Помоги проекту - поделись книгой:
Она привыкла к доверию своих мальчиков и свободно беседовала с ними обо всех испытаниях и искушениях, которые осаждают вначале всякую молодую жизнь и могут надолго испортить ее без надлежащей помощи в трудную минуту.
— Вот идет Платон со своими учениками, — возвестил непочтительный Тедди, в то время как мистер Марч, окруженный несколькими молодыми людьми, входил в комнату. Умный старик пользовался всеобщей любовью и так прекрасно управлял своей паствой, что многие всю жизнь были благодарны ему за помощь, оказанную их душам и сердцам.
Бесс пошла к нему навстречу. С тех пор как миссис Марч умерла, дедушка был на ее особом попечении; ее золотая головка постоянно склонялась над его седой головой, в то время как она выдвигала его кресло и с нежной заботливостью прислуживала ему.
— Здесь всегда можно выпить хорошего чаю, сэр; прикажете налить вам чашку или предложить вам кусок амброзии[5]? — спросил Лори, который путешествовал, держа сахарницу в одной руке и тарелку с пирогом в другой.
— Ни того ни другого, благодарю вас; она уже позаботилась обо мне, и мистер Марч обернулся к Бесс, которая сидела на ручке его кресла со стаканом молока в руках.
— Дай ей бог заниматься тем же еще долгие годы, а мне любоваться этим красивым опровержением песенки, в которой говорится, что «юность и старость не могут ужиться вместе», — ответил Лори, улыбаясь им.
— «Сварливая» старость, папа, а это огромная разница, — возразила Бесс живо; она любила стихи и хорошо читала их.
произнес мистер Марч при виде Джози, которая, очень напоминая собой колючую маленькую розу, взгромоздилась на другую ручку его кресла; она только что окончила горячее пререкательство с Тедди, повлекшее за собой ее поражение.
— Дедушка, разве женщины всегда должны подчиняться мужчинам и считать их умнее только потому, что они обладают большей силой? — воскликнула она, свирепо поглядывая на своего двоюродного брата. Он подходил к ним с вызывающей улыбкой на своем детском лице, которое казалось всегда таким комичным на его длинновязой фигуре.
— Как тебе сказать, моя дорогая?! Так думали в прежние времена, и сразу это, конечно, измениться не может. Но мне кажется, что теперь настал черед женщин, и мальчикам надо держать ухо востро, чтобы не позволить девочкам обогнать себя, — сказал мистер Марч, с любовью глядя на оживленные лица молоденьких девушек, которые числились лучшими студентками колледжа.
— Бедные маленькие Аталанты[6] страшно отвлекаются от своей цели и задерживаются по пути препятствиями, которые расставляют на их дороге, золотых яблок здесь нет, конечно, но я думаю, что они могут быть опасными соперницами, когда они разовьют в себе большую резвость, — рассмеялся дядя Лори, приглаживая Джозины волнистые волосы, которые торчали во все стороны, как шерсть сердитого котенка.
— Целые бочки яблок не остановят меня, если я побегу, и дюжине Тедди не удастся подставить мне ножку, как бы они ни старались. Я докажу ему, что женщина может поступать так же хорошо, если не лучше, чем мужчина. Так это было и будет опять, и я никогда не соглашусь, что мой мозг хуже его, только потому, что он меньше, воскликнула возмущенная молодая особа.
— Если ты будешь так отчаянно трясти головой, ты взболтаешь и те мозги, которые у тебя есть, а я бы на твоем месте их поберег, поддразнил Тедди.
— Отчего произошло это междоусобие? — спросил дедушка с легким ударением на первом слове, что заставило обе стороны несколько умерить свой пыл.
— Мы зубрили «Илиаду» и дошли до того места, где Зевс приказывает Юноне не путаться в его планы и грозит в противном случае ее высечь, а Джози возмутилась тем, что Юнона скромно притихла. Я сказал, что так и следует, и согласился со стариком, что женщины ничего не знают и должны слушаться мужчин, — объяснял Тедди, к великому удовольствию своих слушателей.
— Богини могут делать, что им угодно, но эти греческие и троянские женщины были несчастные создания, если они слушались своих мужчин, которые не умели даже сражаться, а нуждались в помощи Паллады, Венеры и Юноны, как только дело становилось серьезнее. Подумать только, что две армии останавливаются и сидят одна против другой, покуда два героя перебрасываются камнями. Я не особенно уважаю вашего старого Гомера. Наполеон и Грант[7] — вот мои герои.
Джози в своем гневе походила на крошечную птичку, налетающую на страуса, и все смеялись, слушая ее презрительные отзывы о бессмертном поэте и критику богов.
— Наполеоновской Юноне[8] жилось очень сладко, не правда ли? Девочки всегда рассуждают так: сначала в одну сторону, потом в другую, — поддразнивал Тедди.
— Я говорила о них только как о солдатах. Что же касается женского вопроса, то разве Грант не был добрым мужем, а миссис Грант счастливой женщиной, а если Наполеон и поступил нехорошо с Жозефиной, он по крайней мере умел сражаться и не нуждался в попечениях какой-нибудь Минервы[9]. Все это — глупейшая компания, начиная от расфуфыренного Париса и кончая Ахиллом, который дулся, сидя на своем корабле, и никакие греческие Гекторы и Агамемноны не заставят меня переменить свое мнение, — сказала Джози, не желая сдаваться.
— Ты, очевидно, можешь биться, как троянец, и мы изобразим из себя две послушные армии, покуда вы с Тедди разрешите дело поединком, — начал дядя Лори, принимая позу воина, опирающегося на копье.
— Я боюсь, что нам это не удастся, так как Паллада идет за Гектором[10], — сказал мистер Марч, с улыбкой глядя на Джо, которая подошла напомнить своему сыну о том, что приближается время ужина.
— Мы разрешим этот вопрос впоследствии, когда в наши дела не будут вмешиваться богини, — сказал Тедди, повинуясь с необычной быстротой при воспоминании об ожидающем его угощении.
— Победа за булками, честное слово, — кричала Джози восторженно.
Но Тедди, ретируясь, отпарировал это замечание, сказав с необычайно добродетельным выражением: «Послушание — первый долг солдата!».
Желая отстоять свою женскую привилегию и оставить за собой последнее слово, Джози побежала за ним, но ей не суждено было произнести ту громовую речь, которая вертелась у нее на языке, так как по лестнице вбежал загорелый молодой человек в морской форме.
— Ау, ау, где же все? — весело кричал он.
— Эмиль! Эмиль! — воскликнула Джози.
Тедди моментально бросился к ним, и недавние враги кончили свою распрю веселым приветствием вновь прибывшему.
Булки были забыты; дети вернулись в гостиную, таща за собой своего двоюродного брата. Там Эмиль расцеловался со всеми женщинами и пожал руку всем мужчинам, за исключением дяди, которого он заключил в свои объятия, к великому удовольствию всех присутствующих.
— Я не думал, что смогу выбраться сегодня, но как только представилась возможность, я сей же час отправился в старый Плом. Там ни души; я изменил курс и понесся на Парнас, и тут-то вы все и есть. Боже мой, как же я рад вас видеть! — воскликнул весело молодой моряк, широко расставив ноги, как будто он все еще чувствовал под ними неустойчивую палубу корабля.
— Тебе следует поминать черта, а не бога, Эмиль, чтобы быть настоящим моряком. Как хорошо от тебя пахнет морем и смолой, — сказала Джози, с восторгом втягивая в себя свежий морской воздух, который он принес с собой. Она предпочитала Эмиля всем прочим двоюродным братьям, и он также любили баловал ее, поэтому она была уверена, что в туго набитых карманах его синей куртки скрывались всякие сокровища, предназначенные для нее.
— Постой, моя радость, раньше чем нырять, нужно измерить глубину, — смеялся Эмиль, который знал, что означали ее ласки.
Он отстранял ее одной рукой, а другой шарил в карманах, извлекая оттуда всевозможные заграничные пакеты и коробки, помеченные различными именами, которые он передавал по назначению, сопровождая их соответствующими замечаниями. Последние вызывали много смеха, так как Эмиль был известный балагур.
— Вот канат, чтобы привязывать нашу лодочку, — сказал он, накладывая Джози на шею красивое ожерелье из розовых кораллов, — а это подарок Ундине от русалок, — прибавил он, передавая Бесс нитку жемчужных раковинок, нанизанных на серебряную цепочку. — Я думал, что Дейзи будет рада скрипке, а Нат подыщет ей скрипача, — продолжал, смеясь, Эмиль, доставая хорошенькую брошку в форме скрипки.
— Конечно, она будет очень довольна, я пойду отнесу ей, — ответил Нат, исчезая. Он был рад случаю повидать Дейзи и уверен в том, что он окажется счастливее Эмиля в своих поисках.
Эмиль засмеялся и вытащил очень красивого точеного медведя с открывающейся головой, в которой находилась огромная чернильница. Эту вещь он с поклоном приподнес тете Джо.
— Зная ваше пристрастие к подобным животным, я привез этот экземпляр для вашего пера.
— Отлично, Коммодор, не унывай! — сказала миссис Джо, очень довольная своим подарком, в глубинах которого, по словам профессора, хранились такие неиссякаемые источники вдохновения, что из-под пера Джо надлежало теперь ожидать произведения, достойного самого Шекспира.
— Так как тетя Мегги, несмотря на свою молодость, непременно хочет носить чепцы, я просил Людмилу купить мне несколько кружевных тряпочек. Надеюсь, они вам придутся по вкусу. — Он развернул папиросную бумагу, откуда появилось несколько тонких кружевных косынок, одна из которых немедленно украсила собой хорошенькие волосы миссис Мегги. — Я ничего не нашел достаточно хорошего для тети Эми, так как у нее все есть, поэтому я привез маленькую картину, которая всегда напоминает мне ее в те времена, когда Бесс была маленькой. — И он передал ей продолговатый медальон слоновой кости, на котором была нарисована Мадонна с хорошеньким Младенцем на руках.
— Какая прелесть! — воскликнули все в один голос; а тетя Эми, очень довольная своим подарком, который напоминал ей счастливейшее время ее жизни, сейчас же надела его себе на шею на голубой ленте Бесс.
— Я льщу себя надеждой, что вот это понравится Нэн: изящно и скромно, очень идейно и как раз подходяще для доктора, — сказал Эмиль, гордо разворачивая два кусочка лавы в форме черепов, изображавших из себя серьги.
— Какая гадость! — И Бесс, которая терпеть не могла некрасивых вещей, принялась рассматривать свои ракушки.
— Она не станет носить серьги, — сказала Джози.
— Ничего, она может проколоть твои уши. Для нее ведь высшее наслаждение отыскать дефекты в организмах своих ближних и подступить к ним с ножом и пинцетом, — ответил Эмиль, не смущаясь.
— В моем сундуке масса всякого хлама для вас, джентльмены, но я знал, что мне не будет покоя, покуда я не выложу свой груз дамам. Теперь рассказывайте мне, что у вас новенького. — Усевшись на Эмин мраморный стол и болтая ногами, Эмиль продолжал свой несмолкаемый разговор, покуда тетя Джо не пригласила всех на торжественный чай, устроенный в честь Коммодора.
ГЛАВА III
Семейство Марч в течение своей разнообразной жизненной карьеры привыкло ко всевозможным сюрпризам, но величайшим из них был все-таки тот, когда их Гадкий Утенок превратился если не в лебедя, то в золотую гусыню, на яйца которой в форме литературных произведений был такой спрос, что на расстоянии десяти лет самая заветная мечта Джо оказалась действительностью.
Она никогда не могла дать себе ясного отчета в том, как и почему это случилось, но в один прекрасный день она вдруг увидела себя окруженной маленьким ореолом славы, а в ее кармане оказалась кругленькая сумма, с помощью которой она могла устранить все затруднения в настоящем и обеспечить своих мальчиков в будущем.
Началось это в один тяжелый год, когда в Пломфильде все не ладилось. Времена были плохие, школа приходила в упадок, Джо переутомилась и серьезно заболела, Лори и Эми были за границей, а Баэры со свойственной им гордостью не хотели обращаться за помощью даже к столь близким и дорогим людям. Такое положение дел приводило Джо в полное отчаяние. Она все еще не могла выходить из комнаты, и тогда-то ей пришла мысль снова взяться за перо. Один издатель выпустил объявление, предлагавшее написать книгу для девочек. Несмотря на то, что ее симпатии всегда склонялись на сторону мальчиков, миссис Джо наскоро настрочила небольшой рассказ, где она описывала своих сестер и себя, и со слабой надеждой на успех отправила его искать счастья.
Но жизнь Джо представляла собой сплошную цепь неожиданностей. Ее первая книга, над которой она работала в течение нескольких лет и на которую возлагала столько надежд и юношеских упований, потерпела
Никто не был поражен больше, чем сама миссис Баэр, когда ее маленький корабль под веселый пушечный салют прибыл в порт, разукрашенный пестрыми флагами, а родные и друзья осыпали ее радостными приветствиями и поздравлениями. Начало было положено; ей оставалось только следить за грузом своих кораблей и снаряжать их в доходные плаванья, откуда они возвращались с запасом всякого благополучия для всех тех, которых она любила и для которых трудилась.
Вопрос о славе оставался для нее открытым, так как в наши дни бывает много дыма при самом незначительном огне, и некоторое литературное имя еще не обусловливает собою мировую известность. В своем же материальном благополучии она не могла сомневаться и с благодарностью принимала его, хотя размеры его были значительно преувеличены газетными слухами. Счастье, раз улыбнувшись, не покидало их больше, и вскоре все семейство очутилось у той тихой пристани, где старшие члены семьи могли спокойно отдыхать, не опасаясь бурь, а младшие готовиться к своим странствиям по житейскому морю.
В эти годы покой и довольство выпали, наконец, на долю терпеливых и усердных тружеников, которые никогда не теряли веры в благость и милосердие Творца. Все знали об их улучшившемся положении и радовались их удачам. Но тот успех, который Джо ценила превыше всего, и то счастье, которое представляло собой ее неотъемлемое право, были известны только очень немногим.
Оно заключалось в возможности успокоить и осчастливить свою мать в последние годы ее жизни. Миссис Джо могла теперь снять с нее навеки тяготу всяких забот, дать покой ее усталым рукам, согнать с ее дорогого лица следы тревожных дум и предоставить ей заниматься теми делами милосердия, которые всегда так радовали ее любящее сердце. Джо еще девочкой мечтала о комнате для мамы, где та могла бы спокойно отдохнуть после своей тяжелой, многотрудной жизни. Теперь эта мечта оказалась действительностью, и мама сидела в своей уютной комнате, окруженная всяким комфортом и роскошью. Любящие дочери ухаживали за ней по мере того, как усиливались ее недомогания, верный спутник ее жизни находился здесь же, служа ей поддержкой и опорой, а почтительная нежность внуков доставляла ей немало радости на склоне ее угасающей жизни. То было драгоценное время для всех, так как старушка была счастлива благополучием своих детей. Она пожинала плоды своих трудов, ее молитвы были услышаны, надежды осуществились, добрые семена, посеянные ею, принесли хорошие плоды, и мир и благоденствие осенили дом, который она создала. Тогда, подобно доброму, терпеливому ангелу, понявшему окончание своей миссии, она обратила свой взор к небу и спокойно ждала, когда Богу будет угодно призвать ее к себе.
В этом заключалась хорошая сторона происшедшей перемены, но, как и все в здешнем мире, она имела и свою обратную, смешную сторону. После первых порывов радости и недоверия Джо, со свойственной человеческой природе неблагодарностью, вскоре пресытилась славой и начала сожалеть об утраченной свободе. Ибо ее поклонники внезапно овладели как ею, так и ее делами в прошлом, настоящем и будущем. Совсем незнакомые люди желали ее видеть, расспрашивать, давать советы, предостерегать, поздравлять и сводить ее с ума любезными, но очень тягостными знаками внимания.
Если она не желала открывать им свою душу, на нее обижались, если она отказывалась жертвовать в благотворительные общества, не помогала в каждом отдельном случае нужды и не сокрушалась о несчастьях всего человечества, — ее считали гордячкой и сухой эгоисткой; если она не могла отвечать на кипы получаемых писем, она пренебрегала своими обязанностями по отношению к своим читателям; а если предпочитала свою домашнюю обстановку тому пьедесталу, на который ее желали водрузить, — это служило поводом для развязной критики на «нравы литераторов».
Она продолжала работать ради детей, которые составляли главный контингент ее читателей, и прилагала все старания, чтобы удовлетворить их постоянное требование новых рассказов. Наконец возроптали и ее домашние, находя, что она в ущерб семье работает для других; здоровье ее пошатнулось, но она на некоторое время с радостью приносила себя в жертву на алтарь юношеской литературы, так как сознавала, что многим обязана своим маленьким друзьям, которые после двадцатилетних тщетных усилий наконец оценили ее. Но настало время, когда терпение ее лопнуло и, оправдывая свою фамилию на деле1[11], она удалилась в свою берлогу, яростно огрызаясь на всякого, кто осмеливался подходить близко. Семья забавлялась ее злоключениями и мало сочувствовала ей в ее испытаниях, но Джо начинала думать, что она попала в скверную историю, так как свободой она дорожила больше всего, а ее-то она и утрачивала. Жизнь на виду у всех скоро приедается, и Джо совершенно не была расположена к ней. Она находила, что никто не вправе предъявлять ей больших требований после того, как она щедрой рукой раздала бесконечное количество автографов, фотографий и автобиографических очерков. Художники увековечивали ее дом со всех сторон, а репортёры добивались свидания с ней, несмотря на свирепость, которую она напускала на себя в эти трудные минуты. Бесконечное количество школьников опустошали ее сад в поисках трофеев, длинная вереница любезных паломников обивала ее пороги, а прислуга через неделю просила расчет, не поспевая открывать двери на постоянные звонки. Муж был принужден охранять ее трапезу, а сыновья прикрывать ее бегство через окна, когда предприимчивые посетители входили без доклада в неурочные часы. Описание одного дня, может быть, даст представление о положении вещей и послужит некоторым извинением для злополучной женщины.
— Для ограждения несчастных писателей следовало бы ввести новую статью в международное право, — сказала миссис Джо однажды утром, вскоре после возвращения Эмиля, когда почта оказалась особенно обильной и разнообразной. — Для меня этот вопрос несравненно важнее, чем закон о литературной собственности,
так как время — деньги, а покой необходим для здоровья. Я же безвозвратно теряю и то и другое, перестаю уважать своих ближних и хотела бы укрыться где-нибудь в пустыне, если я даже в свободной Америке не имею возможности запереть свои двери.
— Охотники на Львов неумолимы. Им бы следовало поменяться местами со своей жертвой, тогда они, быть может, поняли бы, до какой степени они скучны, когда позволяют себе зайти для того, чтобы выразить свой восторг от прекрасного произведения, — сказал Тедди, раскланиваясь перед матерью, которая мрачно рассматривала двенадцать писем с просьбами об автографах.
— Мне ясно только одно, сказала миссис Джо решительно, — я не буду отвечать на подобные просьбы. Я послала по крайней мере шесть своих автографов этому мальчику. Он, наверно, торгует ими. Одна девочка пишет из школы; если я пошлю ей, то немедленно придется посылать и остальным. Все начинают с извинений за свою нескромность, зная, что подобные просьбы мне надоели, но они решаются обратиться ко мне, потому что я люблю мальчиков, или потому что им нравится моя книга, или потому что просит кто-нибудь один. Знаменитые литераторы бросают такие бумаги под стол, и, хотя мне с моими рассказами далеко до них, я все-таки последую их примеру, так как мне придется отказаться от сна и пищи, если буду отвечать всем этим милым глупышам. — И миссис Джо со вздохом облегчения смела со стола всю кучу писем.
— Я распечатаю остальные, чтобы ты могла позавтракать, милая мама, — сказал Роб, который часто исполнял обязанности ее секретаря. — Вот одно с Юга. — И, взломав крупную печать, он прочел:
Мадам! Так как Богу угодно было вознаградить ваши труды хорошим состоянием, я нахожу возможным просить вас пожертвовать нам некоторый капитал на расширение церковных построек. К какой бы партии вы ни принадлежали, я уверена, что вы щедро отзоветесь на подобную просьбу.
С совершенным почтением X. Y. Zavier[12].
— Напиши ей любезный отказ, голубчик. Все, что я могу раздать, идет нашим бедным здесь. В этом и заключается моя благодарственная жертва; Что дальше? — спросила миссис Джо, с любовью оглядывая свою уютную комнату.
— Восемнадцатилетний литератор просит разрешения поставить твое имя на романе, который он написал. После первого издания твое имя будет снято и заменено его собственным. Прекрасное предложение! Надеюсь, что ты не согласишься, несмотря на все твое пристрастие к молодым писакам.
— Конечно, это невозможно. Но сообщи ему мой отказ в мягкой форме, и пусть он не присылает рукописи. У меня уже сейчас семь на очереди и совершенно нет времени прочесть даже свои, — сказала миссис Джо, задумчиво вылавливая из полоскательной чашки маленький конверт, по кривому адресу которого можно было подумать, что оно написано ребенком.
— На это письмо я отвечу сама. Маленькая больная девочка просит рассказ, и она получит его, хотя я и не могу написать для нее продолжения ко всем остальным. Эти маленькие Оливеры Твисты положительно ненасытны, а требовательность их безгранична. Дальше, Робби.
— Это коротко и мило:
Дорогая миссис Баэр! Я хочу сообщить вам свое мнение о вашем рассказе. Я прочел его несколько раз и нахожу, что эта книга — первый сорт. Пожалуйста, пишите еще.
Ваш поклонник Билли Бэбкок.
— Такая похвала доставляет мне удовольствие. Билли, очевидно, умный мальчик и ценный критик, если он несколько раз прочитал мою книгу, раньше чем высказал свое мнение о ней. Он не просит ответа, поэтому передай ему мой привет и благодарность.
— Еще письмо из Англии, от дамы с семью дочерьми, которая хочет знать твои взгляды на воспитание, а также просит совета насчет занятий, которые должны себе избрать ее дочери, тем более что старшей уже двенадцать лет. Понятно, что она беспокоится, — рассмеялся Роб.
— Я постараюсь ответить ей. Но так как у меня нет девочек, мое мнение не имеет особой цены и, вероятно, очень ее поразит. Я посоветую ей предоставить им свободу играть, бегать и нагуливать себе здоровье, раньше чем думать об их занятиях. Они скоро сами найдут свое призвание, если их оставят в покое и не будут втискивать в одну и ту же рамку.
— Тут один юноша не может решить, на какой ему девушке жениться, и спрашивает, знаешь ли ты в действительности таких, которых описываешь в своих рассказах…
— Сообщи ему адрес Нэн, и посмотрим, что из этого выйдет, — предложил Тедди, который собирался и сам привести это намерение в исполнение, если только к тому представится какая-нибудь возможность.
— Дама предлагает тебе усыновить ее дочь и просит одолжить ей денег для изучения искусства за границей. Согласись, мама, и попробуй, что ты можешь сделать из девочки.
— Нет, благодарю, я предпочитаю придерживаться одной системы. А это что за письмо в кляксах? Судя по почерку, оно ужасно, — спросила миссис Джо, которая иногда развлекалась тем, что по внешнему виду писем старалась догадаться об их содержании.
В конверте оказалось стихотворение, которое, очевидно, принадлежало перу сумасшедшего поклонника. Последний сначала выражал желание превратиться в гелиотроп, затем сравнивал миссис Джо с ильмом, освещенным лучами Феба, и с розой, распустившейся в мае, прославлял ее ум и заканчивал непередаваемой чепухой, под которой торжественно подписал свое полное имя.
Покуда мальчики хохотали над этими излияниями, их мать успела прочесть несколько выгодных предложений от вновь начинающихся периодических изданий, искавших в ней даровую сотрудницу; длинное письмо одной девицы, безутешно оплакивавшей смерть своего любимого героя и умолявшей «дорогую миссис Баэр написать хороший конец к рассказу», другое — от сердитого юноши, которому было отказано в автографе и который грозил полным финансовым крахом и потерей всех читателей, если она не пришлет ему и всем прочим желающим свои автографы, фотографии и автобиографические очерки. Какой-то министр желал познакомиться с ее религиозными убеждениями, а нерешительная девица спрашивала, кого из своих двух ухажеров ей следовало предпочесть. Этих примеров достаточно, чтобы показать, какие требования предъявлялись миссис Джо, и читатели, вероятно, не осудят ее слишком строго за некоторую неаккуратность в ответах.
— С этим мы покончили. Теперь я приберу здесь немного, а потом возьмусь за работу. Я что-то отстала с ней, а журналы не ждут. Отказывайте всем, Мэри, я не приму сегодня даже королеву, если ей вздумается почтить меня своим посещением, — и миссис Баэр вызывающе бросила салфетку на стол.
— Я надеюсь, что у тебя будет все благополучно сегодня, моя дорогая, — отозвался мистер Баэр, который только что закончил просмотр своей обширной корреспонденции. — Я буду завтракать в колледже с профессором Плоком, а мальчики могут завтракать на Парнасе. Таким образом никто не будет тебя беспокоить.
Сгладив своим прощальным поцелуем усталые морщины на лбу жены, добрейший профессор, нагруженный книгами, зашагал по дороге с зонтиком в одной руке и мешком камней для геологической лекции в другой.
«Если бы у всех писательниц были такие заботливые ангелы-хранители вместо мужей, они, наверное, были бы долговечнее и писали бы больше. Впрочем, вряд ли это желательно, так как все мы пишем теперь слишком много», — размышляла миссис Джо, посылая прощальное приветствие мужу своей метелкой, на которое тот ответил с дороги, размахивая зонтиком. Роб также отправился в школу. Его книги и мешок, квадратные плечи и спокойная походка настолько напоминали собой отца, что миссис Джо не могла удержаться от смеха.
— Да благословит вас Бог, мои дорогие ученые! — проговорила она, глядя вслед мужу и сыну.
Эмиль уже отправился на свой корабль, но Тедди все еще возился около стола, опустошая сахарницу и отыскивая адрес молодого человека, которого он собирался направить к Нэн. Ему хотелось, кроме того, поболтать с матерью, так как они оба очень дорожили подобными разговорами.
Миссис Джо всегда сама убирала свою гостиную, ставила свежие цветы в вазы, кое-что переставляла, и комната благодаря ее заботам всегда была уютной и нарядной. Подойдя к окну, чтобы поправить штору, она увидела художника, который, расположившись на лужайке, срисовывал ее дом. Это зрелище заставило ее с отчаянием отскочить назад.
В ту же минуту на дороге послышался стук колес, и кто-то позвонил.
— Никого не могу принять. Дай мне возможность удрать наверх, — проговорила миссис Джо шепотом, готовясь к бегству.
Но прежде чем она успела осуществить свое намерение, в дверях показался господин с карточкой в руке. Тедди пошел ему навстречу, а миссис Джо притаилась за шторой, выжидая удобной минуты, чтобы улизнуть.
— Я пишу целый ряд биографических очерков для одного периодического издания и хотел бы начать с миссис Баэр, — заговорил посетитель заискивающим тоном, свойственным людям его профессии. В то же время он внимательно осматривал комнату, отмечая всякую мелочь, так как привык извлекать все возможное из своих коротких визитов.
— Миссис Баэр никогда не принимает репортеров, сэр.
— Я прошу уделить мне только несколько минут, — настаивал приезжий, входя в комнату.
— Вы не можете ее видеть, потому что ее нет дома, — ответил Тедди, успевший заметить, что его несчастная мать уже исчезла из комнаты. Он подозревал, что она выскочила в окно, как это иногда с ней случалось при очень горячем преследовании.
— Очень жаль, я зайду опять. Это ее кабинет? Прекрасная комната! — проговорил нескромный посетитель, отступая вглубь гостиной. Он хотел получить какие-нибудь сведения хотя бы и ценой жизни.
— Это не кабинет, — сказал Тедди, оттесняя его в переднюю и надеясь, что миссис Джо укрылась где-нибудь в другой стороне дома.
— Не можете ли вы сообщить мне возраст миссис Баэр, дату ее рождения, бракосочетания, а также и количество ее детей? — продолжал неунывающий репортер, споткнувшись о ковер в дверях.
Поделиться книгой: