитрий заключил новое соглашение с вернувшимся к тому времени из Орды Михаилом Тверским. Не дав последнему великого княжения владимирского, Тохтамыш тем не менее санкционировал признание независимого статуса тверского князя по отношению к московскому и возвращение под тверскую юрисдикцию Кашина (согласно договору 1375 г. отходившего под непосредственный сюзеренитет Дмитрия). Эти уступки Твери были зафиксированы в договоре[355].
Весной 1385 г. Олег Рязанский напал на Коломну. Ответный поход на Рязань войска во главе с Владимиром Андреевичем Серпуховским был безуспешен. Только в конце 1385 г. благодаря посредничеству Сергия Радонежского мир с Рязанью был восстановлен[356].
Зимой 1386–1387 гг. Дмитрий совершил поход на Новгород Великий, вызванный разорением новгородцами устюжских земель и волостей на Волге. Новгород был вынужден выплатить контрибуцию в 8000 рублей[357].
В 1386 г. Василий Дмитриевич сумел бежать из Орды в Подолию, а в январе 1388 г. вернулся в Москву. После этого великий князь почувствовал себя раскованнее в отношении Орды. В марте того же года он помог своим шурьям Василию и Семену Дмитриевичам Суздальским в конфликте с их дядей Борисом, занявшим по смерти тестя великого князя Дмитрия Константиновича (1383 г.) нижегородский стол по ярлыку Тохтамыша. Борис, сохранивший свое княжение, но вынужденный отдать племянникам часть территории Нижегородского княжества, отправился после этого к хану с жалобой (он задержался в Орде до 1391 г.)[358].
В начале 1389 г. Дмитрий урегулировал возникший было конфликт с Владимиром Андреевичем Серпуховским. В заключенном 11 марта докончании двоюродных братьев впервые говорится о возможности освобождения в будущем от власти Орды: «А оже ны Богъ избавит, ослободит от Орды, ино мнѣ два жеребья, а тебѣ треть» (речь шла о распределении доходов с Московского княжества)[359]. Вскоре великий князь тяжело заболел и 19 мая (через три дня после рождения у него сына Константина[360]) скончался на 39-м году жизни. В своем завещании, составленном за несколько дней до смерти, Дмитрий передавал великое княжение владимирское старшему сыну Василию как «отчину»[361]. Ранее такого не случалось — после смерти очередного великого князя судьба великого княжения решалась в Орде. Шаг, предпринятый Дмитрием, явно был связан с соглашением, заключенным с Тохтамышем в 1383 г.: очевидно, именно тогда хан пошел на признание Владимирского великого княжения наследственным владением московского княжеского дома. В силу этого и Василию не пришлось, подобно всем его предшественникам, лично ездить за ярлыком в Орду.
В духовную вошел также следующий примечательный пункт: «А перемѣнить Богъ Орду, дѣти мои не имуть давать выхода в Орду, и которыи сынъ мои возмет дань на своем удѣлѣ, то тому и есть»[362].
Таким образом, в 1389 г. впервые, причем сразу в двух документах, фиксировалась надежда, что при жизни нынешнего или следующего поколения отпадет необходимость уплаты дани — «выхода». Имелось в виду, скорее всего, повторение ситуации, реально имевшей место в 1374–1380 гг.: новое «неустроение» в Орде должно было повлечь прекращение платежа дани.
В исторической памяти потомков Дмитрий Донской остался прежде всего как победитель на Куликовом поле: именно Куликовская битва стала на века примером воинской доблести и вообще одним из ключевых пунктов исторического самосознания великоруссов. Но рассмотрение всей деятельности Дмитрия Ивановича приводит к заключению, что его политические достижения превосходят полководческие. Дмитрий не был столь природно одаренным воителем, как его прапрадед Александр Невский. Полководческое искусство он постигал через неудачи (показательно в этом плане, как оно возрастало в кампаниях против Ольгерда 1368, 1370 и 1372 гг.). И после блестяще проведенной кампании 1380 г. Дмитрию пришлось познать поражения (1382 и 1385 гг.). Зато как политик он неуклонно шел к своей главной цели — превращению Владимирского великого княжества из предмета вожделений князей разных ветвей в составную часть владений московской династии. Дмитрий добился признания этого Литвой, Тверью, наконец государством-сувереном — Ордой, причем в последнем случае сумев обернуть военное поражение политической победой. Первенствующее положение Москвы в северных и восточных русских землях перестало теперь жестко, напрямую зависеть от позиции Орды. С точки зрения исторической объективности первое определение Дмитрия Донского должно звучать как «политик, создавший основу государственной территории будущей России».
В изображении современниками и потомками места Дмитрия Донского среди правителей его эпохи бросается в глаза не только отмеченное в начале этой главы противоречие между прославлением этого князя как защитника Руси и отсутствием его почитания церковью как святого[363]. В «Слове о Житии» Дмитрия, написанном в конце 10-х или в 20-х гг. XV в., он многократно именуется «царем», т. е. титулом, прилагавшимся только к правителям высшего ранга, титулом, соответствующим западному «император»; само полное название этого произведения звучит: «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго». Но в летописных повестях о конфликте с Тохтамышем отъезд Дмитрия из Москвы объясняется нежеланием «поднять руку» на «самого царя» (т. е. хана) — великий князь выглядит здесь как человек, признающий свое более низкое положение по сравнению с царем. А Никоновская летопись, созданная в 20-е гг. XVI в., т. е. после полной ликвидации ордынского суверенитета, вкладывает в уста Тохтамыша (под 1384 г.) следующие слова: «А что неправда предо мною улусника моего князя Дмитреа Московского, и азъ его поустрашилъ, и онъ мнѣ служит правдою, и язъ его жалую по старинѣ во отчинѣ его»[364]. Почему один и тот же человек может расцениваться то как «царь», т. е. полностью суверенный правитель, то как «улусник» — глава зависимого политического образования? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо разобраться, что вкладывалось в средневековой Руси в понятия «царь» и «царство».
§ 2.Представления о «царе» и «царстве»
Термин «царь» (сокр. от «цѣсарь») восходит к имени Юлия Цезаря (Caesar), ставшему в Римской империи одним из титулов верховных правителей. В древнерусский язык он попал, по-видимому, из старославянской литературы[365], где мог обозначать (помимо Бога — Царя Небесного) библейских правителей, римских и византийских императоров[366]. В аналогичных значениях он встречается в древнерусских переводных (служа переводом обычно греч. βασιλεύς) и оригинальных памятниках. С конца XII в. известны случаи применения данного термина также к императору Священной Римской империи («цесарь немецкий» или «цесарь римский»)[367]. В домонгольскую эпоху преобладала форма «цѣсарь»[368].
Первый случай приложения царского титула к русскому князю относится к 1054 г. В граффито на стене киевского собора св. Софии говорится об «успении царя нашего»; речь идет о Ярославе Мудром[369]. Впоследствии в домонгольскую эпоху царями именовались тот же Ярослав, свв. Борис и Глеб, Мстислав Владимирович (сын Владимира Мономаха), его сын Изяслав и внук Роман Ростиславич; к Владимиру Мономаху, Изяславу Мстиславичу и его брату Ростиславу прилагался глагол «царствовати», в отношении правления Мстислава Владимировича и его внука Рюрика Ростиславича употреблялся термин «цесарствие», «цесарство»[370]. Можно ли на основе этих данных говорить о претензиях правителей Киевской Руси на царское достоинство, т. е. на равный статус с императорами Византии и Священной Римской империи? Скорее всего, нет. Среди русских князей, к кому прилагалась «царская» терминология, — Борис и Глеб, которые киевскими князьями не были. Как показано В.А. Водовым, применение царского титула к русским князьям носило окказиональный характер: он мог употребляться для прославления князя с использованием византийских образцов красноречия, для подчеркивания политического престижа умершего князя, в связи с главенством князя в церковных делах и с культом князя-святого[371].
Таким образом, претензий на титул «царя» в домонгольской Руси не прослеживается (в отличие от соседней с Византией Болгарии). Причина этого, очевидно, во многом связана с особенностями политической структуры Руси конца X — середины XII в. В этот период все восточнославянские земли находились под властью княжеского рода Рюриковичей: верховным правителем являлся тот, кто считался «старейшим» в роде и занимал киевский стол. Отсюда — определенная индифферентность к титулатуре: не употреблялся в это время последовательно и титул «великий князь» — он начинает применяться с конца XII в.[372], когда обособление самостоятельных княжеств и распад княжеского рода на отдельные ветви создали ситуацию, в которой потребовался особый титул для подчеркивания политического верховенства. Соответственно и термин «царь», попав на Русь как раз в период относительно безразличного отношения Рюриковичей к титулатуре, титулом не стал, а использовался как своего рода обозначение князя «высоким стилем».
Ситуация изменилась в середине XIII столетия. После похода Батыя и установления зависимости русских княжеств от монголо-татар титул «цесарь»/«царь» начинает последовательно применяться в русских источниках к их правителю. Первоначально так именуется главным образом великий хан в Каракоруме, а с 60-х гг. XIII в., после утверждения полной самостоятельности западного улуса Монгольской империи — Орды, — хан, правящий в этой последней[373]. Только силой Монгольского государства и присвоением его правителем верховной власти над Русью перенос царского титула на ордынского хана объяснить трудно: вполне могло бы подойти и тюрко-монгольское слово «хан», тем более что в первые годы ордынского владычества оно встречается в русских источниках (как обозначение великого хана)[374]. Очевидно, решающим для присвоения монгольским ханам хорошо известного на Руси титула было другое обстоятельство.
В 1204 г. столица Византии Константинополь — Царьград — был захвачен крестоносцами. На Руси это событие было расценено как «гибель царства». «И тако погыбе царство богохранимого Костянтиняграда и земля Грѣчьская въ свадѣ цесаревъ, ею же обладаютъ фрязи», — завершает свой рассказ автор «Повести о взятии Царьграда»[375]. Нет данных, чтобы Никейская империя, наследовавшая Византийской в период, когда Константинополь находился в руках латинян (1204–1261 гг.), рассматривалась на Руси как полноценный преемник последней — для русских людей «царствующим градом» был Константинополь. Именно на этот период «отсутствия царства» пришлось монголо-татарское завоевание. Перенос царского титула на правителя Орды, по-видимому, свидетельствует о том, что Орда определенным образом заполнила лакуну в мировосприятии, заняла в общественном сознании место «царства» (на момент завоевания пустующее).
Восстановление Византийской империи в 1261 г. не только не изменило положения, но скорее закрепило сложившуюся ситуацию: императоры и константинопольский патриархат вступили тогда с Ордой в союзнические отношения и тем самым как бы легитимировали положение этого государства в Восточной Европе, в т. ч. зависимость от него русских земель, подчинявшихся Константинополю в церковном отношении[376].
Таким образом, теперь на Руси стали именовать «царем» не только далекого, практически не влияющего на внутренние дела русских земель правителя, но и человека, являвшегося реальным верховным сюзереном русских князей.
С появлением татарского «царства» возникают новые черты в применении термина «царь» к русским князьям. Резко падает частота его употребления: в период середины XIII — начала XIV в. встречаются случаи именования «царями» (не отображающие, как и примеры из домонгольской эпохи, претензий на обладание царским титулом) только двух князей — Владимира Васильковича Волынского (умер в 1288 г.) и Михаила Ярославича Тверского, великого князя владимирского (умер в 1318 г.)[377]. Примечателен контекст, в котором галицкий летописец середины XIII в. прилагает термин «царь» к князю Роману Мстиславичу (умер в 1205 г.), рассказывая об унижениях, какие пришлось претерпеть его сыну Даниилу в ставке Батыя: «Данилови Романовичю, князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Кыевомъ и Володимеромъ и Галичемъ со братом си, инѣми странами, ньнѣ сѣдить на колѣну и холопомъ называеться, и дани хотять, живота не чаеть, и грозы приходять. О злая честь татарская! Его же отецъ бѣ царь в Рускои земли, иже покори Половецькую землю и воева на иные страны всѣ. Сынъ того же не прия чести»[378]. То есть Роман Мстиславич был «царем», а Даниил, несмотря на все свое могущество, им не является, т. к. он стал вассалом хана. Утверждается, таким образом, представление о царе как правителе, не имеющем над собой сюзерена, а русские князья теперь не подходят под это определение.
До второй половины XIV столетия сюзеренитет ордынского «царя» над Русью[379] не подвергался сомнению ни политическими деятелями, ни деятелями общественной мысли. Акты сопротивления татарам были связаны с междукняжескими конфликтами на Руси (князья могли оказываться в конфронтации с ханом, поддерживавшим их соперников), за этим не стояло осознанное стремление к полному уничтожению зависимости[380]. Лишь в «Повести о Михаиле Тверском» (1319–1320 гг.) можно усмотреть мысль о временном характере татарского господства над Русью, но проводится она крайне завуалировано, в виде намека, путем использования примера из истории Византии[381].
В произведениях русской письменности второй половины XIII — первой половины XIV в. почти нет уничижительных эпитетов по отношению к законным правителям Орды — «царям». При этом в литературе Северо-Восточной Руси есть всего два исключения из этого правила: в «Повести о Михаиле Тверском» хан Узбек именуется «беззаконным», «законопреступным» и «окаянным», а в тверском летописном рассказе о восстании 1327 г. и последующем ордынском походе на Тверь — «беззаконным»[382]; два первых эпитета — достаточно мягкие, всего лишь констатирующие, что хан не знает истинного Закона, т. е. не является христианским «царем».
В 60-70-е гг. XIV в. в Орде развернулась междоусобная борьба. Обычным стало положение, когда там было одновременно два «царя» (а временами и более). Самым же могущественным политиком в этом государстве сделался (впервые) человек, не принадлежащий к «царскому» роду (т. е. к династии Чингизидов) — Мамай. Ханы при нем превратились в марионеток, которых Мамай менял по своему усмотрению. На Руси такая ситуация осознавалась очень четко. Хан, от лица которого правил Мамай, мог быть пренебрежительно назван «Мамаевым царем»[383], прямо говорилось, что Мамай «у себе в Ордѣ посадилъ царя другаго»[384]. Полновластие Мамая особо подчеркнуто в следующих летописных характеристиках: «…царь ихъ не владѣяше ничимъ же, но всяко старѣишинство держаще Мамай»[385]; «Некоему убо у них худу цѣсарюющу, но все дѣющу у них князю Мамаю»[386]. Таким образом, Мамай рассматривался как узурпатор «царства» («царем» русские авторы-современники его никогда не называли). Соответственно и открытая конфронтация великого князя московского и владимирского Дмитрия Ивановича с Мамаем в 1374–1380 гг. была борьбой с незаконным правителем, а не с легитимным «царем».
Совсем по-иному отнеслись на Руси к конфликту с природным Чингизидом Тохтамышем[387]. В отличие от Мамая, одаряемого такими эпитетами, как «поганый», «безбожный», «злочестивый»[388], к Тохтамышу пейоративные характеристики не прилагались. Особенно же примечательна оценка действий Дмитрия Донского во время похода хана на Москву в 1382 г., когда великий князь покинул город, отказавшись от сражения с противником.
Наиболее раннее повествование о походе Тохтамыша (сохранившееся в Рогожском летописце и Симеоновской летописи) следующим образом объясняет поведение великого князя: «Князь же великии Дмитреи Ивановичь, то слышавъ, что сам царь идеть на него съ всею силою своею, не ста на бои противу его, ни подня рукы противу царя, но поеха въ свои градъ на Кострому»[389]. Это суждение летописца верно лишь в том смысле, что Дмитрий не стал принимать открытого генерального сражения, а не в том, что он вообще отказался от сопротивления: великий князь не поехал на поклон к хану, не пытался с ним договориться; его двоюродный брат Владимир Андреевич Серпуховский разбил татарский отряд у Волока; по словам того же летописца, Тохтамыш «въскорѣ отиде» из взятой им Москвы, «слышавъ, что князь великии на Костроме, а князь Володимеръ у Волока, поблюдашеся, чая на себе наезда»[390]. Фактически московские князья «стали на бой» и «подняли руку» против «царя». Они отказались только от встречи с ним в генеральном сражении. Как же понимать летописное объяснение действий Дмитрия Донского?
Мнение, что данная характеристика содержит обвинение великого князя в малодушии (поскольку принадлежит, возможно, сводчику, близкому к митрополиту Киприану, враждебно относившемуся к Дмитрию)[391], не представляется убедительным. Весь тон летописного рассказа о нашествии Тохтамыша — сочувственный к московским князьям. Автор с симпатией говорит о победе Владимира Андреевича, о мести Дмитрия принявшему сторону Мамая Олегу Ивановичу Рязанскому, пишет даже фактически о страхе Тохтамыша перед московскими князьями, заставившем его быстро уйти из Северо-Восточной Руси («чая на себе наезда, того ради не много дней стоявше у Москвы»); сочувственно изображено и возвращение Дмитрия и Владимира в разоренную Москву («князь великий Дмитрии Ивановичъ и брать его князь Володимеръ Андреевичь съ своими бояры въехаша въ свою отчину въ градъ Москву и видѣша градъ взять и огнемъ пожженъ, и церкви разорены, и людии мертвых бещисленое множьство лежащихъ, и о сем зѣло сжалишася, яко расплакатися има…»)[392]. Поэтому характеристику мотивов поведения Дмитрия Донского нельзя считать уничижительной. Речь может идти о том, что объяснение отказа от открытого боя нежеланием сражаться с «самим царем» было лучшим в глазах общественного мнения оправданием для князя, более предпочтительным, чем констатация несомненно имевшего место недостатка сил после тяжелых потерь в Куликовской битве. Заметим, что поход Тохтамыша был первым случаем после Батыева нашествия, когда на Северо-Восточную Русь во главе войска явился сам хан улуса Джучи; а если учесть, что Батый в современных русских известиях о его походах 1237–1241 гг. царем не называется, то это вообще первый приход на Русь «самого царя». Очевидно, что представление об ордынском хане как правителе более высокого ранга, чем великий князь владимирский, не было уничтожено победой над узурпатором-Мамаем. Попытка строить отношения с законным «царем», формально признавая его верховенство, но не соблюдая главного атрибута зависимости — выплаты дани (как это было в конце 1380–1382 г.), не удалась.
Тем не менее, к концу XIV столетия определенные изменения в отношении к ордынскому «царю» произошли. В московско-тверских договорных грамотах оборонительная война с «царем» начинает рассматриваться как само собой разумеющееся дело, стороны договариваются о совместных действиях на этот случай[393]. Но при этом такая война расценивается как действие, в котором царь вправе обвинить великого князя[394], т. е. сохраняется отношение к хану как к законному сюзерену.
Когда в период с 1395 по 1411 г. реальная власть в Орде вновь оказалась в руках нелегитимного правителя — Едигея, московские правящие круги опять, как и в 70-е гг. XIV в., уклонялись от выплаты дани (хотя и не стремились идти на обострение отношений), т. е. от соблюдения главного атрибута зависимости; причем поход Едигея на Москву в 1408 г. не привел к восстановлению ордынской власти (как иногда постулируется в литературе): отношения с Ордой оставались враждебными и в последующие годы[395]. Зато после воцарения в 1412 г. сына Тохтамыша Джелал-ад-Дина, т. е. после восстановления легитимного правления, великий князь Василий Дмитриевич отправился в Орду (чего не делал при вступлении на престол ханов-марионеток Едигея)[396].
В 1414 г. Едигей вернулся к власти в Орде, вновь возведя на престол своего ставленника[397], и сразу же после этого, зимой 1414–1415 гг., московские войска двинулись походом на Нижний Новгород. Нижний, входивший с 1392 г. в великокняжеские владения, был пожалован Едигеем в 1408 г. князьям из местной династии[398]. Джелал-ад-Дин в 1412 г. подтвердил это пожалование[399], и, пока правили Тохтамышевичи, Москва не оспаривала его. Но как только к власти вернулся узурпатор, Василий I, очевидно посчитав себя свободным от обязательств (т. к. законного сюзерена теперь не было), отправил на Нижний Новгород войска, и город был возвращен под московскую власть[400].
В конце 10-х или начале 20-х гг. XV в. было создано «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго»[401]. В нем встречаем семь случаев (факт беспрецедентный во всей предшествующей русской истории) именования великого князя «царем»[402]. Очевидно, в глазах автора «Слова» право на такое титулование давало независимое правление Дмитрия (в 1374–1380 гг.) при отсутствии реально правящего царя в Орде. У самого Дмитрия Донского такие претензии не прослеживаются, речь следует вести об осмыслении событий в конце 1-й четверти XV в. человеком, который был свидетелем еще одного периода отсутствия в Орде «нормальной ситуации», — времени правления Едигея (1396–1411, 1414–1416, 1417–1419 гг. — около 20 лет в общей сложности). В «Слове о житии» встречается и еще одно примечательное явление — «царем» именуется прародитель Дмитрия Владимир Святой[403].
После смерти Василия I в 1425 г. разгорелся спор о наследовании престола между его малолетним сыном Василием и братом Юрием Дмитриевичем. В результате посредничества митрополита Фотия Юрий отказался от своих притязаний, но на время: стороны договорились вынести спор на суд «царя»[404]. Такое решение было принято в условиях, когда в Орде шла борьба за власть между несколькими претендентами[405]. Если бы в московских правящих кругах существовало стремление покончить с зависимостью от Орды, для этого был весьма подходящий с военно-политической точки зрения момент — средств для восстановления власти силой, как у Тохтамыша и Едигея, претенденты на ханский престол тогда не имели. Но, очевидно, при великокняжеском и удельно-княжеских дворах не возникало самой мысли такого рода: царь есть царь, как бы слаб он ни был, — это сюзерен, верховенство которого надо признавать. И решение спора о великом княжении лучше всего вынести на суд сюзерена, что и было сделано 6 лет спустя, в 1431 г.[406]
Правление Василия II (1425–1462 гг.) пришлось на период, когда ордынские «замятни»-междоусобицы, в отличие от прежних времен, стали заканчиваться не временной консолидацией под властью того или иного сильного правителя, а появлением на территории Орды особых, практически независимых политических образований. В его княжение оформились Казанское и Крымское ханства, а на «основной» ордынской территории — в степях от Волги до Днепра — соперничали со второй половины 30-х гг. два хана — Кичи-Мухаммед и Сеид-Ахмет (Орда последнего распалась во второй половине 50-х гг.)[407]. Всех правителей этих осколков прежней Орды в Москве именовали «царями».
В княжение Василия II получает продолжение тенденция к признанию царского достоинства за русскими князьями домонгольской эпохи — в письме константинопольскому патриарху в 1441 г. великий князь именует «царем» Владимира Святого[408]. Кроме того, «царем» начинают именовать самого великого князя. В отличие от «Слова о житии и о преставлении» Дмитрия Донского, царский титул по отношению к великому князю московскому применяется теперь при его жизни и при наличии в Орде законного, реально правящего царя (после смерти Кичи-Мухаммеда в конце 50-х гг. правителем Большой Орды — главного наследника единой ордынской державы — стал его сын Махмуд[409]).
Ранее всего царский титул прилагается к Василию II в начале 40-х гг. Симеоном Суздальцем в первой редакции его «Повести о Флорентийском соборе» («белый царь всея Руси»)[410] и Пахомием Сербом в третьей редакции «Жития Сергия Радонежского» («великодержавный царь русский», «благоразумный царь»)[411], в обоих случаях при изложении конфликта великого князя с митрополитом Исидором по поводу решений Флорентийского собора в конце 30-х гг. Применение царской титулатуры в этих произведениях связано с ролью Василия Васильевича как защитника православия в ситуации, когда «греческий царь» — император Византии согласился на унию с католической церковью, подразумевающую главенство папы римского. В начале 60-х гг. царский титул по отношению к Василию II неоднократно употребляется в «Слове избраном от святых писаний, еже на латыню», также посвященном Флорентийскому собору и его последствиям[412]. Но тогда же, в 1461 г., митрополит Иона в послании в Псков упоминает Василия как «великого господаря, царя рускаго» уже вне связи с этими событиями[413].
Очевидно, в середине XV в. делаются первые шаги на пути становления идеи о переходе к московским великим князьям царского достоинства от византийских императоров. Разумеется, более сильным, чем согласие «греческого царя» на унию, стимулом здесь стало взятие Константинополя турками в 1453 г., обозначавшее гибель христианского православного «царства».
Если после падения Константинополя в 1204 г. возникли Никейская и Трапезундская империи, продолжали существовать такие независимые православные государства, как Болгария и Сербия, ряд крупных русских княжеств, то после 1453 г. единственным православным государством, представлявшим реальную силу, было Московское великое княжество. Оно имело, таким образом, все основания наследовать место Византии в мире, т. е. стать «царством». Формированию представления о «царском» характере власти великого князя московского могло способствовать и установление тогда же автокефалии русской церкви[414]. При поставлении митрополита теперь все решала воля великого князя, санкция константинопольского патриарха не требовалась: а верховенство в церковных делах считалось прерогативой только одного светского правителя — императора, «царя».
Но царь не может подчиняться другому царю, он должен быть полностью суверенным правителем. Идея о царском достоинстве московского великого князя неизбежно должна была прийти в противоречие с продолжавшимся признанием верховенства хана Орды.
В 1472 г. хан Большой Орды Ахмат (отнявший власть у своего брата Махмуда) попытался совершить поход на Москву, но был вынужден отступить от Оки у Алексина, встретив сопротивление войск великого князя Ивана III[415]. В великокняжеском летописании говорится о страхе «самого царя» при виде русских войск[416]. В летописных памятниках, созданных в первой половине 70-х гг., появляются уничижительные эпитеты по отношению к Махмуду и Ахмату[417]; тогда же начинают активно прилагаться такого рода определения к основателю Орды Батыю (в виде вставок в рассказы о взятии Киева в 1240 г. и о убиении в Орде Михаила Черниговского в 1246 г.[418], а в особо концентрированном виде — в созданной в 70-е гг. Пахомием Сербом «Повести о убиении Батыя»[419]). К 1472 г. относится создание Жития Ионы, архиепископа новгородского, в котором настойчиво повторяется убеждение, что в правление Ивана III произойдет «освобождение» от «мучительства ординьских царей» (об этом, согласно Житию, пророчествовал умерший в ноябре 1470 г. Иона Василию II и самому Ивану III в начале его правления)[420]. Одновременно о этими явлениями в общественной мысли имело место фактическое непризнание Иваном III власти хана (хотя Ахмат был законным правителем Орды)[421].
В 1480 г. состоялся второй неудачный поход Ахмата на Москву, после которого Большая Орда больше не претендовала на сюзеренитет. В написанном во время т. н. «стояния на Угре» послании архиепископа Вассиана Ивану III (имевшем целью подвигнуть великого князя на решительные действия) содержится ряд примечательных моментов.
Во-первых, Вассиан неоднократно именует Ивана III «царем», а его державу «царством»: термин «царь» и производные от него употреблены в послании по отношению к великому князю 10 раз[422] — такого не удостаивался прежде никто из русских князей. Употребление подобной терминологии было призвано подчеркнуть суверенность власти Ивана III и независимость возглавляемого им государства. Во-вторых, Вассиан следующим образом рассуждает по поводу права Ивана III на сопротивление хану: «Аще ли еще любопришася и глаголеши, яко: „Под клятвою есмы от прародителей, еже не поднимати рукы противу царя, то како аз могу клятву разорити и съпротив царя стати“, — послушай убо, боголюбивый царю, аще клятва по нужи бывает, прощати о таковых и разрѣшати нам повелѣно есть, иже прощаем, и разрешаем, и благословляем, яко же святѣйший митрополит, тако же и мы, и весь боголюбивый събор, — не яко на царя, но яко на разбойника, и хищника, и богоборца. Тѣм же луче бѣ солгавшу живот получити, нежели истинствовавшу погибнути, еже есть пущати тѣх в землю на разрушение и потребление всему христьанству и святых церквей запустѣние и осквернение. И не подобитися окаанному оному Ироду, иже не хотѣ клятвы преступите и погибе. И се убо который пророк пророчествова, или апостол который, или святитель, научи сему богостудному и скверному самому называющуюся царю повиноватися тебе, великому Русских стран христьанскому царю! Но точию нашего ради согрешению и неисправления к Богу, паче же отчаанию, и еже не уповати на Бога, попусти Богъ на преже тебе прародителей твоих и на всю землю нашю окааного Батыа, иже пришед разбойнически и поплѣни всю землю нашу и поработи, и воцарися над нами, а не царь сый, ни от рода царьска»[423].
По мнению Ю.Г. Алексеева, приписывание Вассианом Ивану III нежелания «поднимать руку против царя» (кстати, здесь у Вассиана дословное повторение летописного объяснения отказа Дмитрия Донского от открытого боя с Тохтамышем) является чисто литературным приемом, не имеющим реальной почвы[424]. Но вряд ли в послании, непосредственно обращенном к великому князю, Вассиан мог бы приписывать ему мысли, которые никогда не посещали и не могли посетить его адресата. «Комплекс царя», психологический барьер, из-за которого было сложно заставить себя вести активные военные действия против «главного» татарского хана, в течение более чем двух столетий считавшегося правителем более высокого ранга, чем кто-либо из русских князей, продолжал существовать[425]. Вассиан опровергает не вымышленный им, а реальный аргумент, который, скорее всего, высказывался напрямую группировкой «примиренцев», советующих Ивану, по словам Вассиана, «не противитися сопостатом, но отступите»[426]. Чтобы опровергнуть этот аргумент, духовник великого князя осуществляет резкий разрыв с традицией, признающей легитимность власти татарских ханов. Он объявляет Ахмата самозваным царем («сему богостудному и скверному самому называющуся царю»), но не потому, что он является (подобно Мамаю) узурпатором (ханское происхождение Ахмата сомнений не вызывало), а потому, что и сам Батый, завоевавший Русь, не был царем, и не был царским род, к которому он принадлежал, т. е. род Чингисхана. Таким образом, чтобы подвигнуть Ивана III на активные действия, Вассиан не только объявляет его равным татарскому царю, но отказывает в царском достоинстве всем Чингизидам[427], т. е. объявляет нелегитимными все 240 лет их сюзеренитета над Русью[428].
После ликвидации зависимости от Орды царский титул стал все чаще применяться к московским великим князьям, но официальное венчание московского правителя на царство произошло спустя более чем полвека, т. е. обретение независимости было далеко не последним шагом для формирования представлений о царском достоинстве московских князей.
В дипломатических документах вплоть до Ивана IV отображалось представление о крымском хане (после ликвидации Большой Орды в 1502 г. оставшемся главным наследником былой ордынской державы) как правителе более высокого ранга, чем великий князь московский[429]. Более того, в массовом сознании царское достоинство Ивана IV связывалось, по-видимому, не столько с венчанием 1547 г., сколько с покорением в 1552 г. Казанского ханства («царства»)[430]. В этом отобразилось распространенное в средневековой литературе представление, что можно стать царем в результате завоевания «царства»[431].
В закреплении за московскими великими князьями титула «царь» обычно видят синтез двух традиций: в семиотическом плане российский царь наследует византийскому императору, в территориально-политическом — хану Золотой Орды[432]. Однако ведущую роль в обосновании легитимности царского титула у московского великого князя сыграло все-таки, по-видимому, утвердившееся к началу XVI в. представление о том, что царским достоинством обладали еще правители Киевской Руси. При этом прослеживающаяся с начала XV в. тенденция к признанию «царем» крестителя Руси Владимира Святославича[433] сменилась иной концепцией. В сложившемся в начале XVI в. «Сказании о князьях владимирских», во-первых, проводится мысль о происхождении Рюриковичей от «сродника» римского императора («царя») Августа[434], во-вторых, утверждается, что Владимир Мономах получил от византийского императора царские регалии и «наречеся… царь Великиа Русия»; этими регалиями венчаются его потомки — великие князья владимирские и московские (вплоть до нынешнего правителя Василия III)[435]. Легенда о получении Владимиром Мономахом царских инсигний вошла затем в чин венчания русских царей[436]. Складываются и закрепляются, следовательно, представления о царском происхождении московских князей и о наследовании царского достоинства и титула из Византии в глубокой древности. А это означает, что «русское царство» древнее «татарского царства»: русские князья оказываются потомками древнеримских императоров, еще в домонгольскую эпоху они обладали царским титулом и теперь как бы возвращают его себе после долгого владычества «нечестивого» царя. В апелляции к царскому происхождению и древности царского достоинства у русских князей можно усмотреть стремление доказать, что «российское царство» стоит выше татарских «царств» (включая уже несуществующую Золотую Орду). Эти представления как бы заменяли не получившую поддержки идею Вассиана, согласно которой более высокий статус московского великого князя был обусловлен самозванчеством Чингизидов: если Вассиан поднимал статус московского правителя путем принижения статуса ордынских ханов, то идеологи конца XV — начала XVI в. достигали того же, не затрагивая «царского» достоинства Чингизидов.
Таким образом, эволюция представлений о «царе» и «царстве» в средневековой Руси демонстрирует взаимовлияние политических реалий и ментальных установок: изменения политической ситуации влекли за собой перемены в смысловом содержании и сфере применения царского титула, а формировавшиеся но отношению к последнему установки влияли на поведение людей в складывавшихся новых политических обстоятельствах.
В развитии представлений о царе и царстве до официального принятия царского титула московскими великими князьями можно выделить три этапа. В домонгольскую эпоху термин «царь» воспринимался как титул «чужого» правителя, а спорадическое применение его к русским князьям не содержало в себе претензий на обладание царским титулом, а следовательно, и на то, чтобы Русь считать «царством» (т. е. империей). В эпоху ордынского ига «царем» именовался верховный сюзерен русских земель. Поскольку теперь обладатель царского титула оказывал реальное воздействие на жизнь Руси, индифферентность по отношению к этому титулу сошла на нет. Утвердилось представление о царе как полностью суверенном правителе; следовательно, стремление к независимости подразумевало теперь стремление к царскому титулу, и, наоборот, претензии на царский титул подразумевали стремление быть независимым правителем. Такие претензии начинают проявляться у московских великих князей с середины XV в.[437], и только после этого возникает осознанное стремление к ликвидации зависимости от ордынского хана. Царское достоинство стало рассматриваться как полученное из Византии, но не после крушения империи, а в эпоху ее былого могущества. В политическом аспекте утверждение царского титула было связано в первую очередь с противостоянием Орде и ее наследникам, причем следует говорить не столько о наследовании власти ордынского царя, сколько о стремлении поставить власть московского князя выше его власти. Это достигалось путем присвоения титула, равноценного титулу правителя Орды, с одновременным обоснованием большей древности царского достоинства русских князей и их родственной связи с императорами Древнего Рима.
Заключение
Каждая из личностей, которым посвящены первые очерки четырех вошедших в книгу глав, является в какой-то мере знаковой фигурой своей эпохи. Игорь Святославич, не будучи выдающимся политическим деятелем, волею судьбы оказался в центре событий, которые произвели необычайно сильное впечатление на современников, были расценены как ярчайшее проявление воли Господа. Позднее это их значение было забыто, и уже в Новое время Игорь стал широко известной исторической личностью по другой причине — как герой произведения, признанного литературным шедевром. Александр Невский являлся выдающимся полководцем и политиком. Но историческая ситуация складывалась так, что его успехи носили локальный характер — приостановка агрессии со стороны Швеции и Ордена на Северо-Запад Руси, установление сюзеренитета великого князя владимирского над Новгородом. Остановить территориальное дробление в масштабе всей Руси, восстановить ее независимость Александр был не в силах. Однако в глазах потомков он приобрел образ героя-заступника Русской земли. И это было верно в том смысле, что Александр оказался последним, кто, в глазах его современников, «трудился за всю Русскую землю» — после него на сто с лишним лет наступила эпоха, для которой свойственно отсутствие «общерусского» патриотизма. Юрий Данилович в неравной борьбе сумел отстоять и упрочить позиции Московского княжества. В то же время его деятельность, судьба и эпоха в концентрированном виде знаменуют собой ожесточение нравов русского общества, то ожесточение, которое имело долгосрочные, не изжитые до сих пор, последствия. Дмитрий Донской достиг огромных политических успехов, именно его следует считать одним из двух (вместе с Иваном III) главных созидателей Московского (Российского) государства. Объективно самым весомым достижением Дмитрия было объединение Московского и великого Владимирского княжеств, закрепление последнего за московским домом. Но в глазах потомков Дмитрий Иванович остался в первую очередь победителем Орды на Куликовом поле. Эта победа не привела к независимости (и такой цели Дмитрий вообще не имел), но способствовала вызреванию идеи освобождения у последующих поколений и привела к возрождению «общерусских» патриотических представлений.
«Всего еси испольнена земля Руськая!» — восклицал в 1238 г., во время Батыева нашествия, неизвестный автор. Только ли описанные выше «красоты» Русской земли — от «озер многих» до «князей грозных, бояр честных, вельмож многих» — имел он в виду? Ведь его произведение называлось «Слово о погибели Русской земли», а дошедший до нас отрывок заканчивается словами о «болезни христианам»… Выше очерчены только отдельные стороны ментальности людей русского средневековья, но даже этого достаточно, чтобы ощутить, сколь многогранным и противоречивым было их мировосприятие. Изучение его сулит еще много открытий.
Список сокращений
ВИ — Вопросы истории.
Поделиться книгой: