В глубь истории: историческая концепция К. Маркса

Если говорить о связи человека и природы, то понимание естественных законов и применение их человеком зависит от уровня развития производительных сил. Вслед за развитием производительных сил человечество день ото дня становится свободнее.

В случае связи человека и общества ситуация, конечно, несколько сложнее. Степень свободы отдельного человека в социальной сфере напрямую зависит от характера производственных отношений. Человек не может уйти от общества. Свобода личности существует, только если есть коллектив. Однако существует два вида коллективов. Один – притворное сообщество, или, как говорил Маркс, суррогат коллективности. Например, в классовом обществе свобода существует только для личности, развивающейся в господствующем классе. Причина, по которой у нее есть свобода, заключается в том, что она – член этого класса; и наоборот, для членов управляемого класса не только не гарантируется свобода личности, для них создаются новые оковы. Почему это происходит? Непосредственной причиной является разделение на классы. Однако оно соответствует определенному уровню производства. Поэтому Маркс считал, что в социальной сфере вопрос свободы также неотделим от уровня развития производительных сил. Он писал: «В основе всех происходивших до сих пор завоеваний свободы лежали, однако, ограниченные производительные силы; обусловленное этими производительными силами, недостаточное для всего общества производство делало возможным развитие лишь в том виде, что одни лица удовлетворяли свои потребности за счет других, и поэтому одни – меньшинство – получали монополию развития, другие же – большинство – вследствие постоянной борьбы за удовлетворение необходимейших потребностей были временно (то есть до порождения новых революционизирующих производительных сил) лишены возможности какого бы то ни было развития. Таким образом, общество развивалось до сих пор всегда в рамках противоположности, которая в древности была противоположностью между свободными и рабами, в Средние века – между дворянством и крепостными, в новое время – между буржуазией и пролетариатом» (1955. Т. 3. С. 433). Классовый антагонизм ограничил свободу угнетаемого класса, сделал свободу частичной, доступной только лишь одной группе людей вещью.

Маркс не был против свободы, но он отвергал ту, ради достижения которой нужно пожертвовать какой-либо группой людей. Он считал, что развитие свободы каждого человека должно быть условием развития свободы всех людей. В связи с этим необходимо уничтожить условия существования старого общества, уничтожить принадлежность человека к определенному классу, создать новое объединение, то есть коммунизм, так как «в условиях действительной коллективности индивиды обретают свободу в своей ассоциации и посредством ее» (1955. Т. 3. С. 75). Сделать это надо «на основе уже развитых к этому времени производительных сил» (1955. Т. 3. С. 76).

Аналогично, необходимость и возможность всестороннего развития личности проистекает из способов производства. В прошлом подчинение человека старому разделению труда соответствовало определенному уровню производительных сил, а также характеру производственных отношений. В капитализме это требует от рабочих определенного уровня научных знаний и культуры, которые помогут им приспособиться к требованиям капиталистического промышленного развития и движению капиталов. Трансформация труда требует от рабочего наличия разнообразных умений, но капиталистическая частная собственность и классовый антагонизм в конце концов ограничивают возможность многостороннего развития личности. Сменяющий его коммунистический способ производства открывает путь к всестороннему развитию человека: «Только на этой ступени самодеятельность совпадает с материальной жизнью, что соответствует развитию индивидов в целостных индивидов и устранению всякой стихийности. Точно так же соответствуют друг другу превращение труда в самодеятельность и превращение прежнего вынужденного общения в такое общение, в котором участвуют индивиды как таковые» (1955. Т. 3. С. 68).

Конечно, всестороннее развитие человека тоже носит относительный характер. Под уничтожением подчинения человека разделению труда подразумевается не ликвидация любого разделения, а устранение существовавшего прежде антагонизма между умственным и физическим трудом, противоречия между городом и деревней, а также дифференциации между трудом и благами, производством и потреблением. Это также означает уничтожение ситуации, в которой индивид занимается какой-либо деятельностью вынужденно. Разделение труда является необходимым условием развития производительных сил и социализации производства. У Маркса были идеализированные представления о том, что в коммунистическом обществе ни у кого не будет специальной сферы деятельности и каждый сможет развиваться в любой отрасли. Общество будет регулировать все производство, тем самым позволяя «Я» в соответствии с собственным желанием сегодня заниматься одним делом, завтра другим; до обеда охотиться, после обеда удить рыбу, вечером заниматься скотоводством, а после ужина заниматься критикой. Тем не менее из-за этого «Я» не станет охотником, рыбаком, скотоводом или критиком. Однако в условиях коммунизма люди будут заняты каким-либо видом труда не вынужденно, а в соответствии со своими увлечениями, желаниями и способностями. К тому же, так как у людей будет много времени, свободного от работы на производстве, у них будут возможность и желание развиваться в любой отрасли, воспитывать и раскрывать свои разнообразные таланты. Такой новый «коммунистический человек» определяется характером коммунистических производственных отношений и высокоразвитыми производительными силами.

Исследовав всестороннее развитие человека, исходя из способов производства материальных ценностей, Маркс отказался от того, чтобы рассматривать это развитие как проявление человеческой сущности. Критикуя Фейербаха, он писал: «В индивидах, уже не подчиненных более разделению труда, философы видели идеал, которому они дали имя “Человек”, и весь изображенный нами процесс развития они представляли в виде процесса развития “Человека”, причем на место существовавших до сих пор в каждую историческую эпоху индивидов подставляли этого “Человека” и изображали его движущей силой истории. Таким образом, весь исторический процесс рассматривался как процесс самоотчуждения “Человека”; объясняется это, по существу, тем, что на место человека прошлой ступени они всегда подставляли среднего человека позднейшей ступени и наделяли прежних индивидов позднейшим сознанием. В результате такого переворачивания, заведомого абстрагирования от действительных условий и стало возможным превратить всю историю в процесс развития сознания» (1955. Т. 3. С. 69). В «Немецкой идеологии» Маркс полностью устранил это «переворачивание». Он исследовал

не абстрактного человека и его абстрактную сущность, а реальную человеческую деятельность по производству материальных ценностей. На этом основании он также исследовал реального человека и его реальную сущность, тем самым дав научное изложение проблемы свободы личности и всестороннего развития.

Глава двенадцатая

Слияние исторического материализма и рабочего движения. Анализ капиталистического общества

В «Немецкой идеологии» были всесторонне изложены принципы исторического материализма, однако история его развития на этом труде не завершается. Издатели хотя и могут прекратить его публикацию и зарыть это сокровище в землю, все же не в силах остановить человеческое мышление и отнять достижения Маркса. После «Немецкой идеологии» он со своим новым пониманием истории ступил на еще более широкое политическое поприще.

В этой работе взгляд Маркса по-прежнему был направлен в сторону Германии. Он утверждал свою теорию через очищение собственных философских убеждений и критику «истинного социализма», который словно эпидемия поразил Германию. Таким образом, после того как он практически завершил огромный труд по обоснованию исторического материализма, ему предстояло ответить на вопросы о том, как распространить свои воззрения среди рабочих и сделать так, чтобы европейские пролетарии поверили, что эти взгляды верны; о том, как противостоять различным ошибочным идеям того времени, которые сильно влияли на рабочее движение. Это стало началом замечательного периода соединения исторического материализма и рабочего движения.

В труде «Нищета философии» через критику экономических и философских взглядов П. Ж. Прудона Маркс еще больше развил некоторые принципы, которые утверждались в «Немецкой идеологии». В частности, в «Манифесте Коммунистической партии» он, применив принципы исторического материализма, проанализировал структуру капиталистического общества и установил научные руководящие принципы для рабочего класса всего мира. «Манифест Коммунистической партии» представляет собой превосходный пример исследования, в нем представлены зарождение капитализма и история его развития, применены принципы исторического материализма новой истории. Этот труд неопровержимо доказывает, что неисчерпаемая сила исторического материализма раскрывается, когда он применяется к действительности.

Цельный взгляд на общество и основная причина исторического развития

Маркс был неустанно трудящимся философом и великим борцом. В течение всей жизни он, борясь против разных ошибочных веяний, упорно развивал и отстаивал собственную научную теорию. После очищения от «истинного социализма» на первый план вышла его борьба с П. Ж. Прудоном.

Прудон занимает собственное место в истории, однако с точки зрения теории науки он весьма неуклюж. В глазах своих соотечественников Прудон был силен в немецкой спекуляции, а в представлении немцев казался превосходным экономистом. Однако на самом деле это было не так. Познакомившись с ним в 1844 г., Маркс, к тому времени уже глубоко разбиравшийся в немецкой классической философии и досконально изучивший классическую политическую экономию Англии и Франции, писал, что «г-н Прудон – с головы до ног философ, экономист мелкой буржуазии» (1962. Т. 27. С. 411). Изданная в 1846 г. работа П. Ж. Прудона «Система экономических противоречий, или Философия нищеты» является идеалистической. В ней диалектические методы Гегеля и трудовая теория стоимости Д. Рикардо были превращены в вульгарную фальшивку.

В письме к П. В. Анненкову от 28 декабря 1846 г., а затем в «Нищете философии», Маркс опроверг экономические, политические и реформистские социально-политические взгляды Прудона, а также в форме полемики прямо объяснил ряд важных теорий, главной из которых был исторический материализм. Ф. Меринг, восхищавшийся «Нищетой философии», считал, что «эта книга является вехой не только в жизни Маркса, но и в истории науки»[124]. Маркс также сфокусировал внимание и на историческом материализме.

Опровергая взгляд Прудона на различные связанные между собой экономические отношения лишь как на их последовательность, Маркс подчеркивал, что «в каждом обществе производственные отношения образуют некоторое единое целое» (1955. Т. 4. С. 133). Этот взгляд на общество как на неделимое целое или на его составляющие как на ограничивающие друг друга элементы, весьма важен и значителен. Прудон, в соответствии с хронологическим порядком, однобоко заострял внимание лишь на последовательном расположении различных общественных отношений во времени и замалчивал их одновременное существование, взаимозависимость и взаимоограничение. В действительности это хронологическое расположение разделяет разные стороны единого общества, превращает их в его различные этапы. Его единая, органичная пространственная структура превращается в разделенную нежизнеспособную плоскую проекцию. Это искажение и считалось организмом человеческого общества. Критикуя Прудона, Маркс писал: «Тот, кто из категорий политической экономии конструирует здание некоторой идеологической системы, тем самым разъединяет различные звенья общественной системы. Он превращает различные звенья общества в соответственное число отдельных обществ, следующих одно за другим. В самом деле, каким образом одна только логическая формула движения, последовательности, времени могла бы объяснить нам общественный организм, в котором все отношения существуют одновременно и опираются одно на другое?» (1955. Т. 4. С. 135).

Маркс считал общество единым целым и не думал, что различные составляющие его элементы являются лишь взаимозависимыми самостоятельными системами с одинаковой ролью. Исследуя его, он возражал против того, чтобы останавливаться на абстрактной модели взаимодействия составляющих его различных элементов. Он разграничивал отношения разных уровней, направлял свои силы на поиск элементов, определяющих историческое развитие.

Прудон был сторонником исторического идеализма. Он игнорировал объективную историческую действительность, отрицал реальную историю, соответствующую хронологической последовательности. Прудон принял абстрактные логические категории за основание реальной истории и считал, что реальные экономические отношения являются воплощением категории экономики. Таким образом, объективная история становилась не больше чем узором на канве логических категорий.

Маркс возражал против таких взглядов. С его точки зрения категория экономики отнюдь не является самостоятельным объектом, а представляет собой своего рода логическую структуру, которая существует в научном мышлении. Она является производной, а не первичной, и представляет собой теоретическое воплощение производственных отношений, то есть научную абстракцию. Не экономические отношения приспосабливаются и воплощают категорию экономики, а наоборот. Люди в процессе производства создают и производственные отношения, и – в соответствии с собственными общественными отношениями – законы, представления и категории. Таким образом, категория экономики в мыслительной системе философа должна отражать внутренние связи производственных отношений. В противном случае уже неважно, как будет достигнут правильный порядок категорий, он станет «порядком» беспорядка. Это будет фикция, а не научная система.

Если логическая система категорий экономики не является абсолютно самостоятельной и замкнутой, а зависит от производственных отношений, тогда чем определяются последние? Маркс отнюдь не запутался в производственных отношениях и экономических категориях. С их помощью он еще больше углубился в проблему производительных сил. Так, он писал: «Общественные отношения тесно связаны с производительными силами. Приобретая новые производительные силы, люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, способа обеспечения своей жизни, – они изменяют все свои общественные отношения. Ручная мельница дает вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница – общество с промышленным капиталистом» (1955. Т. 4. С. 133). Также Маркс недвусмысленно указывал на то, что производительные силы и производственные отношения находятся не только во взаимной функциональной зависимости, но в бытийной причинно-следственной связи, в которой производительные силы – это конечный определяющий фактор: «Способ производства, те отношения, в рамках которых развиваются производительные силы, менее всего являются вечными законами, а соответствуют определенному уровню развития людей и их производительных сил, и всякое изменение производительных сил людей необходимо ведет за собой изменение в их производственных отношениях» (1955. Т. 4. С. 143). В письмах к П. В. Анненкову Маркс особенно это подчеркивал. Хотя производительные силы весьма сложным образом определяют и сдерживают производственные отношения, а внутренняя структура этого процесса требует глубокого исследования, эта причинно-следственная связь, несомненно, существует. Вся история развития человечества доказывает это.

Производительные силы определяют производственные отношения и находятся с ними в неразрывной связи. Однако они сами также образуют относительно самостоятельную систему. В «Рукописях» Маркс указывал на то, что в понятие силы человеческой сущности включено содержание производительных сил, то есть присущие людям естественные силы, которые являются своего рода овеществляющими – желания, страсть, трудоспособность. В «Немецкой идеологии» Маркс подчеркивал роль орудий производства и разделял их на возникающие естественным путем (например, вспашка земли, вода и т. д.) и созданные цивилизацией (различные орудия труда). В «Нищете философии» Маркс помимо орудий производства также обратил внимание на роль человека, являющегося субъектом труда. Он отмечал: «Из всех орудий производства наиболее могучей производительной силой является сам революционный класс» (1955. Т. 4. С. 184). Таким образом, человек и орудие образуют два основных фактора системы производительных сил.

Однако производительные силы – это отнюдь не механическое сочетание человека и орудия, а своеобразная органическая структура. Только соединение человека и орудия труда может создать вероятную, но не реальную производительную силу. В реальном процессе производства производительные силы имеют определенную структуру. Их можно разделить на социальные и технические. Сущность первых можно определить как социальный способ соединения человека и орудия, то есть частная собственность и разделение труда, сотрудничество. Техническая находится на уровне сущности орудий производства и их использования трудящимся. Например, в ручном труде рабочий применяет орудие труда, а его опыт и навыки – это показатель уровня производительной силы. В механическом производстве рабочий управляет механизмом и использует его, наука и техника непосредственно превращаются в производительную силу. Поэтому даже при использовании одинаковых орудий производства уровень производительных сил также различается из-за отличий между социальной и технической структурами. Производительные силы непрерывно развиваются, тем самым постоянно изменяется и способ организации всех факторов производительных сил. Роль рабочего в процессе труда также постоянно меняется от использования физической силы до применения знаний, от непосредственного участия в производстве – до управления и контроля за механизмами. Однако из этого нельзя сделать вывод, что суждение Маркса о том, что человек есть субъект производства, а самая мощная производительная сила – это рабочий класс, устарело. Действительно, неважно, каким образом роботы заменят живой труд рабочего, они являются не субъектом труда, а орудием производства, посредником между трудящимся и предметом.

Научно-техническая революция изменила техническую организацию производительных сил, но она не смогла изменить положение человека как субъекта.

Маркс рассматривал общество как органичное единое целое, в основе которого лежат внутренние противоречия способов производства. Такой подход в корне отличался от органической теории общества в западной социологии. Хотя некоторые западные социологические школы также рассматривали общество как организм, они объясняли человеческое общество, основываясь на понятии животного организма, принимали его как саморегулирующуюся систему, подобно организму животного, и сравнивали его с его органами и функциями. Например, социолог из Гарвардского университета Э. О. Уилсон связал воедино социологию и биологию. В объяснении жизни общества он использовал современную теорию эволюции Дарвина и напрямую применил к нему принципы эволюции животных. Естественный отбор, борьба за выживание стали важным принципом, объясняющим его эволюцию. Несомненно, человеческое общество – это результат развития органической жизни и его высшая форма, особая часть мира природы. С точки зрения антропологии перед человеком тоже стоит проблема приспособления к природной среде. Однако человек отличается от других животных. Он не зависит от природы полностью и не приспосабливается к ней, изменяя структуру своего тела. Человек изменяет природу с помощью труда, адаптируя ее к потребностям человеческого существования. Поэтому закономерности общества отличаются от главных биологических закономерностей, а его организм – от организма животного. Возможности для движения и развития, а также их начала общество содержит в себе самом. Социальный организм – это противоречивое целое, в основе которого лежат внутренние противоречия способов производства, а не биологическая адаптация к природе.

Таким образом, социальные противоречия занимают ведущее место в подходе Маркса к пониманию истории и в его исторических исследованиях. Общество непрерывно движется вперед через разрешение собственных противоречий. Комментируя капиталистическое общество, Маркс писал: «Характер тех производственных отношений, в рамках которых совершается движение буржуазии, отличается двойственностью, а отнюдь не единством и простотой» (1955. Т. 4. С. 144). Более того, он говорил: «С самого начала цивилизации производство начинает базироваться на антагонизме рангов, сословий, классов, наконец, на антагонизме труда накопленного и труда непосредственного. Без антагонизма нет прогресса. Таков закон, которому цивилизация подчинялась до наших дней. До настоящего времени производительные силы развивались благодаря этому режиму антагонизма классов» (1955. Т. 4. С. 96). Поэтому у любой общественной формации, в основе которой лежит антагонизм, способности к саморегуляции ограничены. Хотя ею и можно управлять с помощью различных социальных контролирующих механизмов (политических, юридических и нравственных), однако это будет означать лишь сглаживание, а не устранение противоречий. Когда они достигают определенного уровня, общество теряет контроль, и любая регулировка оказывается бесполезной. Чрезмерно преувеличивать способность общества к саморегуляции, возводить в абсолют относительную стабильность западных капиталистических стран означает видеть лишь его кратковременное спокойствие, но не видеть скрытых течений.

Маркс критиковал Прудона за его метафизический подход к пониманию истории. Тот в свою очередь гордился тем, что использовал гегелевские диалектические методы, хотя по существу был метафизиком. Он механически разделил категории капиталистической экономики на плохие и хорошие, старался через диалектическое обобщение сохранить одни и устранить другие. Он полагал, что это и есть диалектическое движение, хотя на самом деле это было его завершением. Прудон внедрил такую теорию улаживания конфликтов в политическую сферу, абсолютизировал социальное равновесие. Именно об этом писал Маркс: «Он во всем походит на политического доктринера, который желает сохранить и короля, и палату депутатов, и палату пэров в качестве составных частей общественной жизни как вечные категории. Он лишь ищет новую формулу для того, чтобы уравновесить эти силы» (1962. Т. 27. С. 410). На основании диалектического понимания истории основатель марксизма также критиковал буржуазных гуманистов и филантропов, которые отрицали противоречия, желая «сохранить категории, выражающие собой буржуазные отношения, но без того антагонизма, который составляет сущность этих категорий и от них неотделим» (1955. Т. 4. С. 146).

Маркс рассматривал общество как организм с внутренними противоречиями и исследовал его с точки зрения структуры. Производственные отношения являются своего рода структурным образованием – способом взаимосвязи человечества; то же и с производительными силами в качестве определенной связи между орудиями производства и человеком. Таким образом, вся надстройка, включая различные идеологии, имеет специфические способы бытия. Однако Маркс рассматривал структуру общества не как чистую форму, а как способ бытия человеческой деятельности. Он возражал и против того, чтобы считать человека инструментом для самореализации абсолютной идеи, как Гегель, и против подхода Прудона, который представлял собой не более чем вульгарное переложение гегелевского подхода. Прудон считал человека инструментом движения закона, принципа и категории. Маркс считал, что этот взгляд, по сути, является провиденциалистским, присваивающим судьбе роль локомотива, тянущего за собой всю сферу экономики.

Маркс подчеркивал, что история является продуктом человеческой деятельности. Изучая ее, мы исследуем историческую действительность каждой эпохи. Мы не должны отрываться от человеческой деятельности, делать человека пассивным инструментом истории и рассматривать людей «в одно и то же время как авторов и как действующих лиц их собственной драмы» (1955. Т. 4. С. 138). Эти важные мысли содержатся в «Нищете философии» и представляют собой коренные принципы материалистически-диалектического изучения отношений между субъектом и объектом в истории.

Человек – драматург истории. Все, что есть в человеческом обществе, не обязательно является продуктом деятельности самого человечества. Производственные отношения – это продукт его взаимодействия, а производительные силы – это его действия, преобразующие природу. Другие вещи, например, наука, литература, искусство, созданы самим человечеством. Без человеческой деятельности невозможно представить историю.

Но человек является также и действующим лицом в истории. Другими словами, если говорить о способах человеческой деятельности, он активен, но последствия его деятельности невозможно предсказать, его поведение ограничено некими условиями. Как и в театре, где характер, поступки и участь персонажа ограничены сюжетом (взаимодействие действующих лиц), в человеческой деятельности присутствует и пассивный аспект. Каждое поколение ведет свою деятельность в уже сложившихся исторических условиях, историческая арена – уже существующая, сформированная деятельностью предшествовавшего ему поколения. Экзистенциализм настойчиво проповедует «свободный выбор», но на самом деле здесь имеются свои ограничения.

Маркс спрашивал: «Свободны ли люди в выборе той или иной общественной формы? Отнюдь нет» (1962. Т. 27. С. 402). Общественная формация соответствует уровню и характеру уже имеющихся производительных сил. «Возьмите определенную ступень развития производительных сил людей, и вы получите определенную форму обмена [commerce] и потребления. Возьмите определенную ступень развития производства, обмена и потребления, и вы получите определенный общественный строй, определенную организацию семьи, сословий или классов, – словом, определенное гражданское общество. Возьмите определенное гражданское общество, и вы получите определенный политический строй, который является лишь официальным выражением гражданского общества» (1962. Т. 27. С. 402).

Могут ли люди свободно выбирать производительные силы? Тоже нет. В письме к П. В. Анненкову Маркс утверждает: «Люди не свободны в выборе своих производительных сил, которые образуют основу всей их истории, потому что всякая производительная сила есть приобретенная сила, продукт предшествующей деятельности. Таким образом, производительные силы – это результат практической энергии людей, но сама эта энергия определена теми условиями, в которых люди находятся, производительными силами, уже приобретенными раньше, общественной формой, существовавшей до них, которую создали не эти люди, а предыдущее поколение» (1962. Т. 27. С. 402).

Таким образом, развитие общества имеет собственные закономерности, которые воля людей изменить не может. Поведение человека имеет цель, оно сознательно, тогда как история, формируемая этим поведением, сама по себе не имеет цели и не сознательна. В отношении человеческого поведения мы можем задать вопрос «Для чего?», однако что касается истории, мы можем только спросить «Почему?» Связи между социальными явлениями не присуща целенаправленность, она носит причинно-следственный характер. Хотя социальное поведение каждого человека выражает в определенной форме человеческую цель, результат взаимодействия социальных явлений зачастую превосходит ее или ей противоречит. Исследователи истории общества ищут не целенаправленность истории, а ее закономерности. Конечно, человек не является рабом закономерностей, это применимо и к истории. Но чтобы применять закономерности, нужно подчиняться им. Не принимающий ограничение закономерности субъект будет всего лишь воображаемым «Я», он не сможет мыслить и действовать.

Действительно, человек – это и драматург, и актер. С точки зрения метафизики он – «твердый грецкий орех», который нельзя раскусить. Раскусить его не смог ни Прудон, ни приверженцы исторического фатализма, ни некоторые современные теоретики, которые нападают на исторический материализм, утверждая, что он является экономическим материализмом.

История и природа человека. Критерий оценки истории

Из-за различий в способах производства сознание каждого поколения обладает своими особенностями. Абстрактное гуманистическое понимание истории, постепенно расцветавшее с XIV в., широко проникло в литературу, искусство и сферу нравственности, а также долгое время занимало господствующее положение.

Несмотря на то, что Прудон старался объяснить теорию Д. Рикардо с помощью абстрактного равенства и даже вывел из нее благоприятные для рабочих умозаключения, его взгляды на историю все же не вышли за рамки этого понимания.

В предисловии к «Философии нищеты» Прудон предположил, что бог существует, что во вселенной присутствует некая непостижимая сила, управляющая звездами и атомами и заставляющая вселенную вращаться. Он даже категорически заявил, что «предположение о боге необходимо, чтобы обосновать авторитет социальных наук». Фактически Прудон не допускал даже мысли о том, что бог вмешивается в жизнь людей. Как и другие гуманисты в истории, Прудон в проблеме человека и бога подчеркивал антагонизм между ними: «Между богом и человечеством существуют противоречия, точно так же как существуют противоречия между милосердием и справедливостью; как безгрешность, являясь идеалом совершенства, вступает в противоречие с совершенствованием; императорская власть, являясь идеалом законодательной власти, вступает в противоречие с законом и т. д.». Поэтому он отмечал: «Чтобы излечить слепую веру, неправильно рассматривать человечество и бога как единые вещи – это то же самое, что в общественной экономике признавать совместное владение и совместное пользование, в философии признавать мистицизм и естественное состояние – нужно дать человечеству доказательство того, что если бог существует, то он – его враг»[125].

Прудон открыто заявил: «Я не восстаю против гуманизма, я его продолжаю»[126]. В предисловии к «Философии нищеты» он опроверг свое собственное предположение о существовании бога. Он полагал, что «если и дальше снова описывать богословское предположение, то это будет равносильно отступлению науки назад. Единственное, на что нужно обращать внимание – это общество, это человек»[127]. Чтобы показать отличие его собственного гуманизма от абстрактного, Прудон раскритиковал доктрину о злой природе человека, согласно которой природа человека с самого его рождения является злой. Он дискутировал с Руссо, считавшим, что человеческая природа изначально добра, а цивилизация развращает ее. Он возражал против взглядов, превращавших человека в абстрактную сущность, оторванную от реальности, и полагал, что «только отбросив реальную природу, можно поймать тень, то есть истинный человек – это отнюдь не реальный человек, чтобы получить истинного человека, человеческие мечты должны выйти за рамки времени и отправиться к вечности»[128].

В сущности, Прудон не вышел за рамки абстрактного гуманизма. Используя человека и его потребности, он изложил собственную теорию стоимости. Однако стоит лишь немного приглядеться, и можно обнаружить на прудоновском человеке и его потребностях клеймо теории абстрактной человеческой сущности.

Прудон придавал большое значение теории стоимости и полагал, что «стоимость есть краеугольный камень экономической структуры» (1955. Т. 4. С. 81), «базовое понятие политической экономии, а также ее главная категория»[129]. В «Философии нищеты» описанию парадоксов стоимости он отвел всю вторую главу, начав с этого изложение своей книги. Прудон разделил стоимость на три вида: потребительную, меновую и конституированную. Первая под воздействием противоречия самой себе рождает вторую, а затем они обе, взаимопроникая и поглощая друг друга, образуют последнюю. Силой, обращающей потребительную стоимость в меновую, является спрос.

С точки зрения Прудона, человеческие потребности многогранны, но «из-за того, что количество многих вещей, в которых я нуждаюсь, в природе ограниченно, или их отнюдь нет, мне ничего не остается, как содействовать производству вещей, которые мне нужны. Однако поскольку я один не могу произвести так много вещей, я обращаюсь к другим людям, то есть к моим сотрудникам из различных профессий, меняю часть того, что производят они, на то, что произвожу я. Поэтому я намеренно обязуюсь, что количество произведенных мною товаров всегда будет превосходить количество того, что я потребляю. Точно также и мое поколение: они тоже ручаются за то, что количество их производимых ими продуктов тоже будет превышать количество их издержек. Такой само собой разумеющийся договор выполняется через применение торговли» (1962. Т. 27. С. 82). В соответствии с изложенным здесь ходом мысли исходной точкой у Прудона являются некоторые изолированные от общества индивиды. У этих отшельников есть разнообразные потребности, из которых затем следует разделение труда, а из разделения труда возникает обмен. Тогда вопрос заключается в следующем: почему у изолированного индивида, ушедшего от производства материальных ценностей, от разделения труда и обмена, присутствуют разнообразные потребности? Каким образом они возникают? Прудон взял их за исходную точку и вернулся на старый путь, который начинался с естественного человека и естественной сущности.

Маркс нисколько не отрицал важность проблемы человеческих потребностей. Убрать их из исторического материализма – все равно что изгнать человека из общества. Этого невозможно представить. У человека, имеющего плоть и кровь, есть черты, присущие и другим животным, например, потребность в поддержании телесного существования. В «Рукописях» Маркс признавал это. Он писал: «Голод есть естественная потребность; поэтому для своего удовлетворения и утоления он нуждается в природе вне его, в предмете вне его» (1974. Т. 42. С. 163). Однако естественные человеческие потребности персонифицированы и социализированы. Они определяются уровнем развития производства и являются продуктом исторического развития общества, вне зависимости от их содержания и способов.

Особенно важно то, что в процессе исторического развития общества у человека непрерывно появляются новые потребности. Они не определяются естественной природой человека, а являются продуктом новых условий жизни и производства, которое постоянно рождает спрос на новые продукты. Поэтому исследование спроса не может начинаться с естественной природы изолированного индивида. Только изучая производство, разделение труда и уровень развития обмена, можно показать, как возникают многочисленные человеческие потребности и каким образом они воздействуют на производство. Вместе с тем понять, почему у разных людей есть разные потребности, можно, только если исследовать производственные отношения и различные положения, которые люди в них занимают. Поэтому в «Нищете философии» Маркс опроверг взгляды Прудона, исходной точкой которых были абстрактные потребности. Он подчеркнул, что они «определяются его общественным положением, которое зависит, в свою очередь, от организации общества в целом. Конечно, и рабочий, покупающий картофель, и содержанка, покупающая кружева, оба исходят из своих собственных потребностей. Но различие их мнений объясняется различием положения, занимаемого ими в обществе, а это различное положение в обществе является продуктом организации общества» (1955. Т. 4. С. 80). Маркс также выдвинул еще один вопрос: «На чем основывается вся система потребностей – на мнении или на всей организации производства?» Отвечая на этот вопрос, он недвусмысленно говорит: «Чаще всего потребности рождаются прямо из производства или из положения вещей, основанного на производстве» (1955. Т. 4. С. 80).

Если спрос определяется не человеческой природой, а зависит от уровня развития производства, то и обмен также будет зависеть от него. Прудоновское объяснение происхождения обмена с помощью советов, которые один человек дает другому, относится к историческому идеализму. Он никак не мог объяснить, «каким образом этому единичному человеку, этому Робинзону, внезапно пришла в голову идея сделать “своим сотрудникам” подобного рода предложение и почему эти сотрудники приняли его предложение без всякого протеста» (1955. Т. 4. С. 73). В действительности обмен определяется не тем, что человек, удовлетворяя свои многообразные потребности, дает советы другим людям, а уровнем производства и разделения труда. У обмена есть своя история, он прошел через несколько этапов. В один из периодов, например, в Средние века, его предметом были только лишние вещи, а капиталистическое общество ввело в сферу торговли все продукты, вплоть до того, что даже порядочность, любовь, вера, знания и честность превратились в предмет торговли.

Прудон рассматривал конкуренцию с точки зрения абстрактной теории человеческой сущности. В его взгляде есть свои особенные и превосходные места. Он обнаружил, что отрицательные стороны капиталистической конкуренции, нищета конкурентного производства приводят к гражданским войнам, уничтожают свободы, создают беспорядки и разлагают мораль. Однако он признавал и положительную роль конкуренции, соглашался с ее необходимостью. Он полагал, что как только у какого-либо продукта остается только один производитель, его истинная стоимость становится тайной; из-за нечестности производителя, из-за невнимательности к тому, что издержки снизились до минимума, или из-за невозможности уследить за этим право на производство может стать для общества настоящей потерей. Точно так же в отношении конкуренции рабочих и открытости в промышленности – все это становится потребностью. Никакой план, который можно представить или придумать, не может не подчиняться этой закономерности. Чтобы объяснить необходимость конкуренции, Прудон выдвинул еще одно предположение: «Издайте указ, в силу которого с 1 января 1847 г. всем и каждому гарантировались бы труд и заработная плата; тотчас же бурное напряжение промышленности сменится сильнейшим застоем. Состояние тонуса в промышленности моментально станет состоянием расслабленности, истинная стоимость обрушится до уровня ниже номинальной стоимости валюты, с монетой, несмотря на государственные знаки на них, произойдет то же самое, что и с банкнотами, выпущенными в период великих революций. Торговцы будут повышать цены, но уменьшать количество товара. В аду нищеты мы опустимся на уровень ниже и будет бороться за положение третьего слоя в этом аду» (1955. Т. 4. С. 162).

Кроме того, Прудон развернул полемику с последователями фурьеризма о том, сохранится ли конкуренция в обществе будущего. Согласно фурьеристам, один вид конкуренции благотворен, заслуживает одобрения, этичен, благороден, великодушен, может расширить стремления и улучшить мышление. Это соревнование. Другой – вреден, аморален, недружественен, завистлив и эгоистичен, ненависть и убийство в нем считаются искусством. Это конкуренция. Прудон не соглашался с этим. Он писал: «Некоторые люди говорят, что соревнование – это не конкуренция. Прежде всего я хочу отметить, что эта фальшивое различие выражается только лишь в разных результатах, к которым приводит один принцип. Это заставляет людей верить, что на самом деле существует два принципа. Он недвусмысленно провозглашает: «Соревнование есть не что иное, как сама конкуренция» (1955. Т. 4. С. 161).

Прудон не отрицал положительной роли конкуренции, но предсказал то, что она будет по-прежнему существовать в социалистическом обществе. Тем не менее он механически разделил конкуренцию на две стороны, хорошую и плохую, пытался устранить вторую и сохранить первую. Такой взгляд был, по сути, метафизическим. В частности, философ рассматривал конкуренцию не как экономическое явление, присущее товарному производству, а как постоянную категорию, и пытался найти ее истоки в неизменной сущности человека. Он писал, что конкуренция – это «принцип социальной экономии, декрет судьбы, потребность человеческой души» (1955. Т. 4. С. 162), а «человеческая жизнь – это война без передышки, война с потребностями, с природой, с себе подобными, и потому – война с самим собой»[130]. С помощью такого подхода Прудон объяснял Великую французскую революцию, которая восстала против средневековых промышленных объединений, гильдий и торговых союзов, против различных феодальных привилегий и провозглашала свободную конкуренцию. Такое сведение конкуренции к внутренней потребности «человеческой души» представляет собой абстрактную теорию о человеческой природе.

В «Нищете философии» Маркс опроверг эти взгляды Прудона. Он писал: «Не понимая, что установление конкуренции было связано с реальным развитием людей XVIII в., г-н Прудон превращает ее в какую-то необходимую потребность человеческой души in partibus infidelium [вне реальной действительности]» (1955. Т. 4. С. 163). Маркс особенно не соглашался с тем, что Прудон, рассматривая конкуренцию как неизменную человеческую сущность, перевернул историю и человеческую природу.

Он высказал свое знаменитое изречение о том, что «вся история есть не что иное, как беспрерывное изменение человеческой природы» (1955. Т. 4. С. 163).

Конкуренция берет начало не в эгоистичной человеческой природе, она является экономическим феноменом, присущим товарному хозяйству. Эта тайна открывается только тогда, когда товарное производство – включая все капиталистическое товарное производство – доходит до высшего этапа своего развития. В капиталистической рыночной экономике конкуренция – это объективный закон, который не управляется человеческой волей и не зависит от человеческой природы. Для роста капитала неважно, какой человек – благородный или вульгарный, добрый или коварный, жадный или щедрый, как и неважно, мужчина или женщина, молодой или старый. Главное, что он не банкрот, только тогда он сможет конкурировать в капиталистической рыночной экономике. Это условие прироста капитала. Бесспорно, если вести исследование с субъективной точки зрения, капиталистическая конкуренция непременно проходит через самосознание, обращенное к частной выгоде, и выражается в жадности, алчных желаниях, погоне за прибылью. Одним словом, она проявляется как крайний эгоизм, то есть, как говорил Прудон, как внутренняя потребность человеческой души. В действительности так называемая человеческая природа – это преломление истории, возникающее подобно монете, из своей формы. Поэтому, хотя в социалистическом товарном хозяйстве существует конкуренция, в сознании субъекта она больше не проявляется как алчное желание, жадность и чрезмерный эгоизм, а выражается в виде самосознания законов социалистической экономики, то есть как стремление к осознанию эффективности и выгоды социалистической экономики. Отдельные и личные интересы непосредственного хозяйствующего субъекта в итоге включаются в коллективные интересы. Такое изменение касается не человеческой природы, а истории, это результат трансформации производственных отношений.

Маркс также критиковал идеалистические воззрения Прудона, в которых абстрактное понятие равенства стало критерием оценки истории.

С точки зрения познающего субъекта для оценки явлений и предметов должен существовать критерий. Однако критерий оценки истории не может быть исключительно мерой стоимости, то есть степенью соответствия объективно-исторических явлений интересам и потребностям познающего субъекта. В фундаментальном смысле он сам по себе есть историческая закономерность. Поэтому оценка истории – это, по сути говоря, взгляд на историю, который ярко демонстрирует характер ее понимания.

Являясь представителем мелкобуржуазной идеологии, Прудон не избежал противоречий в том числе и в понимании истории. Всеми возможными способами он противился тому, чтобы оценивать экономические отношения с помощью абстрактной нравственности, возражал против того, что в «различные экономические отношения постоянно просачиваются человеколюбие, гуманизм, дух самопожертвования, которые он отнес к мистицизму»[131]. Однако фактически он все же не вышел за рамки идеализма. Он писал: «Общественный порядок создается на строгой справедливости, ни в коем случае не создается на райских ощущениях будто мир – это одно целое, чувства альтруизма, любви к другим как к самому себе. Сегодня есть немало почтенных социалистов, которые всерьез хотят пробудить в народе такие ощущения»[132]. Замена альтруизма и любви к ближнему справедливостью и честностью ничуть не меняет сути вопроса. Это все равно что заменить метр дюймом.

Ранее в 1840 г. в работе под названием «Что такое частная собственность?» Прудон на основании честности раскритиковал частную собственность. Его чрезвычайно мощный девиз «Собственность – это кража» бросил вызов тому, что буржуазная политическая экономия считала священным. Хотя Прудон проявлял глубокое и искреннее возмущение уродством капиталистического строя, его теории строились на ошибочном основании. Резкая критика капиталистической системы, взявшая в качестве критерия честность и справедливость, не давала никакого научного объяснения исторической необходимости возникновения частной собственности и причинам, по которым ее следует заменить. Энгельс говорил, что «Прудон мерит все общественные, правовые, политические, религиозные положения мерилом “справедливости”, отвергая их или признавая в зависимости от того, согласуются ли они или не согласуются с тем, что он называет “справедливостью”» (1961. Т. 18. С. 270). Это не объясняло историю, а позорило ее. Вся история частной собственности человечества была выметена на мусорную свалку метлой «беспристрастности», чтобы подготовиться к наступлению равенства.

Эти взгляды Прудона получили дальнейшее развитие в «Философии нищеты», опубликованной в 1846 г. Отличие здесь состояло в том, что Маркс с точки зрения политической экономии связал воедино свое понимание равенства и теорию стоимости, попытался уравнительно объяснить трудовую теорию стоимости Д. Рикардо, расширить выводы о новом обществе, основанном на равноправном обмене. Он неоднократно подчеркивал, что «равенство – это единственный критерий для нас, наш идеал»[133]. Более того, Прудон рассматривал его как равенство обмена, как искоренение противоречий внутри стоимости. Поэтому он писал: «Обратите внимание, что доктрина о мере стоимости или об отношении стоимости есть доктрина равенства»[134]. Только если все производители при производстве будут строго соблюдать так называемые правильные пропорциональные отношения и осуществлять обмен по справедливой стоимости, то есть меняя одинаковые продукты труда на соответствующее количество других продуктов, тогда общество будет основываться на беспристрастности и справедливости.

Прудон сделал равенство и справедливость критерием оценки истории. Такой подход, подобно тем, в которых критерием является абстрактный разум или понятия добра и зла, относится к пониманию истории с точки зрения абстрактной теории человеческой природы, хотя они и выражаются в разной форме. Этот критерий оценки субъективен. Он требует, чтобы история соответствовала его понятиям о нравственности и власти. В нем рассматривается не определение истории, а то, чем она должна быть. Прудон полагал, что нашел для истории вечный неизменный критерий, но на самом деле его понятия о добре и зле, представления о справедливой и несправедливой, беспристрастной и лицеприятной власти весьма противоположны, постоянно изменяются. Основание для их изменения, – это сам предмет, используемый для оценки.

Та, в свою очередь, относительна. Оценивающая история – это сравнительная история. Поэтому критерий ее оценки должен отражать подлинный процесс исторического развития. Человеческая история – это в первую очередь история развития способов производства. Поэтому критерием здесь может стать только развитие производства и его способов, а также развитие соответствующих им общества, политики, культуры, науки, образования. Абстрактная человеческая природа не может претендовать на это, как и неизменные представления о нравственности и власти. В «Нищете философии» Маркс объяснил это на примере системы фабричного производства. Он писал: «Появление фабрики отмечено такими действиями, которые меньше всего отличались филантропичностью. Плетью удерживали там детей за работой; дети сделались предметом торговли, и о доставке их заключали контракты с сиротскими домами. Все законы относительно рабочего ученичества были отменены, так как, употребляя выражение г-на Прудона, не было уже более надобности в синтетических рабочих. Наконец, начиная с 1825 года, почти все новые изобретения были результатом конфликтов между рабочими и предпринимателями, которые всеми силами старались обесценить специальную подготовку рабочих. После каждой новой сколько-нибудь значительной стачки появлялась какая-нибудь новая машина. Рабочий же столь мало видел в применении машин свою реабилитацию, или свое восстановление, как утверждает г-н Прудон» (1961. Т. 18. С. 157). Однако с точки зрения Маркса это тоже было одним из видов исторического прогресса. Его нельзя было устранить абстрактными представлениями о справедливости и честности. Поэтому Маркс критиковал Прудона за то, что тот не понимал революционных аспектов системы фабричного производства и даже советовал рабочим отступить в прошлое: «В общем итоге г-н Прудон не пошел дальше идеала мелкого буржуа. И для осуществления этого идеала он не придумал ничего лучшего, как возвратить нас к состоянию средневекового подмастерья или, самое большее, средневекового мастера-ремесленника» (1961. Т. 18. С. 160). Итог непременно будет таким. Если абстрактное понятие равенства принять за критерий, то непременно случится так, что отношение к прошедшей истории будет наполнено идиллическим чувством тоски, похожим на любовь, а надежды на будущее (очередное наступление равенства) будут рисовать идеализированную картину по наброскам уже утраченного равенства.

После критики Прудона в 1846 г. Маркс развернул в 1847 г. полемику с Карлом Гейнценом. Он критиковал Гейнцена за его идеалистическое понимание истории и продолжил развивать идеи, полученные им в «Нищете философии».

Ранее К. Гейнцен был мелким судебным клерком из партии либералов. Уже в 1844 г. намечался некоторый прогресс в сфере законодательства, имели место попытки провести в нем некоторые реформы. Из-за публикации «Прусской бюрократии» он был вынужден покинуть Германию. В Швейцарии он познакомился с Арнольдом Руге, через общение с которым испытал влияние абстрактного гуманизма Фейербаха, гегелевского идеализма, а также идей Штирнера. У Гейнцена был идеалистический подход к пониманию истории.

От либералов Гейнцен перешел к радикалам. Традиции Американской революции и Франции 1793 г. он связал воедино с собственными революционными мероприятиями, которые позаимствовал у коммунистов, и хотел, чтобы в Германии, как и в Швейцарии, была создана республика. Чтобы сделать придуманную им Германскую республику более привлекательной, он вставил ее в оправу фейербаховского гуманизма, переработанного А. Руге. Гейнцен провозгласил ее наступающим «царством человека». Он также мечтал о том, что и без изменения способов производства и обмена люди смогут добровольно измениться и самостоятельно отрегулировать имущественные отношения и право преемственности. Он заявлял, что критерием оценки истории является нравственность, выступал за то, что общество должно быть основано на вечных истинах – благородстве, справедливости, нравственности.

Его подход к пониманию истории противоположен историческому материализму. В сентябре 1847 г. Гейнцен опубликовал в «Немецкой брюссельской газете» работу, в которой содержались нападки на коммунистов. В ответ Энгельс немедленно написал статью-опровержение «Коммунисты и Карл Гейнцен». Гейнцен выпустил ответную статью «“Представитель" коммунистов», в которой жестко обругал Энгельса. В связи с этим Маркс написал статью «Морализирующая критика и критизирующая мораль». Это была не совсем обычная публикация полемического характера, и написана она была не только для того, чтобы ответить на выпады Гейнцена против Энгельса. Если бы это было так, то статья Гейнцена не заслуживала бы серьезного ответа. Маркс использовал эту возможность, чтобы через анализ морализирующей критики и критизирующей морали, выраженных в работе Гейнцена, а также предлагаемого им рецепта «гуманизации общества» дать конструктивное изложение некоторым важным проблемам понимания истории, например, таким, как моральная оценка истории и проблема человеческой природы.

Маркс не соглашался с тем, что Гейнцен противопоставлял историю и нравственность и рассматривал историческое развитие как предательство морали. По его мнению, история непрерывно движется вперед. Любое развитие вне зависимости от того, каково его содержание, может рассматриваться как последовательная смена этапов, связанных между собой таким образом, что один отрицает другого. Развитие непременно включает в себя отрицание, то есть отрицание уже минувших, устаревших форм. Весьма абсурдно оценивать историю с помощью устаревших представлений о нравственности и считать предательством историческое развитие и отказ от старого в пользу нового.

Развитие самой истории неизбежно приводит к изменению системы ценностей и представлений о нравственности. Нормы морали отличаются от ее содержания, и, соответственно, их оценка тоже будет разной. То, что с точки зрения прогрессивного класса высоконравственно и благородно, в глазах загнивающего класса будет аморально и дурно. Это особенно ясно проявляется во времена стремительных исторических преобразований. Такие негативные высказывания, как «с каждым днем все хуже и хуже», «теперь люди не такие, как в старые времена», «моральная дегенерация» и другие зачастую становятся для загнивающего класса моральным основанием в борьбе против преобразований. Поэтому Маркс резко критиковал Гейнцена за то, что тот выставил развитие как предательство нравственности, и называл его «высоконравственным глупцом». Он писал: «Отречение! Этим словечком критизирующий филистер может заклеймить любое развитие, ничего не смысля в нем; свою неспособную к развитию недоразвитость он может в противовес этому торжественно выставлять как моральную незапятнанность. Так религиозная фантазия народов заклеймила всю историю в целом, поместив век невинности, золотой век, в доисторические времена, в ту эпоху, когда еще вообще не было никакого исторического развития и поэтому не было никакого отрицания, никакого отречения» (1961. Т. 18. С. 297). Если упрямо измерять историю с помощью устаревших моральных норм, то измерению поддастся только собственная нравственная низость – защита устаревших общественных отношений.

Также Маркс не соглашался с тем, как Гейнцен перевернул связь между политической властью и имущественными отношениями, с тем, что он использовал так называемые «честность и справедливость» в качестве критерия для оценки имущественных отношений. Имущественные отношения в капиталистической системе – то есть, когда один человек имеет все, а другой не имеет ничего – Гейнцен свел «к подобным простым вопросам совести и фразам о справедливости» (1961. Т. 18. С. 301).

На самом деле проблема имущества – это проблема не честности и справедливости, или морали, а «жизненный вопрос», тесно связанный с материальными интересами. По мере развития производства в разных исторических условиях имущественный вопрос также проявляется в различных формах. Например, во время буржуазной революции в Англии и Франции сущность этой проблемы свелась к тому, чтобы дать конкуренции широкую свободу и уничтожить все феодальные имущественные отношения, то есть феодальные владения, гильдии, монополию и т. д., потому что эти отношения в период с XVI по XVII век стали оковами для промышленного развития. Таким образом, уничтожение феодальных имущественных отношений было для буржуазии вопросом личной выгоды. Точно так же в период пролетарских революций требования уничтожить буржуазные имущественные отношения касались вопросов личной выгоды рабочего класса. Имущественный вопрос – это большая социальная проблема. Переход из экономической сферы в нравственную, свободное выражение своего праведного гнева ничуть не поможет найти научное объяснение сущности имущественных отношений и указать путь для разрешения этого вопроса.

Еще более абсурдными были представления Гейнцена о том, что несправедливость имущественных отношений полностью опирается на поддержку власти (1955. Т. 4. С. 269). Он обращал внимание лишь на одну сторону проблемы – на поддержку имущественных отношений политической властью – и не замечал, что определенная политическая власть создается на основе отношений частной собственности, а ее характер, функции и роль в конце концов определяются экономическими отношениями. Именно это отмечал Маркс: «Если буржуазия политически, то есть при помощи своей государственной власти, “поддерживает несправедливость в отношениях собственности», то этим она не создает ее. “Несправедливость в отношениях собственности», обусловленная современным разделением труда, современной формой обмена, конкуренцией, концентрацией и т. д., никоим образом не обязана своим происхождением политическому господству класса буржуазии, а наоборот, политическое господство класса буржуазии вытекает из этих современных производственных отношений, провозглашаемых буржуазными экономистами в качестве необходимых и вечных законов» (1961. Т. 18. С. 299). Неважно, каким образом буржуазное государство регулирует, руководит «онаучиванием», оно не может вечно поддерживать капиталистические имущественные отношения. В его силах только временно сглаживать противоречия, но не разрешать их. Для того, чтобы наступил момент краха политического господства буржуазии, нужно было только, чтобы зарождались и постепенно созревали экономические условия, приводящие к социалистической революции.

Маркс также отвергал абстрактную теорию о человеческой природе, которую Гейнцен использовал, чтобы подтачивать классовую борьбу. Гейнцен обвинял коммунистов в том, что они вызвали эту борьбу и подстрекали людей к противостоянию друг с другом. Он писал: «В своей революционной пропаганде я не грешил “ограниченностью коммунистов”, которые обращаются не к людям, а лишь к “классам” и натравливают людей разных “ремесел” друг на друга, ибо я допускаю “возможность”, что “человечность” не всегда зависит от “класса” или “размера кошелька”» (1955. Т. 4. С. 310).

Эти заблуждения были взаимосвязаны.

Классовый антагонизм не является проблемой размера кошелька и тем более склокой между разными отраслями. Разделение труда по профессиям – это не классовое разграничение. Размер кошелька – это только количественная разница, которая может существовать в рамках одного и того же класса. Точно так же классовые отличия основаны не на профессиях. Разделение труда в одном и том же классе создает разные рабочие специальности. Что же касается того, что отдельный индивид отнюдь не всегда зависит от своего класса, то это вполне возможно. Некоторые разноклассовые элементы могут проникать в лагерь противника, в частности это происходило во времена исторических перемен. Например, во времена Великой французской революции небольшое количество аристократии перешло в третий класс. Однако этот факт абсолютно не мог изменить характера классовой борьбы, так как то, что небольшое количество «пробудившихся» аристократов восстало против собственного класса, отнюдь не выходило за рамки классовой борьбы, а было направлено на борьбу революционного класса того времени – буржуазии – против деградировавшей аристократии.

Гейнцен, убрав все классовые различия, подчеркивал общую человеческую сущность и настаивал на том, что противостоящие друг другу классы уничтожаются в человеческой сущности. Конечно, это были лишь иллюзии. Именно об этом писал Маркс: «Если г-н Гейнцен думает, что целые классы, существование которых покоится на экономических, от их воли не зависящих условиях и которые в силу этих условий находятся в острейшем антагонизме друг к другу, – что эти классы могут, с помощью присущего всем людям свойства “человечности”, выскочить из действительных условий своего существования, то как легко должно быть какому-нибудь монарху подняться при помощи своей “человечности” выше своей “монархической власти”, выше своего “монархического ремесла”!» (1961. Т. 18. С. 311). Гейнцен пытался создать партию, которая не представляла бы ни буржуазию, ни пролетариат, и целью которой было бы человечество. Вполне очевидно, к какому вздору привела его абстрактная теория человеческой природы.

Там, где Гейнцен говорит о «гуманизации общества», также ясно прослеживается его идеалистическое понимание истории. Он высказывался против Великой французской революции, полагая, что Комитет общественного спасения и якобинцы, которые поддерживали его, – бесчеловечные разбойники, а собственные предлагаемые меры по гуманизации общества называл путем к созданию «наилучшей республики» «для людей», «для хороших людей, для человечных людей». Рационально отрегулировать имущественные отношения на основании нравственного чувства справедливости стало среди этих мер самым главным.

С точки зрения Гейнцена капиталистические имущественные отношения нерациональны. Многие люди бедны до такой степени, что не имеют минимальных предметов первой необходимости. Другие обирают полуголого пролетария, словно аристократия, собирают в свои руки бесчисленные богатства, нажитые нечестным путем. Если гуманизировать общество, то каждый человек будет иметь не так много, но и не так мало, поэтому необходимо обеспечить каждому гражданину самый минимальный уровень имущества и регламентировать максимальный. С помощью такого нравственного критерия равенства Гейнцен разрешал все экономические противоречия и гуманизировал общество. Это свидетельствует о том, что он совершенно не разбирался в политической экономии. Маркс полагал, что капиталистическая частная собственность представляет собой не настолько простые отношения, а совокупность буржуазных производственных отношений, самыми главными среди которых были классовые. Поэтому уничтожение частной собственности означает уничтожение классов, коренное преобразование буржуазных производственных отношений. Такое колоссальное историческое изменение – продукт деятельности всего общества.

Сведение настолько грандиозной революции к саморегулированию через мораль по отношению к имущественным отношениям, по сути, является фантазией. Неудивительно, что Маркс высмеивал Гейнцена, говоря, что «своими рецептами “гуманизирования общества” великий Карл Гейнцен обязан “инкам” и “сочинениям Кампе для детей”» (1961. Т. 18. С. 316), то есть вещам, которыми успокаивают малышей.

Производственные и классовые отношения. Исследование материальных основ классовой борьбы

Маркс не только критиковал Прудона и Гейнцена, внимательно следил за ошибочными идеями в рабочем движении, но также придавал большое значение пропагандистской деятельности среди рабочих и излагал созданный им научный подход, обращаясь напрямую к ним. Несколько раз на собраниях немецких рабочих Маркс читал свою работу «Наемный труд и капитал». Хотя она была опубликована в апреле 1849 г. как дополнение к «Новой рейнской газете», основные идеи, отраженные в ней, возникли еще в 1847 году.

Создание исторического материализма неразрывно связано с экономическими исследованиями Маркса. Это ясно прослеживается еще в «Рукописях», «Немецкой идеологии», «Нищете философии». «Наемный труд и капитал» – это работа 1840-х, и в отдельных местах она отличается от утверждений, содержащихся в тех работах, которые Маркс написал после 1859 г. С точки зрения сравнительно поздних произведений некоторые термины и целые выражения в ней используются неудачно и даже неверно, например, отождествляются продажа рабочей силы и продажа труда. Тем не менее здесь Маркс впервые прямо и общедоступно представил и описал собственные экономические взгляды. В частности, он связал их с историческим материализмом. Он еще внимательнее изучил «сами экономические отношения, на которых основано как существование буржуазии и ее классовое господство, так и рабство рабочих», «экономически[е] отношени[я], составляющий] материальную основу современной классовой и национальной борьбы» (1957. Т. 6. С. 429). Посредством этого исследования он дал основанное на экономике изложение вопросам о том, что такое общество, производственные отношения и классовые отношения. Он также описал характер классовой борьбы и углубил некоторые важные идеи исторического материализма.

При исследовании любого вида общества мы видим колоссальную сеть из деятельности и отношений весьма разнообразных людей. Она крайне пестра, от чего даже рябит в глазах. Однако стоит лишь попасть внутрь, как мы обнаружим, что эти разнообразные, сложные, хаотичные отношения, грубо говоря, делятся на два вида: между природой и человеком и между человеком и человеком. Сутью, основой, объединяющей их, является производство материальных ценностей. Об этом Маркс писал: «В производстве люди вступают в отношение не только к природе. Они не могут производить, не соединяясь известным образом для совместной деятельности и для взаимного обмена своей деятельностью. Чтобы производить, люди вступают в определенные связи и отношения, и только в рамках этих общественных связей и отношений существует их отношение к природе, имеет место производство» (1957. Т. 6. С. 441). Поэтому производство материальных ценностей является тем фундаментом, на котором построено все общество.

Маркс нашел определяющее звено целого общества. В отличие от прежних разнообразных исторических представлений, отождествлявших его с государством и рассматривавших его как расширение семьи или как простую совокупность индивидов, он выделил из разных видов деятельности человека производственную, из разных видов человеческих отношений – производственные, тем самым уловив, в чем заключается сущность общества. Он писал: «Итак, общественные отношения, при которых производят индивиды, общественные производственные отношения, изменяются, преобразуются с изменением и развитием материальных средств производства, производительных сил. Производственные отношения в своей совокупности образуют то, что называют общественными отношениями, обществом, и притом образуют общество, находящееся на определенной ступени исторического развития, общество с своеобразным отличительным характером. Античное общество, феодальное общество, буржуазное общество представляют собой такие совокупности производственных отношений, из которых каждая вместе с тем знаменует собой особую ступень в историческом развитии человечества» (1957. Т. 6. С. 442). Это меткое описание раскрывает общую суть разных видов социума и их особенности. Однако ни их общность, ни их специфика не обходится без анализа производственных отношений. Конечно, это не означает, что для того, чтобы вывести полный облик какого-либо общества, будет достаточно исследовать только их совокупность, игнорируя другие, например, политические, нравственные, семейные, идеологические взаимосвязи. Для того, чтобы понимать, что такое общество, и в целом уловить его сущность и облик, необходимо изучить совокупность его общественных отношений.

Именно потому, что Маркс смог уловить суть производственных отношений, его исследования человека и предмета вышли на новый научный уровень, а не застряли на уровне абстрактного гуманизма и фетишизма. Опровергая то, что производственные отношения отождествляют чернокожего раба с афроамериканцем, он отмечал: «Негр есть негр. Только при определенных отношениях он становится рабом. Хлопкопрядильная машина есть машина для прядения хлопка. Только при определенных отношениях она становится капиталом. Выхваченная из этих отношений, она так же не является капиталом, как золото само по себе не является деньгами или сахар – ценой сахара» (1957. Т. 6. С. 441). Этот взгляд, по сравнению с «Рукописями», несомненно, является более прогрессивным.

В «Рукописях» Маркс рассматривал взаимоотчуждение людей как отрыв родовой сущности человека от него самого, описывал, что из-за отчуждения они утратили то, что делало их человеческими индивидами. Здесь же он подчеркнул ограниченность производственных отношений. Причины, по которым чернокожий человек становится рабом, созданы определенными производственными отношениями. Поэтому исследование этих причин заключалось не в поиске человеческой природы, а в изучении производственных отношений конкретного исторического этапа. Только в рамках определенных социальных связей и общественных отношений можно было дать научное объяснение феноменам этого общества.

Таким же образом капитал, если говорить о формах его материального проявления, включает в себя сырьевые ресурсы, орудия труда и различные средства производства. Он является неким предметом, но его сущность – это общественные отношения, так как созданные капиталом средства производства, орудия труда и сырьевые ресурсы возникают и накапливаются в определенных общественных условиях и производственных отношениях, а также в социальных связях производят новое. Конечный продукт любого материального производства непременно выражается как предмет, совокупность некоторого количества материальных продуктов, но в них отражен характер отношений, посредством которых он произведен. Это своего рода атрибут общества, который не связан с естественными атрибутами продукта. Несмотря на то, что материальная форма капитала может изменяться, как, например, производство хлопка заменило шерсть, а рис – пшеницу, это никак не меняет сущности капитала. Поэтому Маркс писал: «Капитал – тоже общественное производственное отношение. Это – буржуазное производственное отношение, производственное отношение буржуазного общества» (1957. Т. 6. С. 442). Предмет, изучаемый в отрыве от общественных отношений, не относится к «предмету» в историческом материализме.

Поскольку в обществе человек находится в определенных общественных отношениях и социальных связях, он не изолирован. Хотя он интуитивно воспринимается нами как индивид, на самом деле человек – это группа, складывающаяся из различных объединений. В классовом обществе таким объединением является класс. Он отличается от семейных отношений, основанных на кровных узах, и от земляческих отношений, основой которых является земля. Он образуется при делении людей в зависимости от положения, которое они занимают в производственных отношениях. Классовые отношения соответствуют существующим производственным. Характер и структура последних определяют структуру этого общества. В работе «Наемный труд и капитал» Маркс с этой позиции исследовал базовые классовые отношения, образующие капиталистическое общество.

Рабочий – это трудящийся, труд – это жизнедеятельность его самого, воплощение его жизни, однако не каждый трудящийся является рабочим. С точки зрения Маркса, труд отнюдь не всегда является наемным, рабочая сила – это не всегда товар. Раб не сам продает свою рабочую силу рабовладельцу, точно так же, как и бык не работает у крестьянина по найму. Он вместе со своей рабочей силой навсегда продан рабовладельцу и является товаром, который можно выставить на аукцион и передавать от одного владельца к другому. Сам по себе раб – это товар, но его рабочая сила не является его товаром. Крепостной – это предмет, принадлежащий земле, который производит плоды вместо ее владельца. Хотя крепостной продает часть своей рабочей силы помещику, он не только не получает вознаграждения, но еще и обязан платить подать. Совсем не так обстоит дело с рабочим. Он не принадлежит никакому собственнику, не принадлежит земле. Он «свободен». Рабочий может и должен продавать себя, причем понемногу, каждый день отдавая несколько часов своей собственной жизни капиталисту. Рабочий является формально «свободным» трудящимся, избавившимся от отношений личной зависимости.

Таким же образом капиталист – это собственник, но не каждый собственник – это капиталист. Рабовладелец и феодал обладают собственностью, но между ними и рабами или крестьянами не существует меновых отношений. Капиталиста определяет не то, что он владеет произведенными ценностями, а то, что посредством товарных отношений он заменяет живой труд рабочего накопительным, являющимся инструментом сохранения и роста цен.

Подобно южному и северному полюсам магнитного поля наемный труд и капитал, а также рабочий и капиталист не могут существовать друг без друга. Они представляют собой продукт одних и тех же производственных отношений, два антагонистических объединения. Отношения между капиталистом и рабочим всегда выражаются через отдельных индивидов. Эти индивиды связывают представителей двух общающихся между собой классов. Именно это отмечал Маркс: «Рабочий, как только захочет, покидает капиталиста, к которому нанялся, и капиталист, когда ему заблагорассудится, увольняет рабочего, увольняет, как только рабочий перестает приносить ему выгоду или не приносит ему такой выгоды, на какую капиталист рассчитывал. Но рабочий, для которого единственным источником заработка служит продажа труда, не может покинуть всего класса покупателей, то есть класса капиталистов, не обрекая себя при этом на голодную смерть. Он принадлежит не тому или другому буржуа, а буржуазии, классу буржуазии в целом; и уж его дело – найти себе хозяина, то есть подыскать покупателя среди класса буржуазии» (1957. Т. 6. С. 433). Буржуазия того времени активно пропагандировала «любовь к ближнему», всеми способами насаждала среди рабочих подобные семейным чувства и отношения к капиталистам. Хотя она смогла размыть классовые отношения, она не смогла их изменить. Капитал никогда не станет символом труда. Установить между ними дружественные отношения труднее, чем примирить тигра с ягненком.

В производственных отношениях Маркс нашел не только объяснение существования капиталиста и рабочего, но и корни их взаимного антагонизма, то есть материальную основу их борьбы. Через анализ связи между заработной платой и прибылью он обнаружил, что антагонизм между капиталистом и рабочим представляет собой антагонизм базовых выгод, и опроверг различные точки зрения, в которых считалось, что интересы капиталиста и рабочего совпадают.

В то время Маркс еще не различал труд и рабочую силу, не сформулировал понятие прибавочной стоимости и рассматривал заработную плату как стоимость труда. Однако уже тогда он заметил, что заработная плата представляет собой доход рабочего от его труда. Она противоположна прибыли, получаемой от капитала. Ярким выражением этого антагонизма является обратное отношение заработной платы и прибыли.

Маркс разделил заработную плату на номинальную и реальную. Первая определяет денежную стоимость труда, вторая – товарную массу, которую можно приобрести на эту сумму. Проблема заключается не только в том, что повышение заработной платы может замаскировать падение реальной оплаты труда, но и в том, что ни реальная, ни номинальная заработная плата не может выражать ее реальных соотношений, потому что она в первую очередь определяется соотношением между ней и прибылью, которую получает капиталист. То есть, если реальная заработная плата не изменяется и даже растет, но ее отношение к прибыли по-прежнему падает, распределение общественного богатства между капиталом и трудом становится все более неравномерным. «Заработная плата и прибыль находятся в обратном отношении друг к другу» (1957. Т. 6. С. 451), потому что рост доли капитала (прибыли) означает, что доля, созданная трудом (заработная плата), падает. И наоборот: заработная плата уменьшается настолько, насколько увеличивается прибыль. Это противоречие является антагонистическим, поэтому Маркс писал, что «если даже мы остаемся в пределах отношений между капиталом и наемным трудом, интересы капитала и интересы наемного труда диаметрально противоположны» (1957. Т. 6. С. 450).

Маркс также опровергал различные теории, скрывающие антагонизм капитала и труда. Хотя эти взгляды были распространены сто с лишним лет назад, его критика по-прежнему обладает практической ценностью, в ней содержатся положения, которые важны и сегодня. В современном мире теории, опровергнутые Марксом, снова и снова возникают в тех или иных формах. То, что капитализм продолжает находиться в относительно спокойном и стабильном состоянии, наводит на мысль о содержании в них определенной доли заблуждения.

1. Согласно этим взглядам, интересы капитала и труда совпадают, прирост производственного капитала и заработной платы согласуются между собой. Маркс опроверг эту теорию. Он обращал внимание на следующее: чем сильнее растет производственный капитал, тем сильнее увеличиваются разделение труда и масштабы использования механизмов. Чем сильнее и шире распространены эти явления, тем ожесточеннее конкуренция между рабочими и тем меньше их заработная плата. В частности, из-за прироста производственного капитала и усиления конкуренции собственник вынужден использовать колоссальные производственные средства, изо дня в день увеличивая масштабы. Поэтому ему приходится прибегать к услугам всевозможных кредитных организаций, из-за чего экономический кризис повторяется снова и снова. В критический момент рабочие массы из-за безработицы и голода становятся для кризиса «похоронной утварью», как рабы, которых в древности хоронили вместе с их владельцем.

Верно и то, что по мере роста производительного капитала и развития производительных сил богатство всего общества, его потребности и общественные блага также возрастают. По сравнению с прошлым изменяется качество и количество потребительских товаров, которые получают рабочие. Однако это не доказывает того, что интересы капитала и труда совпадают. По этому поводу Маркс писал следующее: «Наши потребности и наслаждения порождаются обществом; поэтому мы прилагаем к ним общественную мерку, а не измеряем их предметами, служащими для их удовлетворения. Так как наши потребности и наслаждения носят общественный характер, они относительны» (1957. Т. 6. С. 446). Например, небольшой дом, вне зависимости от того, насколько он маленький, может удовлетворять потребности человека в жилье, если здания поблизости имеют такой же размер. Однако как только рядом появляется дворец, маленький домик становится жалкой на вид лачугой. Поэтому, несмотря на развитие производства, вещи, которые получают рабочие по сравнению с капиталистами, по-прежнему не увеличиваются, а снижаются. «Таким образом, если при быстром росте капитала и увеличивается доход рабочего, то одновременно увеличивается и общественная пропасть, отделяющая рабочего от капиталиста, а вместе с тем увеличивается и власть капитала над трудом, зависимость труда от капитала» (1957. Т. 6. С. 451). Так называемая теория о том, что быстрый прирост капитала приносит пользу рабочим, по сути утверждает, что чем больше богатство, которое увеличивает рабочий для капиталиста, тем больше объедков ему достается. Можно сказать, что это является «усовершенствованием» рабской жизни. Сознательный рабочий никогда не станет восхвалять свое рабское положение.

2. Приверженцы подобных взглядов заявляют, что «рабочие, ставшие благодаря машинам излишними, находят работу в новых отраслях промышленности» (1957. Т. 6. С. 457). Это заявление далеко от действительности. Безработица – неизбежное явление капиталистического строя. Найти работу в новых отраслях труда могут не все уволенные рабочие, а зачастую – лишь новые, молодые рабочие, которые только выходят на рынок рабочей силы. Даже машиностроение, которое, как считается, может вместить огромное количество рабочей силы, вытесняет рабочих из-за ежедневной и всесторонней эксплуатации механизмов. К тому же армия рабочих пополняется разорившимися людьми из других социальных прослоек. Таким образом, лес рук, просящих работы, становится все гуще и гуще, а сами эти руки – все тоньше и тоньше. Как льющейся воде необходимо «водохранилище», так и потоку рабочей силы в капиталистическом обществе требуется «человекохранилище» – армия безработных. Современная ситуация ничем не отличается от той, которая сложилась при Марксе.

3. Согласно этим взглядам, «прибыль капиталиста может быть повышена также благодаря улучшению орудий труда, новым способам применения сил природы и т. д.» (1957. Т. 6. С. 449). Другими словами, не труд порождает стоимость, а новые орудия производства, применение науки и техники, которые создают для капиталиста еще больше прибыли. Маркс еще раньше опроверг этот подход. Он писал: «Усовершенствование машин, новые способы применения сил природы в производстве позволяют создать в течение определенного рабочего времени при том же количестве труда и капитала большую массу продуктов, но никак не большую массу меновых стоимостей» (1957. Т. 6. С. 450). «В какой бы пропорции ни распределял между собой класс капиталистов, буржуазия, – одной ли страны или всего мирового рынка – чистый доход от производства, общая сумма этого чистого дохода во всяком случае представляет собой только ту сумму, на которую живой труд увеличивает в целом труд накопленный» (1957. Т. 6. С. 450). Вне зависимости от того, насколько развиты наука и техника, автоматизация и информатизация изменяют удельный вес расходов физической и умственной силы рабочих в труде, но не могут опровергнуть научный вывод о том, что единственный источник стоимости – это труд. Поэтому хотя в капиталистическом строе применение науки и техники в производстве способствует производству и общественному прогрессу, оно не ослабляет эксплуатацию, а усиливает ее.

Очевидно, что антагонизм буржуазии и пролетариата упирается в противостояние материальных интересов, проистекающее из характера капиталистических производственных отношений и проявляющееся через антагонистическую связь между прибылью и заработной платой. Его не могут разрешить никакие пустые нравственные поучения. Такой историко-материалистический подход резко отличается от идеалистического, убравшего из истории материальные интересы и классовую борьбу, которая основывается на антагонизме материальных интересов.

Исторический материализм – суть «Манифеста Коммунистической партии»

«Манифест Коммунистической партии» – это научная политическая программа, которую Маркс и Энгельс написали для Союза коммунистов в период с декабря 1847 г. по январь 1848 г. В ней сконцентрированы их крупные достижения 1840-х в философии, политической экономии и научном социализме, исторический материализм в особенности.

Энгельс неоднократно отмечал, что исторический материализм является основной идеей, насквозь пронизывающей «Манифест Коммунистической партии». Это подчеркивал и первый итальянский марксист Антонио Лабриола. В своей знаменитой статье «В память о “Коммунистическом манифесте”» он писал: «Сила, сущность, решающее значение этого произведения целиком и полностью заключается в новом понимании истории, которое его пронизывает. Оно находит свое объяснение и развитие в одной части Манифеста, в то время как в другой части Манифеста о нем не говорится и ссылки на него отсутствуют. Благодаря этому пониманию истории коммунизм перестал быть чаянием, стремлением, преданием, догадкой или желанным исходом и впервые нашел свое адекватное выражение в сознании собственной необходимости, то есть в сознании того, что он является неизбежным результатом современной классовой борьбы»[135]. И в самом деле, в «Манифесте Коммунистической партии» Маркс превосходно применил принципы исторического материализма для исследования новой истории и анализа структуры капиталистического общества. Он отказался от абстрактных моральных принципов, прирожденного права, неизменного разума и вечных истин, например, справедливости или равенства. Немецкий мыслитель изложил исторические закономерности, исходя из самой истории. «Манифест Коммунистической партии» весьма живо, ярко и неопровержимо продемонстрировал научность и практичность исторического материализма, показал, что он является единственным научным пониманием истории, научной методологией.

Маркс смог обнаружить тот факт, что в каждой исторической эпохе главные способы экономического производства и обмена, а также непременно возникающая из них общественная структура являются той основой, на которой утверждена политическая и интеллектуальная история этой эпохи. В изменениях способов производства материальных ценностей он искал основания буржуазного производства и развития. Маркс отмечал: «Современная буржуазия сама является продуктом длительного процесса развития, ряда переворотов в способе производства и обмена» (1955. Т. 4. С. 426).

В поисках ответа на вопрос, почему из средневекового крепостного крестьянства возникло раннее городское население и почему из этого городского класса развились первые буржуазные элементы, Маркс, последовательно придерживаясь экономики как главной ведущей идеи, тесно связал между собой развитие производства, увеличение спроса и расширение мирового рынка. В этом кроются причины, по которым современная крупная промышленность заменила мануфактурное производство, пар и механизмы – ручные инструменты, современные собственники – промышленных богачей, руководители огромной армии производств – прежний промышленный средний класс. Весьма примечательно то, что Маркс обратил внимание на роль географических факторов. Он признал, что открытие Америки и плавания вокруг Африканского континента имели важное значение для развития капитализма в Западной Европе. Однако в отличие от географического детерминизма Маркс не рассматривал топографию как уже существующий фактор, определяющий общество снаружи, а исследовал роль географической среды с точки зрения развития общества. Открытие Америки и морских путей, огибающих Африку, соответствовало потребностям зарождающейся буржуазии, которой требовались новые места для своей деятельности. По этой причине такие открытия стали возможными и смогли поспособствовать развитию капитализма. Не географические условия, а развитие промышленности основало мировой рынок, которому поспособствовало открытие Америки.