Помоги проекту - поделись книгой:
Антон Анатольевич Горский
«Всего еси исполнена земля Русская…»
Личности и ментальность русского средневековья
Введение
Сведения, содержащиеся в источниках по истории русского средневековья, касаются в основном
Предлагаемая книга являет собой очерки, в каждом из которых соединены история одной яркой фигуры и проблема истории менталитета, которая вытекает из биографии этой личности. Двое из четырех представленных лиц — это, можно сказать, наиболее знаменитые русские князья: Александр Невский и Дмитрий Донской. В очерках о них акцент делается на некоторых спорных или малоисследованных эпизодах биографий. Третий персонаж — князь Игорь Святославич — знаменит, скорее, не своими деяниями, а их отображением в литературе. Четвертый — московский князь Юрий Данилович — может показаться неожиданным в этом ряду, т. к. обычно рассматривается как не очень значительная и, более того, отрицательная фигура в отечественной истории.
Все персонажи отстоят друг от друга на два поколения, представляя соответственно 9-е (Игорь), 11-е (Александр), 13-е (Юрий) и 15-е (Дмитрий) колена от основателя древнерусской княжеской династии Рюрика.
Глава I
§ 1.Игорь Святославич — «неизвестный князь», совершивший «темный поход»?
Из князей средневековой Руси по известности у современных россиян с Игорем Святославичем могут сравниться, наверное, только Александр Невский и Дмитрий Донской. Но если последние знамениты своими военными победами, то Игорь Святославич обязан славой поражению: его неудачный поход на половцев в 1185 г., завершившийся гибелью всего войска и пленением самого князя, послужил сюжетом выдающегося памятника русской средневековой литературы — «Слова о полку Игореве». «Слово» получило широкую популярность в XIX–XX вв., на основе его сюжета А.П. Бородиным была создана знаменитая опера «Князь Игорь», и, вероятно, у многих Игорь Святославич ассоциируется в первую очередь именно со сценическим образом. Среди же тех, кто изучал (профессионально или в качестве любителя) «Слово о полку Игореве» и его эпоху, личность Игоря оценивается по-разному, иногда диаметрально противоположно. Так, распространена точка зрения об Игоре Святославиче как о незначительном князе, при этом многие авторы отрицательно оценивают его моральные качества, ссылаясь на то, что поход 1185 г. был сепаратным действием, следствием которого стал половецкий набег на Русь. Но встречается и мнение об Игоре как выдающемся деятеле своей эпохи (при этом иногда ему даже приписывают авторство «Слова о полку Игореве»)[2].
Игорь Святославич родился 3 апреля 1131 г.[3] Его отец, Святослав Ольгович, был третьим сыном черниговского князя Олега Святославича. Первым браком Святослав был женат (с 1108 г.) на дочери половецкого хана Аепы[4]. Но встречающееся в популярной литературе «сенсационное» сообщение, что Игорь был на 3/4 половцем, т. к. половчанками были как его бабка по отцу (это соответствует действительности), так и мать, неверно. В 1136 г. Святослав Ольгович женился вторично. Это случилось в Новгороде, куда он в том же году пришел на княжение. Невестой Святослава стала новгородка некняжеского происхождения. Такой мезальянс казался столь неприемлемым, что новгородский архиепископ Нифонт не только сам не участвовал в венчании, но и запретил это делать подчиненным ему священникам: обряд совершали «свои попы» Святослава[5]. Вторая жена и стала матерью всех трех сыновей князя. Первенцем был Олег, вторым Игорь, третьим — Всеволод. Первый сын Святослава Ольговича получил имя своего деда, третий — имя старшего брата Святослава, Всеволода Ольговича, бывшего киевским князем в 1139–1146 гг. Средний же сын был назван в честь другого брата Святослава — Игоря Ольговича, занявшего после смерти Всеволода киевский стол, но затем свергнутого, а позже (1147 г.) убитого киевлянами. В крещении Игорь получил имя Георгий — в честь св. Георгия, чья память отмечалась вскоре после его рождения (23 апреля).
Святослав Ольгович в 1157 г. стал черниговским князем и прокняжил в Чернигове до своей смерти. Она произошла, когда Игорю шел тринадцатый год, — в начале 1164 г. Вдова Святослава предприняла попытку возвести на черниговский стол своего старшего сына Олега, но сделать это не удалось — черниговским князем стал старший двоюродный брат Святославичей — сын Всеволода Ольговича Святослав. Олегу пришлось довольствоваться вторым по значению в Черниговской земле княжением в Новгороде-Северском[6].
Впервые в качестве самостоятельного князя Игорь Святославич упоминается в 18-летнем возрасте в связи с событиями 1169 г., когда он в числе многих других князей принял участие в организованном владимиро-суздальским князем Андреем Юрьевичем Боголюбским походе на Киев, против князя Мстислава Изяславича[7]. Где княжил Игорь в это время — источники не сообщают; судя по тому, что позже, когда он стал новгород-северским князем, его младший брат Всеволод являлся князем трубчевским и курским, можно полагать, что при жизни Олега Святославича Игорь владел именно этими городами.
В 1169 или 1170 г. Игорь женился. Его супругой стала дочь галицкого князя Ярослава Владимировича (Ярослав Осмомысл «Слова о полку Игореве»). Имя ее неизвестно: часто встречающееся в литературе утверждение, что Ярославну звали Ефросиньей, — не более чем гипотеза, причем покоящаяся на довольно шатких основаниях[8].
Мнение, что Ярославна была второй женой Игоря, юной девушкой, вышедшей за него в 1184 г., безосновательно[9]. Знаменитый «Плач Ярославны» из «Слова о полку Игореве» вложен его автором в уста женщины, которой в 1185 г. было примерно 30 с небольшим лет, матери пятерых сыновей. Старшим из них был Владимир, родившийся 8 октября 1170 г. Имена остальных — Роман, Олег, Святослав и Ростислав[10].
Летом 1171 г. Игорь отправился в поход на половцев за реку Ворсклу. Здесь он узнал, что половецкие ханы Кобяк и Кончак двигаются к Переяславлю. Игорь неожиданно напал на них, и в результате короткого сражения половцы бежали, бросив весь захваченный ранее «полон». После этого Игорь приехал в Киев на празднование дня свв. Бориса и Глеба. Киевский князь Роман Ростиславич и его братья Рюрик и Мстислав приветствовали молодого князя как победителя. Игорь вручил Ростиславичам дары из захваченных трофеев[11].
Здесь необходимо сделать отступление. В некоторых работах о «Слове» можно встретить утверждение, что князья Ольговичи (потомки Олега Святославича Черниговского, к которым принадлежал Игорь) были традиционно союзниками половцев, и на этом фоне поход Игоря 1185 г. выглядит исключением. Такое представление не соответствует действительности. Половцы не были каким-то единым целым: они делились на множество родоплеменных объединений[12]. У каждой из русских княжеских Ветвей, имевших контакты с половцами, в т. ч. и у Ольговичей, были в степи и противники, и союзники. При этом и союзнические, и враждебные отношения русских князей с половецкими ханами далеко не всегда были постоянными: вчерашний союзник нередко становился врагом, и наоборот. Такие отношения между владетельными соседями были типичны для средневековья (отношения русских князей с половцами здесь мало чем отличались от отношений русских князей между собой). Для Игоря, как видим, поход 1185 г. был вовсе не первым столкновением с половцами. Возможно, и поход 1171 г. не был первым фактом такого рода: в 1167 г. старший брат Игоря Олег напал на владения хана Гзы и захватил в плен его жену и детей[13]; не исключено, что 16-летний Игорь принимал участие в этом походе.
В 1173 г. Игорь вместе с другими Ольговичами участвовал в походе против Ростиславичей, организованном Андреем Боголюбским. Вместе с младшим братом Андрея Всеволодом (будущим владимиро-суздальским князем Всеволодом Большое Гнездо) он в течение девяти недель безуспешно осаждал город Вышгород под Киевом[14]. Два года спустя Игорь участвовал в еще одной междоусобной войне, на этот раз внутри Черниговской земли, — в конфликте своего старшего брата Олега с черниговским князем Святославом Всеволодичем[15].
В начале 1180 г. Олег Святославич умер, и Игорь стал новгород-северским князем[16]. В следующем году он принял участие в большой междоусобной войне между Ольговичами и Ростиславичами; главным предметом спора было киевское княжение.
Игорь вместе с братом Святослава Всеволодича Черниговского Ярославом и отрядом половцев двинулись к Друцку — городу в Полоцкой земле. Здесь Ольговичи столкнулись со смоленским князем Давыдом Ростиславичем. После того как к месту событий прибыл Святослав, находившийся тогда в Новгороде Великом, Давыд вынужден был отступить к Смоленску. Затем Святослав двинулся вниз по Днепру к Киеву. Тем временем к Игорю присоединились новые союзные половецкие силы — во главе с его старыми знакомыми Кончаком и Кобяком. У Вышгорода Игорь и половцы соединились со Святославом, и, узнав об этом, киевский князь Рюрик Ростиславич покинул столицу и отъехал в Белгород. Ольговичи вошли в Киев, и стороны начали готовиться к решающей схватке. Святослав выставил в качестве авангарда половцев, которые попросили у него, чтобы он отпустил с ними Игоря. Очевидно, в глазах Кончака и Кобяка, десять лет назад потерпевших от Игоря поражение, полководческие способности Новгород-северского князя оценивались достаточно высоко. Вскоре Игорев полк и половцы были атакованы противником и в результате битвы, проходившей с переменным успехом, потерпели поражение; в бою погиб брат Кончака, попали в плен два его сына, а Игорь вместе с Кончаком бежали по Днепру к Чернигову в одной ладье. Поражение Ольговичей не было, однако, полным: войска Святослава и Ярослава Всеволодичей не принимали участия в сражении. По мирному договору Святослав вновь стал киевским князем, а Рюрик Ростиславич взял себе остальную территорию Киевского княжества[17]. Очевидно, именно в это время, когда Игорь и Кончак действовали в качестве союзников, они договорились о будущем браке старшего сына Игоря Владимира с дочерью Кончака.
Весной 1184 г. Святослав Киевский поставил Игоря во главе войска, двинувшегося в поход на половцев. Переяславский князь Владимир Глебович попросил у Игоря разрешения идти «напереди», но Игорь отказал ему. Тогда Владимир вернулся и совершил нападение на владения Игоря. Игорь же, отправив часть войска назад, продолжил поход. Половцы, настигнутые у реки Хирии, частью успели бежать, частью были захвачены или утонули в реке[18]. На обратном пути Игорь в отместку за действия Владимира Глебовича разорил город Глебов в Переяславском княжестве[19]. В том же году Святослав Всеволодич и Рюрик Ростиславич организовали крупный поход в степь против хана Кобяка. Близ устья реки Орели, левого притока Днепра, была одержана решительная победа. Много половецких предводителей, в т. ч. сам Кобяк, попали в плен. Игорь и родной брат Святослава Ярослав Всеволодич, ставший после перехода Святослава в Киев князем черниговским, в этом походе не участвовали, сославшись на то, что им придется слишком удалиться от своих владений. Игорь тем же летом совершил небольшой сепаратный поход на пограничные с его княжеством половецкие кочевья на реке Мерл, разбил половецкий отряд численностью 400 воинов и захватил добычу. В начале 1185 г. в поход на Русь выступил Кончак. Его войска дошли до реки Хорола, притока Псла, и были отброшены 1 марта соединенными силами южнорусских князей. В апреле 1185 г. небольшой успешный поход в степь совершил воевода Святослава Роман Нездилович[20]. Игорь не принимал участия в отражении нападения Кончака: согласно летописи, ему помешали присоединиться к Святославу и Рюрику опоздание вести из Киева о сборе войск и сложные погодные условия[21]. После этого Игорь принял решение организовать собственный поход в степь. Он выступил из Новгорода-Северского 23 апреля 1185 г., во вторник, в день св. Георгия, своего небесного покровителя. В поход с Игорем пошли все его вассалы: брат Всеволод (княживший в Трубчевске), племянник («сыновец») Святослав (князь рыльский, сын покойного старшего брата Игоря) и старший сын, 14-летний Владимир (бывший тогда князем путивльским). Ярослав Всеволодич Черниговский выделил в помощь Игорю отряд ковуев (живших на Руси потомков тюркских племен, принявших русское подданство) во главе с Ольстином Олексичем[22]. Войско состояло, таким образом, из пяти полков, при этом были задействованы практически все воинские силы Новгород-Северского княжества. Акцию, организованную Игорем, можно оценить как поход среднего масштаба: с одной стороны, он не был мелким набегом, с другой — уступал крупным военным предприятиям, таким как поход на Кобяка 1184 г.
Относительно географии похода Игоря среди исследователей нет единого мнения. Можно считать установленным, что поход не носил характера дальней военной экспедиции, направленной в низовье Дона или на захват Тмуторокани, некогда принадлежавшей деду Игоря (хотя время от времени такие предположения продолжают встречаться в литературе). В настоящее время место битвы Игоря с половцами локализуют обычно вблизи среднего течения Северского Донца[23].
1 мая 1185 г. войско Игоря при переправе через Донец в верхнем течении стало свидетелем солнечного затмения: «Солнце стояще яко месяць»[24]. Затмение в те времена обычно считалось дурным предзнаменованием. Согласно рассказу Ипатьевской летописи, Игорь обратился к дружине: «Видите ли, что есть знамение се?» Игоревы бояре ответили князю: «Княже! Се есть не на добро знамение се». Тогда Игорь оказал: «Братья и дружино! Таины Божия никто же не вѣсть, а знамению творѣць Богъ и всему миру своему; а намъ что створить Богъ, или на добро, или на наше зло, а то же намъ видити»[25]. Автор «Слова о полку Игореве» вкладывает в уста Игоря при виде затмения следующие слова: «Братие и дружино! Луце жъ бы потяту бьгги, неже полонену быти; а всядемъ братие, на свои бръзыя комони, да позримъ синего Дону… Хощу бо… копие приломити конець поля Половецкого, съ вами, русици, хощу главу свою приложити, а любо испита шеломомь Дону»[26].
Игорь продолжил поход. Подойдя к реке Оскол, он ждал два дня брата Всеволода, шедшего другим путем из Курска. После соединения со Всеволодом войска двинулись в юго-западном направлении к среднему течению Северского Донца. Разведчики сообщили Игорю, что половцы готовы к бою, и предложили либо ускорить движение, либо вернуться домой. Игорь ответил: «Оже ны будеть не бившеся возворотитися, то соромъ ны будеть пущей смерти; но како ны Богъ дасть» и приказал совершить ночной марш[27]. Утром в пятницу, 10 мая, на реке Сюурлий произошло первое столкновение с противником. Половцы, по-видимому, применили характерный для кочевников тактический прием — ложное отступление видимой противнику части войска с целью заманить его под удар сил, о наличии которых противник не подозревает. Из половецких полков выехали «стрельцы», пустили по стреле через реку и обратились в бегство; русские войска еще не переправились через Сюурлий, как побежали и те половцы, которые стояли вдалеке от реки. Преследовали отступавших полки Святослава Ольговича, Владимира Игоревича и ковуев. Им удалось настичь противника и нанести ему серьезный урон; были захвачены пленные и богатая добыча[28]. Вот как описана первая битва в «Слове о полку Игореве»: «Съ зарания въ пятокъ потопташа поганыя плъкы половецкыя, и рассушясь стрелами по полю, помчаша красныя дѣвкы половецкыя, а съ ними злато, и паволокы, и драгыя оксамиты. Орьтъмами, и япончицами и кожухы начашя мосты мостити по болотомъ и грязивымъ мѣстомъ, и веяными узорочьи половѣцкыми. Чрь ленъ стягъ, бѣла хорюговь, чрьлена чолка, сребрено стружие — храброму Святьславличю!»[29]
В пятницу половцы не перешли в контрнаступление. Тем не менее, значительность их сил не ускользнула от внимания Игоря, и он собрал военный совет, на котором предложил отступление: «Се Богъ силою своею возложилъ на врагы наша побѣду, а на нас честь и слава; се же видихомъ полки половѣцькии оже мнози суть. Ту же ци вся си суть совокупили? Нынѣ же пойдемы чересъ ночь. А кто поѣдѣть заутра по насъ? То ци вси поѣдуть? Но лучьшии коньници переберуться. А самѣми — какъ ны Богъ дасть!» (Бог своей силой возложил поражение на наших врагов, а на нас — честь и славу. Видим мы, что полки половецкие многочисленны. Но разве это все те, кого они могут собрать? Нам надо ехать назад этой ночью. А кто (из половцев) завтра отправится за нами в погоню? Разве все они смогут поехать? Переправятся (через реку) только их лучшие конники. А нам тогда — как бог даст!) Однако Игорю возразил племянник Святослав Ольгович, отряд которого преследовал перед этим разбитых половцев: «Далече есмь гонилъ по половцехъ, а кони мои не могуть, аже ми будеть нынѣ поѣхати, то толико ми будеть на дорозѣ остати». Его поддержал Всеволод. Игорь не стал настаивать на своем решении, и войско расположилось на ночлег. Утром 11 мая выяснилось, что русские войска окружены половцами, силы которых намного увеличились за ночь. «Собрахом на ся землю всю» (Собрали мы на себя всю Половецкую землю, т. е. отряды половцев со всей степи), — воскликнул, по словам летописца, Игорь[30]. Вероятно, именно по причине ожидания сильного подкрепления половцы решили не контратаковать в пятницу, после того, как ложным отступлением заманили русские войска за реку Сюурлий. Сильнейшими из половецких ханов, выступивших против Игоря, были Гза (тот самый, чью семью захватил в 1167 г. старший брат Игоря) и Кончак.
Здесь необходимо сделать отступление. Обычно в популярной литературе (а зачастую и в научной) дело изображается так, что Игорь ходил походом на Кончака. Такое представление исходит, очевидно, из того, что и в летописи, и в «Слове о полку Игореве» Кончак выступает в качестве наиболее заметной фигуры с половецкой стороны и именно у него Игорь оказывается в плену. От контраста этой ситуации с прежними союзническими отношениями Игоря и Кончака, в частности, отталкивается интерпретация, согласно которой «полк Игорев» был не военным походом, а свадебным кортежем, отправившемся к Кончаку за невестой для Владимира Игоревича[31]. Предполагать такое можно, только игнорируя подробные описания событий в летописи и «Слове» (изложенные в сокращенном виде выше), которые не оставляют сомнений в военном характере предприятия. Превращение вчерашнего союзника во врага (и наоборот), как говорилось выше, было распространенным явлением в ту эпоху. Но в данном случае нет никаких оснований полагать, что Игорь шел походом на Кончака. Напротив, он, по-видимому, рассчитывал, что Кончак, занятый борьбой с русскими князьями в Поднепровье, не станет вмешиваться в события. Целью похода Игоря были, очевидно, кочевья Гзы или других, менее значительных половецких предводителей, кочевавших на левобережье Северского Донца[32]. Но Кончак выступил в союзе с ними, и это резко изменило соотношение сил. Однако при этом он, как увидим ниже, делал все возможное, чтобы облегчить положение Игоря.
Битва была исключительной по своей длительности — она продолжалась более суток (до полудня 12 мая). Игорь был ранен в бою в левую руку. Половцам удалось сорвать попытку русских выйти из окружения. Утром в воскресенье отряд черниговских ковуев побежал, нарушив строй круговой обороны. Игорь поскакал вслед, надеясь повернуть ковуев назад, но это ему не удалось; когда же князь возвращался к своему полку, он был перехвачен половцами. Русские войска были тем временем прижаты к озеру и реке Каяле, где к полудню 12 мая было окончательно сломлено их сопротивление. Лишь немногим удалось вырваться из окружения (по Ипатьевской летописи, 15 человек Руси, а ковуев еще меньше), остальные либо погибли, либо попали в плен. В плену оказались и Всеволод, показавший в битве «немало мужества», и Владимир Игоревич, и Святослав Ольгович. Тут же на поле битвы «Кончакъ поручися по свата Игоря, зане бяшеть раненъ» и пленные были уведены в половецкие кочевья. Таким образом, хан взял Игоря под свое покровительство[33].
Разгром войска Игоря изменил соотношение сил между Русью и половцами. Северская земля оказалась незащищенной. Хан Гза сразу же захотел воспользоваться этим и напасть на северские города. Но Кончак не проявил никакого желания наносить удар по владениям своего пленника и предложил отправиться походом в сторону Киева. В результате половцы разделились: Гза пошел на Северскую землю, а Кончак — к Переяславлю. Первый дошел до Путивля, пожег окрестные села, но взять город не сумел и возвратился восвояси. Кончак же осадил Переяславль. Владимир Глебович Переяславский предпринял вылазку против половцев; она была успешной, но князь получил в бою три тяжелых ранения копьями. Святослав и Рюрик Ростиславич двинулись на помощь Владимиру, но опоздали из-за того, что ждали Давыда Смоленского, брата Рюрика, а он не подоспел к ним на помощь. Половцам не удалось взять Переяславль; они разорили только небольшой город Римов и взяли в плен его жителей, после чего ушли в степь[34].
Игорь Святославич тем временем находился в кочевьях Кончака у реки Тор (приток Северского Донца), где пребывал в положении почетного пленника: «Половци же, аки стыдящеся воеводъства его и не творяхуть ему, но приставите к нему сторожовъ 18… но волю ему даяхуть, гдѣ хочеть, ту ѣздяшеть, и ястребомъ ловяшеть, а своих слугь съ 5 или 6 с нимь ѣздяшеть, сторожевь же тѣ слушахуть его и чѣстяхуть его и гдѣ послашеть кого, бес пря творяхуть повелѣное…» Один половец, по имени Овлур, стал побуждать Игоря к бегству, обещая ему помощь. Приближенные Игоря, бывшие с ним в плену, советовали князю принять это предложение. После некоторых колебаний Игорь согласился и вечером приказал своему конюшему, чтобы тот велел Овлуру ждать его с конем на другой стороне реки Тор. Конюший исполнил приказ и сообщил князю, что Овлур ждет его. Половцы, сторожа Игоря, в это время «напилися бяхуть кумыза»; Игорь, «вставь ужасенъ и трепетенъ», поднял полу шатра и вышел. Сторожа веселились, думая, что князь спит. Игорь подошел к реке, переправился через нее, сел на коня и проехал сквозь половецкий лагерь. Двигаясь дальше, Игорь и Овлур вскоре загнали коней и вынуждены были продолжить путь пешком. Через 11 дней они достигли русского города Донца в низовьях реки Уды. Оттуда Игорь пришел в Новгород-Северский. Из Новгорода он тут же отправился в Чернигов к Ярославу, затем в Киев к Святославу и Рюрику, прося военной помощи для отражения возможных новых набегов половцев. Такая помощь была ему обещана. В 1185 г. военные действия больше не возобновлялись[35].
Владимир Игоревич (он и Всеволод содержались в плену отдельно от Игоря) возвратился на Русь только в конце лета 1188 г. Он приехал вместе с женой — Кончаковной и ребенком, родившимся в кочевье своего половецкого деда. В Новгороде-Северском Кончаковна и дитя были крещены, а затем Игорь устроил Владимиру свадьбу по христианскому обряду. Вероятно, именно осенью 1188 г., после возвращения Владимира Игоревича, неизвестным автором было создано «Слово о полку Игореве»[36].
В 1191 г. Игорь совершил два похода на половцев. Первый был успешным — «ополонишася скотомъ и конми и возвратишася восвояси». В конце года Игорь возглавил поход, в котором кроме него участвовали шесть князей: его брат Всеволод, три сына и внук Святослава Киевского и сын Ярослава Черниговского. Половцам стало заранее известно о походе, они успели собрать крупные силы и ожидали Ольговичей у Оскола. На сей раз Игорь, оценив ситуацию, реализовал решение, на котором не настоял в 1185 г.: воспользовавшись ночной темнотой, русские войска ушли от превосходящих сил противника[37].
В 1195–1196 гг. Игорь принимал участие в усобице между Ольговичами, старшим из которых стал после смерти Святослава Всеволодича (1194 г.) его брат Ярослав Черниговский, и Рюриком и Давыдом Ростиславичами (которых время от времени поддерживал Всеволод Большое Гнездо). Но, судя по тому, что летописи ничего не говорят о личных действиях Игоря в это время, особой активности он в этой войне не проявлял. В 1196 г. скончался брат Игоря Всеволод[38].
В 1198 г. умер Ярослав Всеволодич, и Игорь, как следующий по старшинству среди потомков Олега Святославича (единственный оставшийся из его внуков), занял черниговский стол. Он княжил на нем четыре года, до своей смерти, настигшей его в 1202 г., в возрасте 51 года. Черниговским князем после этого стал (по праву старшинства) старший сын Святослава Всеволодича Олег, а сыновьям Игоря осталось Новгород-Северское княжество. Позже, в 1205–1211 гг., они вели борьбу за Галицкое княжество, владение их деда по матери, ставшее выморочным после смерти в 1199 г. Владимира Ярославича, брата жены Игоря; Роман, Святослав и Ростислав нашли свою гибель в этой борьбе[39].
Представляется, что крайние (уничижительные или чрезмерно панегирические) оценки деятельности Игоря не имеют под собой достаточных оснований. Это был несомненно видный деятель своего времени, неплохой полководец и смелый человек. С одной стороны, в биографии Игоря имели место поступки, продиктованные, как сейчас модно говорить, «личными амбициями» (сепаратные действия против половцев в 1184–1185 гг.), с другой — он никогда не претендовал на княжения, не принадлежавшие ему по праву старшинства (что не было редкостью в ту эпоху). Среди князей, живших в последней трети XII в. (в период, на который приходится активная деятельность Игоря) он, несомненно, может быть включен в «первую пятерку» наиболее ярких личностей — вместе со Святославом Всеволодичем, Рюриком Ростиславичем, Всеволодом Большое Гнездо и Романом Мстиславичем Волынским (хотя эти четверо и превосходили Игоря по политическому весу в силу больших размеров своих владений).
И все же, с точки зрения современного человека, ни личность Игоря, ни его поход на половцев 1185 г. явно не настолько масштабны, чтобы именно им было посвящено самое выдающееся по своим художественным достоинствам произведение русской средневековой литературы. Случайностью ли объясняется то, что такое произведение было создано по поводу не самого, казалось бы, яркого события?
§ 2.О значимости исторических событий для современников и потомков
А.С. Пушкин, доказывая подлинность «Слова о полку Игореве», обратился к скептикам, сомневавшимся в ней, с полувопросом-полуутверждением: «Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя!»[40]. Поэт имел в виду гипотетических фальсификаторов конца XVIII столетия — это для них, при тогдашнем состоянии исторических знаний, поход 1185 г. был «темным», а совершивший его князь — «неизвестным». Но до настоящего времени преобладает мнение, что поход Игоря Святославича на половцев был событием незначительным, частным эпизодом, типичным для своего времени[41]; следовательно, известность он получил только потому, что был воспет гениальным автором. Такая оценка основывается на подходе к событиям 1185 г. исключительно как к фактам политической истории. Иная картина открывается, если взглянуть на них под другим углом зрения: как была воспринята эпопея Игоря Святославича современниками?
Прежде всего следует отметить, что автор «Слова» не был оригинален в выборе сюжета для своего произведения. Кроме поэмы, походу Игоря посвящены две летописные повести: в составе Лаврентьевской (и близких к ней) и Ипатьевской летописей. Возможно, в обеих отразился общий источник, восходящий к летописанию Переяславля Южного[42], но в основном текст каждой повести самостоятелен — это произведения, специально написанные по поводу похода Игоря и последующих событий. Насколько типичен факт наличия нескольких произведений об одном событии?
Параллельный летописный материал из разных регионов Руси (Южная Русь, Северо-Восточная Русь, Новгород) появляется с первой половины XII в. Но вплоть до 80-х гг. этого столетия не встречается (среди дошедших до нас памятников) двух или более пространных полностью самостоятельных рассказов (того, что принято именовать «летописными повестями») о каких-либо событиях (есть только случаи наличия в летописании другого региона новой редакции повести). Первым такого рода случаем являются рассказы о походе Всеволода Большое Гнездо на Волжскую Болгарию в 1183 г. — они самостоятельны в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях[43]. Две повести были созданы и по поводу похода южнорусских князей на половцев в следующем, 1184 году[44]. Если объем рассказа о походе Всеволода 1183 г. в Лаврентьевской летописи принять за единицу, то объем рассказа о том же событии Ипатьевской составит 1, повести Лаврентьевской летописи о походе 1184 г. — 1, Ипатьевской — 1,1. Следующим событием, которому посвящены две повести, является поход Игоря 1185 г.[45], при этом объем повествования о нем в Лаврентьевской летописи — 2, а в Ипатьевской — 7,5 (!). Итак, получается, что этот поход привлек намного большее внимание летописцев, чем какое-либо из более ранних событий. Но, может быть, дело просто в том, что с 80-х гг. XII в. возрастает степень независимости летописной работы в разных центрах, летописцы начинают сами описывать события, происходившие в других княжествах? Если бы это было так, то после 1183–1185 гг. следовало бы ожидать новых случаев создания нескольких повестей о том или ином событии. Но между 1185 и 1223 гг. не фиксируется ни одного такого случая. Только событие из ряда вон выходящее по любым меркам — первый монгольский поход в Восточную Европу и невиданное поражение русских войск на Калке — вызвало к жизни три дошедших до нас летописных повести (объем рассказов о Калкской битве в Лаврентьевской, Ипатьевской и Новгородской I летописях соответственно 1–2, 6–2,2)[46]. Затем следует «перерыв» на 14 лет до похода Батыя 1237–1238 гг., которому также было посвящено три повести (объем текста в Лаврентьевской летописи — 3,4, Ипатьевской — 2,2, Новгородской I — 2,5)[47]. По степени пространности ни одна из повестей о монгольских походах даже не приближается к повести Ипатьевской летописи о событиях 1185 г.
Итак, неизбежен вывод: даже если бы до нас не дошло «Слово о полку Игореве», следовало бы признать, что поход Игоря Святославича на половцев 1185 г. явился событием, которое произвело на современников большее впечатление, чем любые другие события XII — нач. XIII в., вплоть до монгольских нашествий[48]. А с учетом «Слова» — третьего дошедшего до нас произведения о 1185 г. (еще более пространного, чем повесть Ипатьевской летописи), — можно сказать, что Игорева эпопея оказалась самым ярким в глазах современников событием едва ли не за весь домонгольский период русской истории.
Впечатление, произведенное событиями 1185 г. на современников, никак не может быть объяснено, исходя из его места в политической истории. Следовательно, значимость происшедшего заключалась в другом.
Б.М. Гаспаров, исследуя поэтику «Слова о полку Игореве», отметил, что в событиях 1185 г. «соединились в исключительной концентрации различные элементы, обладающие мощной мифологизирующей потенцией»: наиболее сильным стимулом стало соединение двух фактов — затмения солнца и побега; в результате под пером автора «Слова» поражение Игоря приобрело характер космической катастрофы, а возвращение из плена было истолковано как воскресение и спасение мира[49]. С этим выводом (убедительно обоснованным анализом текста «Слова о полку Игореве») можно согласиться. Однако уникальность событий 1185 г. не исчерпывалась соединением фактов затмения и побега.
1. Сепаратный поход. Этот факт, казалось бы, типичен. Но если вспомнить, что в 1184–1185 гг. большинство князей Южной Руси вело скоординированные совместные действия против половцев, то окажется, что в подобных ситуациях факты сепаратных походов единичны. Это акция деда Игоря Олега Святославича в 1096 г. (когда Святополк Изяславич и Владимир Мономах звали Олега в совместный поход на половцев, Олег «обѣщавъся с нима и пошедъ, не иде с нима в путь единъ»)[50] и поход самого Игоря на реку Мерл в 1184 г. Таким образом, повторный сепаратный поход одного князя в условиях единения сил южнорусских князей — факт уникальный.
2-3. Затмение солнца само по себе — явление нередкое. Но неизвестны другие случаи, когда оно заставало бы войско в походе; соответственно, нет и других случаев, когда военачальник продолжал бы в такой ситуации поход. Затмение во время похода и пренебрежение этим недобрым предзнаменованием — еще два уникальных факта.
4. Никогда прежде не случалось, чтобы русское войско полностью погибло в степи.
5. Случаи пленения русских князей степняками имели место: в 1215 г. попал в плен к половцам сын Всеволода Большое Гнездо переяславский князь Владимир[51], в 1235 г. — киевский князь Владимир Рюрикович[52]; на Калке монголы пленили трех князей, в т. ч. киевского князя Мстислава Романовича[53]. Но до 1185 г. известен только один факт такого рода: в 1154 г. половцами был захвачен Святослав Всеволодич, будущий киевский князь и один из героев «Слова о полку Игореве»; однако это случилось во время не похода в степь, а междоусобной войны, дело происходило на русской территории близ Переяславля, и Святослав был сразу же выкуплен своим дядей Изяславом Давыдовичем, чьими союзниками выступали половцы[54]. Таким образом, в 1185 г. впервые русские князья попали в плен к половцам на их территории, в результате русско-половецкого столкновения, и при этом захвачено было сразу четыре князя.
6. Уникальным фактом является побег князя из половецкого плена.
Таким образом, события 1185 г. включают в себя шесть уникальных фактов. В совокупности они не только содержали «мифологический заряд», позволивший автору «Слова» изобразить Игореву эпопею как картину гибели и воскресения мира[55], но давали небывалую доселе возможность осмысления в рамках христианской морали: грех (сопровождаемый отвержением Божья знамения) — Господня кара — покаяние — прощение. Такое осмысление прослеживается во всех трех произведениях, посвященных событиям 1185 г.
В повести Лаврентьевской летописи оно занимает почти половину текста (с особым упором на грех гордыни, послуживший, по мнению автора повести, стимулом для сепаратного похода): «Здумаша Олгови внуци на половци, занеже бяху не ходили томь лѣтѣ со всею князьею, но сами поидоша о собѣ, рекуще: „Мы есмы ци не князи же? Такы же собѣ хвалы добудем!“ …и стояща на вежах 3 дни веселяся, а рекуще: „Братья наша ходили с Святославомъ великим князем и билися с ними зря на Переяславль, а они сами к ним пришли, а в землю ихъ не смѣли по них ити, а мы в земли их есмы, а самѣхъ избили, а жены их полонены и дѣти у насъ; а нонѣ поидемъ по них за Донъ и до конця избьемъ ихъ; оже ны будет ту побѣда, идем по них и луку моря, гдѣ же не ходили ни дѣди наши, а возмем до конца свою славу и чть“. А не вѣдуще Божья строенья… Наши же, видѣвше ихъ (объединенные силы половцев. —
Повесть Ипатьевской летописи кратко говорит о прегрешении Игоря («не воздержавше уности отвориша ворота на Русьскую землю» — сетует на Игоря и Всеволода киевский князь Святослав)[58], содержит рассуждение о казнях Божьих («И се Богъ казня ны грѣхъ ради нашихъ, наведе на ны поганыя не аки милуя ихъ, но нась казня и обращая ны к покаянью, да быхом ся востягнули от злыхъ своих дѣлъ, и самъ казнить ны нахожениемь поганыхъ, да некли смиривошеся воспомянемься от злаго пути»)[59]. Но главное внимание здесь уделяется покаянию Игоря. На поле боя он произносит длинную покаянную речь, в которой трактует поражение как Божье наказание за свои грехи, в первую очередь за взятие русского города Глебова, и заканчивает выражением надежды на Божью милость: «Но владыко Господи Боже мои, не отригни мене до конца, но яко воля твоя, Господи, тако и милость намъ, рабомъ твоими»[60]. Рассказывая о жизни Игоря в плену, летописец вкладывает в его уста еще одно покаяние: «Азъ по достоянью моему восприяхъ побѣду от повеления твоего, владыко Господи, а не поганьская дерзость обломи силу рабъ твоихъ; не жаль ми есть за свою злобу прияти нужьная вся, их же есмь приялъ азъ»[61].
В «Слове» Игорь осуждается за сепаратные действия устами Святослава Киевского: «О моя сыновча, Игорю и Всеволоде! Рано еста начала Половецкую землю мечи цвелити, а себѣ славы искати. Нъ нечестно одолѣсте, нечестно бо кровь поганую пролиясте… Нъ рекосте: „Мужаимѣся сами: преднюю славу сами похитимъ, а заднюю си сами подѣлимъ!“»[62]. Тема же покаяния в поэме приобретает иные масштабы: по мнению автора «Слова», необходимо покаяние не одного Игоря, а всех русских князей, погрязших в усобицах[63]. Кроме того, в «Слове» можно усмотреть параллели с евангельской притчей о блудном сыне, в которой наличествует та же последовательность событий: грех — наказание — покаяние — прощение[64].
Таким образом, далеко не случайным является тот факт, что именно события 1185 г. послужили поводом к созданию наиболее выдающегося произведения русской литературы домонгольского периода. Эти события не были незначительным, «тривиальным» эпизодом: они носили уникальный характер, а развитие их фабулы явилось для относительно недавно христианизированной страны ярким примером проявления воли Бога. Отсюда — сильное воздействие Игоревой эпопеи на современников и небывалый отклик на нее в общественной мысли.
Однако степень воздействия события на современников далеко не всегда адекватна яркости его восприятия потомками. В последующие времена события 1185 г. не привлекали общественного внимания. Повести о них в летописных сводах XIII и последующих веков просто переписывались, новых их редакций не возникло. «Слово о полку Игореве» не имело богатой рукописной традиции[65]. Лишь в конце XIV в. автор «Задонщины» воспользовался им как источником, творчески переработав его текст для описания победы над Мамаем на Куликовом поле. При этом он отталкивался от своеобразно понятого противопоставления в «Слове» прежних и нынешних времен: эпоха «первых князей» была расценена как славная, эпоха Игоря — как печальная; в противовес этому в «Задонщине» печальному времени нашествия XIII в. противопоставлялось славное время Куликовской победы[66]. Можно полагать, что на фоне бурных событий XIII столетия происшедшее в 1185 г. стало выглядеть тем, чем оно было, если смотреть с чисто политической точки зрения, — эпизодом в борьбе со степью, не идущим ни в какое сравнение с монгольскими нашествиями.
С другой стороны, можно назвать события, воздействие которых на людей русского средневековья возрастало по мере их удаления во времени.
Гибель в 1015 г. в ходе междоусобной борьбы младших сыновей Владимира Святославича Бориса и Глеба не привела тотчас к возникновению их почитания как первых русских святых. Сами обстоятельства гибели братьев не вполне ясны и порождают в историографии противоречивые версии[67]. Создание культа Бориса и Глеба прослеживается с середины XI в. и получает развитие при сыновьях и внуках Ярослава Мудрого[68]. Это было связано в первую очередь с потребностями политического и культурного развития страны.
В период единовластного правления Ярослава (1036–1054 гг.) набирает силу тенденция к превращению Руси в христианскую державу, подобную Византии[69]. Христианская держава должна иметь своих святых. К этому времени относится крещение останков погибших в междоусобицах 70-х гг. X в. дядьев Ярослава — Ярополка и Олега[70], начало прославления Владимира как крестителя Руси, «нового Константина» (Иларион в «Слове о Законе и Благодати»)[71]. Создание культа Бориса и Глеба как невинно убиенных христиан шло в этом русле. Литературные произведения, созданные о них во второй половине XI — начале XII в. («Чтение о Борисе и Глебе», Летописная повесть, «Сказание о Борисе и Глебе»), получили широкое распространение и оказали влияние на многие позднейшие памятники житийного (и не только) жанра[72].
Куликовская битва 1380 г. является одним из знаковых событий русского (великорусского) общественного сознания вплоть до наших дней. Между тем и ее реальное политическое значение, и воздействие на современников были несколько скромнее, чем отклик потомков.
Победа великого князя московского и владимирского Дмитрия Ивановича на Куликовом поле не означала свержения власти Орды, т. к. противником Дмитрия выступал не хан («царь» по тогдашней русской терминологии), а Мамай, к династии Чингизидов не принадлежавший и правивший западной частью Золотой Орды от лица ханов-марионеток[73]. После прихода к власти в конце 1380 г. «законного» правителя Тохтамыша русские князья признали его верховенство. Поход хана на Москву 1382 г. имел целью не восстановить «иго», а заставить Дмитрия Донского выполнять вассальные обязательства (выплату дани в первую очередь) фактически[74]. Суверенитет ханов Золотой Орды над Русью не подвергался сомнению вплоть до 70-х гг. XV в.[75] Сдвиг, происшедший в конце правления Дмитрия — признание великого княжения владимирского «отчиной» московских князей, — был результатом не только и даже не столько Куликовской победы, сколько конфликта с Тохтамышем, который закончился отнюдь не капитуляцией великого князя, а обоюдовыгодным соглашением (в 1383 г.)[76]
На современников победа на Куликовом поле — полный разгром ордынского войска на ордынской территории — произвела, несомненно, большое впечатление. Вскоре после события, скорее всего еще до похода Тохтамыша[77], была создана «Задонщина», поэтическое произведение, воспевавшее победу. Но после событий 1382 г. долгое время прославление Куликовской битвы было относительно скромным. Летописный рассказ о битве на Дону, содержавшийся в Троицкой летописи 1408 г., не превышает по объему рассказ о битве на Воже 1378 г., событии несомненно менее значительном, и вдвое короче рассказа о конфликте с Тохтамышем 1382 г.[78]
Всплеск интереса к Куликовской битве происходит в конце 10-х или в 20-х гг. XV в., когда создается пространная повесть о ней для летописного свода, ставшего протографом Новгородской IV и Софийской I летописей. Она намного объемнее повести Троицкой летописи, содержит немало дополнительных фактических подробностей и отличается гораздо большим пафосом[79]. Высокой степенью прославления характеризуется и сказанное о Куликовской битве в созданном примерно в те же годы «Слове о житии и о преставлении» Дмитрия Донского[80].
Новый подъем интереса к случившемуся в 1380 г. приходится на последнюю треть XV — начало XVI в. В 70-е гг. создаются две новые редакции «Задонщины» — Пространная и Краткая[81]. Большое место уделил победе Дмитрия Донского архиепископ Вассиан Рыло в своем «Послании на Угру» 1480 г., имевшем целью подвигнуть Ивана III на активные действия против хана Ахмата[82]. Наконец, в начале XVI столетия[83] создается «Сказание о Мамаевом побоище» — наиболее пространное из произведений Куликовского цикла, получившее в последующее время огромную популярность. Всплеск интереса к происшедшему в 1380 г. был связан с решающими событиями освобождения Московского великого княжества от власти Орды. Куликовская битва — самая яркая военная победа Руси над Ордой — стала сначала примером для современников в противостоянии Орде нынешней, а затем, после ликвидации ордынского суверенитета, начала восприниматься как самое значительное событие в истории борьбы за освобождение. На фоне конфликтов с Ордой 1472 и 1480 гг. (реально приведших к падению ордынской власти, но не сопровождавшихся крупными сражениями)[84] победа на Дону смотрелась необыкновенно ярко, что и сделало ее «культовым» событием для истории российской государственности.
Глава II
§ 1.Александр Невский — герой или коллаборационист?
Александр Невский — одно из тех имен, которые известны каждому в нашем Отечестве. Князь, покрытый воинской славой, удостоившийся литературной повести о своих деяниях вскоре после смерти, признанный святым церковью; человек, чье имя продолжало вдохновлять поколения, жившие много веков спустя: в 1725 г. был учрежден орден святого Александра Невского, а в 1942 г. — советский орден Александра Невского (единственный советский орден, названный именем деятеля эпохи русского средневековья). У большинства россиян имя Александр Невский вызывает ассоциацию о образом, созданным в одноименном фильме С. Эйзенштейна Н. Черкасовым.
Александр родился в 1221 г. в Переяславле-Залесском[85]. Его отец, князь Ярослав Всеволодич, был третьим сыном одного из сильнейших русских князей конца XII — начала XIII в. Всеволода Большое Гнездо, сына Юрия Долгорукого, внука Владимира Мономаха. Всеволод (умерший в 1212 г.) владел Северо-Восточной Русью (Владимиро-Суздальской землей). Ярослав (родившийся в 1190 г.) получил от отца Переяславское княжество, составлявшее часть Владимиро-Суздальского. Первой женой Ярослава была внучка Кончака (дочь его сына, Юрия Кончаковича). Около 1213 г. Ярослав женился вторично (умерла ли его первая жена или брак был по каким-либо причинам расторгнут — неизвестно) — на Ростиславе-Феодосии, дочери новгородского (позже галицкого) князя Мстислава Мстиславича (в литературе часто именуемого Удалым на основе неверно понятого определения этого князя в сообщении о его смерти как «удатного», т. е. удачливого). В 1216 г. Ярослав со старшим братом Юрием вели неудачную войну против Мстислава, потерпели поражение, и Мстислав отнял у Ярослава свою дочь[86]. Но затем брак Ярослава и Ростиславы был возобновлен (часто встречающееся в литературе утверждение, что Ярослав после 1216 г. женился третьим браком на рязанской княжне, ошибочно), и в начале 1220 г. у них родился первенец Федор, а в мае 1221 г. — Александр[87].
В 1230 г. Ярослав Всеволодич после трудной борьбы с черниговским князем Михаилом Всеволодичем (внуком Святослава Киевского «Слова о полку Игореве») утвердился на княжении в Новгороде Великом. Сам он предпочитал жить в отчинном Переяславле, а в Новгороде оставил княжичей Федора и Александра. В 1233 г. Александр остался старшим из Ярославичей — 13-летний Федор неожиданно умер накануне своей свадьбы. «И кто не пожалует сего: сватба пристроена, меды изварены, невеста приведена, князи позваны; и бысть в веселия место плач и сетование за грехы наша», — писал по этому поводу новгородский летописец[88].
В 1236 г. Ярослав Всеволодич ушел из Новгорода на княжение в Киев (продолжавший считаться номинальной столицей всей Руси). Александр стал самостоятельным новгородским князем. Именно в Новгороде он находился зимой 1237–1238 гг., в то время, когда Северо-Восточную Русь постигла катастрофа: полчища Монгольской империи, возглавляемые внуком ее основателя Чингисхана Вату (Батыем), разорили Владимиро-Суздальское княжество. Было взято 14 городов, включая столицу — Владимир. В битве с одним из татарских (в Европе, включая Русь, монгольских завоевателей именовали «татарами») отрядов на реке Сити погиб великий князь владимирский Юрий Всеволодам, старший брат Ярослава[89].
После того как монгольские войска вернулись весной 1238 г. в приволжские степи, Ярослав Всеволодам пришел из Киева в разоренный Владимир и занял главный княжеский стол Северо-Восточной Руси. После этого, в 1239 г., он предпринял энергичные действия по укреплению своего влияния в соседних землях. Ярослав разбил литовские войска, захватившие Смоленск, и посадил здесь союзного себе князя; совершил успешный поход в Южную Русь[90]. В русле этой политики была и договоренность о браке старшего сына Ярослава с дочерью правителя крупного западнорусского центра — Полоцка. В 1239 г. состоялась свадьба Александра и дочери полоцкого князя Брячислава[91]. А летом следующего, 1240 года произошло событие, принесшее Александру первую воинскую славу.
В первой половине XIII в. шведские феодалы развернули наступление на земли финских племен и завладели юго-западной Финляндией. Попытки продвижения далее на Восток неизбежно должны были привести к столкновению с Новгородом, которому принадлежало устье Невы и побережье Ладожского озера. И в 1240 г. шведское войско впервые после 1164 г. вошло из Финского залива в Неву. Предводительствовал им, возможно, ярл (второй по значению титул в Швеции после короля) Ульф Фаси (достоверность сведений позднейших источников, что командовал шведскими силами Биргер, позже фактический правитель Швеции, сомнительна)[92]. Вряд ли целью шведов был поход на сам Новгород, скорее всего в их задачу входило укрепиться в устье Невы[93] с целью отрезать Новгородской земле выход к морю и лишить ее возможности противостоять шведам в борьбе за Восточную Финляндию. Момент для нападения был избран удачно; военные силы князей Северо-Восточной Руси, часто приходившие на помощь новгородцам во внешних войнах, были ослаблены в результате тяжелых потерь, понесенных во время похода Батыя 1237–1238 гг.
Какой опыт участия в военных походах был к этому времени у 19-летнего Александра, неизвестно. Не исключено, что он принимал участие в походе отца 1234 г. против немецких рыцарей-крестоносцев, обосновавшихся в первой трети XIII в. на землях прибалтийских племен — предков эстонцев и латышей, походе, закончившемся успешной для русских войск битвой на реке Эмайыги в Юго-Восточной Эстонии[94]. Возможно, что участвовал Александр и в действиях отца против литовцев в 1239 г. Но, во всяком случае, ему впервые приходилось действовать самостоятельно, самому принимать решения и брать на себя руководство военными действиями.
Получив известие о появлении шведского войска, новгородский князь мог занять выжидательную позицию, послать просьбу о военной помощи отцу во Владимир, попытаться собрать ополчение из жителей Новгородской земли. Но Александр принял иное решение: только со своей дружиной и небольшим отрядом новгородцев немедленно атаковать противника. «Не в силѣ Богъ, но в правдѣ», сказал, по свидетельству автора Жития Александра, князь, отправляясь в поход[95].
15 июля 1240 г., в воскресенье, русское войско внезапно атаковало численно превосходивших шведов, расположившихся лагерем близ впадения в Неву реки Ижоры. Противник, застигнутый врасплох, понес тяжелые потери. Погиб второй по значению шведский военачальник (названный в русской летописи «воеводой») и много знатных воинов. Согласно Житию Александра, сам князь сошелся в бою с предводителем вражеского войска и ранил его копьем в лицо[96]. Сражение прекратилось, по-видимому, с наступлением темноты, и шведы получили возможность похоронить погибших. Под покровом ночи остатки вражеского войска погрузились на корабли и отплыли восвояси[97].
В конце того же 1240 г. агрессию против Новгородской земли начали немецкие рыцари-крестоносцы. В течение первой трети XIII в. рыцари Ордена меченосцев захватили земли прибалтийских племен — эстов, ливов, латгалов. Владения Ордена вплотную соприкоснулись с границами Руси (по реке Нарове и Чудскому озеру). С конца 10-х гг. начались непосредственные столкновения Ордена с русскими войсками. После поражений, понесенных крестоносцами от Ярослава Всеволодича в 1234 г. и особенно от литовцев при Шяуляе в 1236 г. (где погибли почти все рыцари-меченосцы — 48 человек), произошло слияние Ордена меченосцев с обосновавшимся в Восточной Пруссии Тевтонским орденом (1237 г.). Получившая подкрепление из Пруссии и Германии часть соединенного Ордена, расположившаяся на территории современных Эстонии и Латвии, стала именоваться Ливонским орденом. Не удовольствовавшись завоеванием прибалтийских племен, крестоносцы попытались перенести экспансию на территорию русских земель. Как и при вторжении в Восточную Прибалтику, за спиной Ордена стоял папский престол в Риме. Завоевание народов Прибалтики освящалось идеей обращения их в христианство (предки эстонцев и латышей были в это время еще язычниками), война с Русью оправдывалась тем, что ее жители были, с католической точки зрения, «схизматиками» — приверженцами восточного, православного варианта христианства. В конце 1240 г. немцы захватили Изборск — город на западной границе Новгородской земли. Затем они разбили войско крупного полусамостоятельного центра Новгородской земли — Пскова и благодаря последующему сговору с частью псковского боярства заняли этот город. На северо-западе Новгородской земли немцы обосновались в погосте Копорье (к востоку от реки Наровы близ Финского залива). Вся западная часть новгородских владений разорялась немецкими отрядами[98].
Положение осложнилось тем, что в разгар немецкого наступления, зимой 1240–1241 гг., князь Александр рассорился с новгородскими боярами и уехал к отцу в Переяславль вместе со своим «двором» (дружиной)[99]. Политический строй Новгорода обладал определенными специфическими чертами, отличными от строя других русских земель. Здесь значительную силу представляло местное боярство, которое приглашало на новгородский стол князей из разных земель по своему усмотрению. Часто князья, не поладившие с местной знатью, вынуждены были покидать Новгород[100]. Это случилось и с Александром (о причинах конфликта источники не сообщают).
Тем временем немецкие отряды стали появляться уже в 30 верстах от Новгорода, и новгородцы отправили к Ярославу Всеволодичу посольство с просьбой о помощи. Ярослав послал к ним второго по старшинству из своих сыновей — Андрея. Вскоре, по-видимому, выяснилось, что он не может должным образом организовать сопротивление захватчикам, и к Ярославу было снаряжено новое посольство, во главе с новгородским архиепископом с просьбой отправить княжить в Новгород вновь Александра. И «вда Ярослав сына своего Александра опять»[101].
Вернувшись в Новгород, Александр принялся за организацию отпора крестоносцам. Первый удар он направил (в 1241 г.) на Копорье — опорный пункт захватчиков на северо-западе Новгородской земли. Крепость, построенная здесь противником, была взята, часть пленных немцев Александр привел в Новгород, часть отпустил; в то же время перешедших на сторону врага изменников из обитавших в районе Копорья финноязычных племен водь и чудь он приказал повесить. В начале следующего, 1242 года, Александр со своей дружиной, войском из новгородцев и отрядом во главе с братом Андреем, присланным отцом в подмогу из Суздальской земли, двинулся на земли Ордена. При этом он перекрыл пути, связывавшие немецкие владения с Псковом, а затем внезапным ударом занял город. Немцы, находившиеся в Пскове, были захвачены в плен и отосланы в Новгород. Перейдя границу владений Ордена, Александр отправил вперед разведывательный отряд во главе с братом новгородского посадника (высшего должностного лица Новгорода из числа местных бояр). Этот отряд напоролся на орденское войско. В завязавшемся бою погиб предводитель отряда Домаш Твердиславич, часть воинов погибла или попала в плен, другие бежали к Александру. После этого князь отступил на лед Чудского озера (естественной границы между новгородскими и орденскими владениями) и занял позицию у его восточного берега.
5 апреля 1242 г., в субботу, орденское войско атаковало русских. Построившись клином (в русских источниках того времени это построение именуется «свиньею»), немцы и чудь (эсты) сумели прорвать оборонительную линию, составленную из легковооруженных воинов, но были атакованы с флангов конными отрядами (очевидно, дружинами Александра и Андрея) и потерпели полное поражение. Воины Александра преследовали бегущего противника 7 верст по льду до западного берега озера[102].
Согласно новгородской летописи, в битве «паде Чюди бещисла» (бесчисленное множество), а немцев 400; кроме того, еще 50 немцев были захвачены в плен и приведены в Новгород[103]. Ливонский источник — «Рифмованная хроника» называет другие цифры потерь: 20 рыцарей убитыми и 6 пленными[104]. Это расхождение, однако, связано, скорее всего, не с завышением вражеских потерь в первом случае и занижением «своих» в другом. Собственно рыцари Ордена составляли наилучшим образом экипированную и подготовленную часть немецкого войска, но численно очень незначительную: по данным той же Хроники, во время похода на Псков в 1268 г. из каждых ста воинов лишь один был рыцарем Ордена[105]. Помимо рыцарей, в бою участвовали их военные слуги, воины дерптского епископа, вероятно отряды из немецких колонистов-горожан. Русский источник называет примерное общее число немецких потерь; в ливонском же речь идет только об орденских рыцарях. По подсчетам исследователей, в 1242 г. в Ливонии было всего около сотни рыцарей, при этом значительная часть их сражалась с балтским племенем куршей[106]. Таким образом, потери в 26 человек убитыми и пленными составляли, видимо, около половины от числа рыцарей, участвовавших в Ледовом побоище, и около четверти — от общего числа рыцарей Ливонского ордена.
В том же году немцы прислали в Новгород посольство с просьбой о мире: Орден отказывался от всех претензий на русские земли и просил об обмене пленными. Мирный договор был заключен[107].
Пока на севере Руси шла война с Орденом, на юге разворачивались трагические события. В конце 1240 г. войско Батыя вторглось в Южную Русь, захватило Переяславль, Чернигов, Киев, Галич, Владимир-Волынский, множество других городов. Разорив южнорусские земли, Батый двинулся в Центральную Европу. Были опустошены Венгрия, Польша, монгольские войска достигли Чехии и берегов Адриатики. Лишь в конце 1242 г. Батый возвратился в Поволжье[108]. Здесь образовался западный улус Монгольской империи — т. н. Золотая Орда. На правах завоевателей монголы стали навязывать русским князьям свой сюзеренитет. Первым был вызван в ставку Батыя в 1243 г. отец Александра, великий князь владимирский Ярослав Всеволодич, сильнейший на тот момент из русских князей, князь, не воевавший о татарами (во время их похода на Северо-Восточную Русь он находился в Киеве, а во время похода на Южную Русь — во Владимире). Батый признал Ярослава «старейшим» из русских князей, подтвердив его права на Владимир и Киев — древнюю столицу Руси[109]. Но Золотая Орда была пока что частью огромной империи, простиравшейся от Карпат до Тихого океана. И Ярослав был вынужден в 1246 г. отправиться в Монголию, в столицу великого хана — Каракорум для утверждения.
Александр тем временем продолжал княжить в Новгороде. В 1245 г. Новгородская земля подверглась набегу литовцев, дошедших до Торжка и Бежичей. Александр погнался за ними и разбил в нескольких битвах у Торопца, Жижиц и Усвята (в пределах Смоленского и Витебского княжеств); было перебито множество литовских «княжичей»[110].
30 сентября 1246 г. в далекой Монголии умер Ярослав Всеволодич, отец Александра. Он был отравлен матерью великого монгольского хана Гуюка Туракиной, враждебно настроенной к Батыю, чьим ставленником в глазах каракорумского двора являлся Ярослав. После этого Туракина направила к Александру посла с требованием явиться в Каракорум, но Александр отказался ехать[111].
В 1247 г. великим князем владимирским стал Святослав Всеволодич, младший брат Ярослава (в согласии с древнерусской традицией наследования княжеской власти, по которой братьям отдавалось предпочтение перед сыновьями). Александру, согласно проведенному перераспределению столов, досталась в Северо-Восточной Руси Тверь (при этом он сохранял новгородское княжение)[112]. Но в конце того же года Александр и его брат Андрей отправились к Батыю. Очевидно, Ярославичи апеллировали к акту ханского пожалования их отцу, которое давало его сыновьям преимущественные перед дядей права на великое княжение владимирское (позднее на него претендовали только потомки Ярослава Всеволодича). От Батыя оба брата направились в Каракорум, откуда вернулись на Русь лишь в конце 1249 г.[113]
Пока Александр пребывал в степях, в его адрес римским папой Иннокентием IV были направлены два послания[114]. Мысль о контактах с Александром возникла у папской курии в связи о двумя обстоятельствами. Во-первых, его отец встречался в Каракоруме с послом папы Плано Карпини и согласился, по утверждению последнего, принять покровительство римской церкви. Во-вторых, от Плано Карпини папе стало известно об отказе Александра подчиниться великой ханше. В своем послании от 22 января 1248 г. папа настаивал на том, чтобы Александр последовал примеру отца, и просил его в случае татарского наступления извещать о нем «братьев Тевтонского ордена, в Ливонии пребывающих, дабы как только это (известие) через братьев оных дойдет до нашего сведения, мы смогли безотлагательно поразмыслить, каким образом, с помощью Божией сим татарам мужественное сопротивление оказать»[115].
Папскую буллу, очевидно, успели доставить Александру, пока он находился в ставке Батыя в низовьях Волги. Новгородский князь дал ответ, текст которого до нас не дошел; но, судя по содержанию следующего послания папы (от 15 сентября 1248 г.), этот ответ был уклончив или даже в основном положителен в отношении принятия покровительства римской церкви[116]. По-видимому, находясь в неопределенном положении при дворе Батыя, Александр хотел сохранить возможность выбора в зависимости от результатов своей поездки. Во втором послании Иннокентий IV давал Александру положительный ответ на его предложение построить в Пскове католический собор и просил принять своего посла — архиепископа Прусского. Но эта булла не успела дойти до Александра — он был уже на пути в Каракорум[117].
В Каракоруме новая правительница Огуль-Гамиш (вдова Гуюка) признала (в 1249 г.) Александра «старейшим» среди русских князей: он получил Киев. Но в то же время Владимир достался Андрею: таким образом, наследство Ярослава Всеволодича было разделено на две части. Александр предпочел не ехать в далекий Киев, сильно пострадавший от татарского разгрома 1240 г., и продолжал княжить в Новгороде. Тем временем к нему явились послы от папы за окончательным ответом на предложение о переходе в католичество. Князь ответил решительным отказом[118].
Андрей Ярославич, став князем владимирским, заключил союз с сильнейшим князем Южной Руси Даниилом Романовичем Галицким, женившись на его дочери, и попытался вести (как и его тесть в то время) независимую от Золотой Орды политику. Такую возможность ему давало, по-видимому, пожалование владимирского княжения каракорумским двором, враждебным Батыю. Но в 1251 г. великим ханом стал ставленник Батыя Мунке. Это развязало руки золотоордынскому хану, и в следующем году он организовал военные акции против Андрея и Даниила. На галицкого князя Батый послал рать Куремсы, не добившуюся успеха, а на Андрея — рать под командованием Неврюя, разорившую окрестности Переяславля; владимирский князь бежал, найдя убежище в Швеции (позже он вернулся на Русь и княжил в Суздале). В том же году, еще до похода Неврюя, Александр поехал к Батыю, получил ярлык на владимирское великое княжение и по возвращении (уже после изгнания Андрея) сел во Владимире[119].
С 1252 г. до своей смерти в 1263 г. Александр был великим князем владимирским. Обосновавшись во Владимире, он предпринял шаги по закреплению за собой прав на Новгород. Ранее новгородское боярство могло приглашать к себе князей из разных русских земель: Владимиро-Суздальской, Смоленской, Черниговской. Со времен Александра установился новый порядок: Новгород признавал своим князем того, кто занимал великокняжеский стол во Владимире. Таким образом, Александр, став великим князем владимирским, сохранил за собой и новгородское княжение. В Новгороде он оставил своего старшего сына Василия, но в качестве не самостоятельного князя, а своего наместника[120].
Новгородское боярство не сразу приняло новый порядок. В 1255 г. сторонники продолжения существования самостоятельного новгородского княжения выгнали из города Василия Александровича и пригласили младшего брата Александра Ярослава (в 1252 г. бывшего союзником Андрея, бежавшего в Псков и княжившего там до 1255 г.). Александр двинулся на Новгород войной, но не стал штурмовать город, а предпочел путь переговоров. Вначале он требовал выдать своих противников из числа новгородской знати (Ярослав при приближении Александра бежал из города). Новгородцы соглашались признать Александра своим князем, но с условием прощения главарей мятежа. Наконец, Александр смягчил свои требования, ограничив их смещением неугодного ему посадника; это было исполнено, князь вошел в город, и установился мир[121].
В следующем, 1256 году шведы попытались построить город на восточном, русском берегу реки Наровы. Александр находился тогда во Владимире, и новгородцы послали к нему за помощью. Услышав о сборе русских войск, шведы оставили свою затею и уплыли «за море». Александр, прибыв в Новгород, отправился в поход, причем не сообщил поначалу пошедшим с ним новгородцам, какова его цель. Оказалось, князь задумал нанести удар по захваченной шведами в 1250 г. Юго-Восточной Финляндии. Поход был в целом успешным — были разрушены опорные пункты шведов в земле финского племени емь. Но на долгий срок ликвидировать власть Швеции над этой частью Финляндии не удалось — после ухода русских войск шведская администрация восстановила свое правление[122].
В 1257 г. Монгольская империя произвела в Северо-Восточной Руси перепись населения для упорядочения системы податного обложения. Александр, совершивший тогда поездку в Орду, вынужден был согласиться на проведение этого мероприятия, сохраняя свою линию на мирные отношения с татарами и признание верховного сюзеренитета правителя Золотой Орды и великого монгольского хана. Из Суздальской земли татарские «численники» поехали в Новгород; Александр с военным отрядом сопровождал их. В Новгороде при известии о татарских требованиях выплаты дани начался мятеж, поддержанный по-прежнему наместничавшим в городе Василием Александровичем. Новгородцы не дали татарским послам «десятины и тамги», ограничившись дарами «цесарю» (великому хану). Александр же расправился с мятежниками: Василия выгнал из Пскова (куда тот бежал при приближении отца) и отослал в Суздальскую землю, а тем, кто подбил его на неповиновение, «овому носа урезаша, а иному очи выимаша». В 1259 г. новгородцы, опасаясь татарского вторжения, все же согласились на ордынскую перепись. Но когда татарские послы, сопровождаемые Александром, начали взимать дань, в Новгороде вновь поднялся мятеж. После долгого противостояния новгородцы все же уступили. Вслед за татарами город покинул и Александр, оставив наместником своего второго сына Дмитрия[123].
В 1262 г. сразу в нескольких городах Северо-Восточной Руси — Ростове, Владимире, Суздале, Ярославле, Устюге — вспыхнуло восстание, в результате которого сборщики дани, присланные великим ханом, были перебиты или изгнаны[124]. Карательного похода из Золотой Орды не последовало: ее хан Берке в это время стремился к независимости от великоханского престола, и изгнание из Руси чиновников великого хана соответствовало его интересам. Но в том же году Берке затеял войну против монгольского правителя Ирана Хулагу и стал требовать посылки к нему на помощь русских войск. Александр отправился в Орду, чтобы «отмолити людии от беды той»[125]. Перед отъездом он организовал большой поход против Ливонского ордена.
После Ледового побоища 1242 г. крестоносцы не беспокоили русские земли 11 лет. В 1253 г. они нарушили мирный договор и подступили к Пскову, но были отбиты псковичами и подоспевшими на помощь новгородцами[126]. В последующие годы рыцари попытались усилить натиск на Литву, но потерпели неудачу: в 1260 г. у озера Дурбе войско формирующегося Литовского государства во главе с его правителем Миндовгом нанесло сокрушительное поражение соединенным силам Тевтонского и Ливонского орденов (только рыцарей погибло 150). Разгром крестоносцев вызвал серию восстаний покоренных ими прибалтийских народов. В этих условиях Александр заключил союз с Миндовгом, и два победителя Ордена начали готовить совместный удар по Ливонии с двух сторон: русские войска должны были двигаться на Юрьев (прежде — древнерусский город, поставленный Ярославом Мудрым на земле эстов; захвачен крестоносцами в 1224 г. и назван Дерптом; ныне Тарту), а литовские — на Венден (ныне Цесис).
Осенью 1262 г. русские войска выступили в поход. Ими командовали сын Александра Дмитрий и брат Ярослав (помирившийся к тому времени с Александром и княживший в Твери). Вместе с русскими силами шла рать княжившего в то время в Полоцке литовского князя Товтивила. Юрьев был взят приступом. Но координированного похода не получилось: литовские войска выступили раньше и уже отошли от Вендена, когда русские подошли к Юрьеву. Узнав об этом после взятия города, русские войска вернулись на свою землю. Тем не менее, поход еще раз продемонстрировал силу двух противников Ордена — Северной Руси и Литвы[127].
Александр же пробыл в Орде почти год. Миссия его, по-видимому, удалась: сведений об участии русских войск в войнах Золотой Орды против Хулагу нет. На обратном пути на Русь осенью 1263 г. 42-летний великий князь разболелся и умер 14 ноября 1263 г. в Городце на Волге, приняв перед смертью монашеский постриг. 23 ноября тело Александра было погребено в монастыре Рождества Богородицы во Владимире. В надгробной речи митрополит всея Руси Кирилл сказал: «Чада моя, разумейте, яко уже зайде солнце земли Суздальской!»[128]
В литературе можно встретить предположение, что Александр, подобно его отцу, был отравлен татарами[129]. В источниках, однако, такая версия его смерти не встречается. В принципе нет ничего удивительного, что длительное пребывание в непривычных климатических условиях могло сказаться на здоровье уже немолодого, по тогдашним меркам, человека. К тому же Александр, по-видимому, особо крепким здоровьем не отличался: под 1251 г. летопись упоминает о тяжелой болезни, едва не сведшей его в могилу в тридцатилетнем возрасте[130].
Поделиться книгой: