Год 2077-й

Спускаясь, Волк заметил быстро приближавшегося верхом на коне широкоплечего чужака, которого сразу отметил для себя как командира захвативших станцию военных. Спустившись до конца лестницы (лестница начиналась на высоте полтора метра от земли), Волк спрыгнул на землю и стал медленно оборачиваться к стоявшему немного поодаль Первославу, но получил прикладом в скулу от одного из подошедших к нему солдат…

Подскакав ближе, Яросвет посмотрел с интересом на валявшегося на земле связанного Волка и приказал привести того в чувства. Реанимировали вождя весьма оригинальным способом — ударом ноги в область поясницы. Застонав, вождь разлепил глаза, и его тут же вырвало прямо под ноги стоявшего рядом «реаниматора».

— Имя? — начал допрос лейтенант.

— Волк.

— Главный здесь?

— Да. Был.

— Это верно. Был. Сколько вас тут всего? Считать, надеюсь, умеешь?

— Шестьдесят пять человек взрослых и двенадцать детей, — сообщил дикарь.

— Где дети и бабы?

— Там, — кивнул он в сторону здания с трубой, — в котельной… — Волк скривился от боли: распухшую скулу сводило, да и в штанах было мокро после удара в почку.

— Где тело нашего товарища?

— Его… отдали детям…

Волк взглянул в лицо допрашивавшего, и ему стало страшно. По-настоящему. Руки Волка задрожали.

— Н-нет. Н-не надо… Я здесь все знаю! Меня слушаются… Я…

— Головка от хуя́. Молчать! — приказал лейтенант пленному и обратился к сержанту: — Первослав, привяжи эту падаль за ноги…

Привязанный за ноги Волк вопил и даже выл как волк настоящий всю дорогу до котельной, — около двухсот метров, — которые конь Яросвета преодолел неспешной рысью за минуту. За это короткое время шкуры, в которые был одет вождь, изрядно обтрепались, стершись местами до дыр. Из нашитых поверх шкур «масок», уцелела только одна, — на груди, —, изображавшая «улыбку». Лицо бывшего вождя племени было исцарапано в кровь. Связанные ранее за спиной руки развязались, — на левой руке, в области запястья, белела обнаженная кость.

Чур, стоявший возле входа в котельную, был бледен. Его бойцы окружили котельную и стреляли в каждого, кто пытался выбраться наружу. Окна котельной были забиты досками и какими-то щитами. Некоторые щиты были сдвинуты в сторону, видимо для проветривания помещения. Возле котельной валялись трупы нескольких полуголых женщин, убитых арбалетчиками при попытке сбежать. Возле одного из окон лежало тело ребенка лет семи, — стрела прошла его голову навылет.

Никто из запертых внутри дикарей более не пытался выбраться из здания котельной. Вокруг распространялся запах жареного мяса, от которого у подъехавшего лейтенанта заурчало в животе.

Чур доложился командиру по форме.

— Сколько их там внутри? — спросил Яросвет.

— Двадцать-двадцать пять баб с выблядками, — ответил Чурослав.

— Вооружены?

— Возможно, но сопротивление не оказывали. Только вот… — капрал покосился на убитого ребенка, — убежать некоторые пытались…

— Открывай дверь! — лейтенант обратился к стоявшему возле двери бойцу со шрамом через все лицо. Боец выполнил команду. Яросвет заглянул внутрь, и… его стошнило. Капрал, подождав, пока командир закончил блевать, протянул ему флягу с водой.

— Пулеметный расчет сюда! Быстро! — холодно приказал лейтенант.

Картина, представшая перед повидавшим всякое офицером Рейха, была омерзительная. Из открытой двери котельная просматривалась насквозь до такой же двери в противоположном конце прямоугольного здания. Котлы, а также остатки разнокалиберных труб располагались справа, слева когда-то были окна, но теперь везде сплошные щиты, местами сдвинутые в сторону. В крыше имелась неровная дыра, служившая дымоходом. Посреди помещения располагался очаг из стащенных в кучу кирпичей и кусков бетона, над которым были разложены прутья из арматуры с нанизанными на них кусками мяса. Между очагом и стоявшим снаружи лейтенантом лежал притащенный сюда кусок плиты перекрытия, на котором лежало то, что осталось от Малюты. Яросвет увидел жавшихся по углам баб и нескольких детенышей (назвать ребенком маленькую нелюдь лет пяти, выглядывающую из-за какого-то железного хлама, держащую в грязной руке кусок мяса, бывшего еще вчера ногой или рукой бойца НСР Малюты, его подчиненного, лейтенант не мог).

— Отставить пулемет! Будем экономить боезапас. Первослава с отделением сюда! — произнес Яросвет, отдышавшись. — И чтобы ни одна тварь из этого гадюшника не вышла живой!

Чур отдал распоряжение одному из бойцов. Тот убежал.

— Лейтенант, — обратился к командиру Первослав, — что делать с этим? — Он указал на тихо скулившего Волка стволом автомата.

— Этого… примотать проволокой к во-он тому столбу, — лейтенант указал взглядом на ближайший столб, — пускай подыхает медленно.

Спустя десять минут, обнажившие короткие мечи отделения Чура и Первослава вошли в помещение котельной…

26 февраля 2077 года, ж/д станция Узловая, четыре часа пополуночи

Болело все. Каждый сантиметр израненного тела. Левая рука распухла в кисти и сильно ныла, правая просто занемела. Затекшие ноги тоже ничего не чувствовали. Хотелось пить. Правый глаз наполовину затек, и смотреть можно было лишь через узкую щелочку, левый вовсе не открывался. Хотелось сглотнуть, но слюны не было. Во рту засохшее, вперемешку с кровью костяное крошево от выбитых зубов, не сплюнуть.

Сколько зубов ему выбили эти лысые? — Два или три? — понятно не было. Передние, вроде как, целы, — и то хорошо! Челюсть вроде бы тоже… Волк пощупал языком левые верхние… «Точно, нету двух… Суки!..»

«Пить… Пить… Как же хочется пить… Суки, блядь…»

Перед единственным рабочим глазом нависла пелена, все расплывалось.

Где-то рядом эти лысые ублюдки. Жгут костер возле здания вокзала.

«Не спят, суки…»

Волк слышал как раз в полчаса мимо проходил патруль. Один раз он не вытерпел и попросил воды. Всего лишь глоток воды. Лучше бы не просил… Похоже, сломали еще одно ребро. Прикладом. Четвертое или пятое — было трудно определить. Казалось, что целых ребер у него вообще больше не осталось.

Рядом хрустнула ветка.

— Волк, это я, Белка, — послышался рядом знакомый манерный голос.

«Вот, блядь, тебя-то, козла дырявого, я только и ждал…»

Белка был местным пидором, которого Волк сильно недолюбливал и под настроение мог отвесить тому подзатыльник-другой. Волк вообще таких не любил. Раньше, до Войны, либеральные толерасты назвали бы Волка «гомофобом» (то есть, нормальным в сексуальном плане человеком), а теперь таких словечек почти никто не знал. Но многие из дикарей племени, которое харизматичный Волк возглавил три года назад, Белку очень даже любили… Ну а Волк особо тому не препятствовал. Лишь иногда проявлял свою «гомофобность» через подсрачники и подзатыльники.

— А, Бельчонок… — осклабился, привязанный к столбу Волк, — давай, развяжи скорее дядю Волка, пока эти пидоры лысые сюда снова не подошли…

— Да, да, сейчас! Я тебя развяжу! — Белка кинулся помогать пострадавшему.

Все время, с того самого момента как на станции послышались первые выстрелы и до глубокой ночи, Белка прятался на крыше той самой котельной, напротив которой висел Волк. Происходившее внизу Белке было хорошо слышно, и когда по ведущей на крышу лестнице стал кто-то подниматься, Белка забрался в рухнувшую когда-то давно на крышу котельной ржавую железную трубу. Его не заметили. Белка несколько часов просидел в трубе в мокрых, провонявших мочой штанах. Глубокой ночью Белка вылез из своего холодного укрытия и еще около часа боролся со страхом, пока наконец не решился спуститься с крыши. Может быть, он и бросил бы Волка висеть на столбе, да страшно было уходить в лес одному. Белка был труслив настолько, что при малейшей опасности его ноги и руки начинали трястись. И он очень боялся боли. Потому и был готов исполнять все пожелания и прихоти соплеменников, только бы те его не били.

— Ай, блядь… Аккуратнее! Р-рука…

— Ой, прости! — запричитал Белка и пугливо заозирался по сторонам, продолжая раскручивать проволоку. — Сейчас… Вот так…

«Блядь, да скорее же ты, педрила ебаная!.. Вот так свезло! Ну, ничего… Уйти бы, а там… сорок килограмм свежего мяса всегда пригодятся...»

Тощий и маленький как глист Белка провозился минут пять с проволокой. Когда он все-таки справился, обессиливший Волк навалился на него, будучи не в силах держаться на ногах.

— Пить, пить дай!

— Да, конечно, конечно, Волчок. Вот… — Белка протянул вождю пластиковую баклажку с водой, — из тех, что делали еще до Войны, и которые, при должном уходе, вполне можно использовать еще не одну сотню лет.

За «Волчка» Волку сильно захотелось пнуть Белку, но тело не слушалось. Он прополоскал рот, выплюнул зубное крошево, потом напился, кривясь от боли.

— Давай, пошли скорее! Пока эти… не вернулись. Здесь недалеко, километров семь…

— Кило… чего?

— Пошли, пошли, Бельчонок! К рассвету дойдем.

На рассвете они добрались до места, бывшего когда-то дачным поселком, где у Волка имелся схрон в подвале разрушенного до основания временем и непогодой дома. Больше всего логово Волка походило на… да на волчью нору и походило. Заросший бурьяном холмик, вокруг — сплошной лес из одичавших садовых деревьев. На верху холмика — старая бочка, под ней — дымоход. Нора прикрыта куском железа и присыпана землей, дальше — дверь в подвал.

Подвал… Апартаменты! Белка такого обилия роскоши в жизни не видел.

В центре помещения — печь, вокруг — мебель: кожаный диван, кресла, стол, шкаф, на стенах — картины, множество книг.

Волк был, конечно, ублюдком редкостным: убийцей, насильником и каннибалом, но, ублюдком он был грамотным и даже начитанным. Потому и дожил до сорока. Потому и стал главарем дикого племени. Вначале их было всего пятнадцать, год спустя — уже тридцать, а через два — почти шестьдесят… а через три… А через три года пришли лысые вояки-солнцепоклонники, поломали Волку ребра, выбили зубы и примотали проволокой к бетонной опоре контактного провода, и если бы не педераст Белка, подыхал бы Волк сейчас в беспамятстве на холодном февральском ветру.

Но теперь самое худшее было позади. Волк лежал на сухом диване. Белка суетился вокруг печки, разогревая в ведре воду, старательно выполняя все указания пострадавшего вождя.

В норе имелись кое-какие лекарства и припасы соленой человечины. Имелась сменная одежда и обувь. Кроме того, здесь хранился еще один старинный довоенный лук для спортивной стрельбы — точная копия оставшегося у лысых, и еще кое-что… Но это все предметы физические. Главное, что имелось теперь у Волка, это — цель. Нет, не так! У Волка теперь была ЦЕЛЬ, настоящая, такая, которая захватывает все мысли и чувства. А Волк был не из тех, кто отказывается от своих целей.

ГЛАВА 2. СВАРОГ

16 марта 2077 года, бывшая Россия, Ростовская область, Ростов-на-Дону, Новый Город, середина дня

Стояли первые дни весны, когда с неба уже не летели «белые мухи», а от зимних сугробов остались лишь мелкие серые кучки грязного снега по тенистым углам. В этот день весна в Новом Городе чувствовалась по-особенному, во многом благодаря царившей с раннего утра атмосфере праздника.

Народ прибывал, постепенно заполняя главную городскую площадь. Сегодня Фюрер будет говорить со своим народом, и каждый житель Нового Города, если только он не был на смене или на службе, считал своим долгом находиться здесь. Исключение составляли лишь те немногие, без кого никак не могли обойтись производства (сталелитейное, автотехническое и оружейное, а также животноводческие фермы, пекарни и прочее).

Население города было немалым — более семи тысяч человек — новых ариев и около десяти тысяч рабов, проживавших вместе со своими господами. Кроме того, за границей Нового Города располагался лагерь, в котором находились еще около пяти тысяч рабов (их численность постоянно менялась в зависимости от износа и естественной убыли человеческого материала, а также от частоты пополнения и числа новых рабов, пригоняемых спецотрядами Рейха). От новых ариев рабы отличались внешне оттенком кожи, формой носа и разрезом глаз. Пленникам славянской внешности обычно давалось право выбора: присоединиться к новым ариям и приносить пользу Рейху или умереть. «Славянин не может быть рабом» — гласит один из законов Рейха. Городские рабы содержались в куда лучших условиях, нежели лагерные, за что служили своим господам с особым старанием, боясь оказаться в лагере за чертой Нового Города. Лагерные рабы ненавидели городскую прислугу, и оказаться снова в лагере означало верную смерть для городского раба. Те из лагерных, что старались выслужиться, чтобы попасть в услужение в город, часто плохо заканчивали, становясь жертвами солагерников за свое усердие. Еще бывало, некоторые рабыни становились наложницами своих господ, но такое поведение в Рейхе не одобрялось, и потому такие отношения обычно не афишировались. Впрочем, наложниц такое положение обычно устраивало.

Новый Город — созданный Рейхом анклав цивилизации — располагался на территории Железнодорожного района Ростова-на-Дону — города-призрака. Во время Войны в Ростове взорвалась одна единственная боеголовка, термоядерная, превратившая в руины всю восточную часть города, где располагались такие производственные гиганты, как Ростсельмаш и Роствертол, названия которых говорят за себя, а также предприятия поменьше, но для оборонки несуществующей ныне страны не менее важные, вроде того же завода «Алмаз», производившего средства РЭБ, или завода «Прибор», производившего радиоэлектронные комплексы для Военно-морского флота. Взрыв был такой мощности, что от Ростсельмаша, на месте которого возникла воронка диаметром в километр, до самого проспекта Колчака (бывший Ворошиловский проспект) не осталось стоять ни единого здания. Всё население Ростова-на-Дону тогда погибло от радиоактивного заражения, и в следующие двадцать лет после Войны в городе никто не жил. Потом в городе появились дикари. Прошло еще двадцать лет и в Ростов-на-Дону пришел Рейх. И дикарей не стало… Сейчас обнимавший Новый Город с севера и востока полукольцом город-призрак был снова необитаем (по крайней мере официально так было принято считать). Его мертвые, усыпанные человеческими костями улицы теперь патрулировались валькириями — женщинами-воительницами Нового Славянского Рейха.

Люди выстраивались на площади вокруг небольшой сцены со стоявшей на ней трибуной. Во всем чувствовалась организация и железная дисциплина.

Первыми перед трибуной стояли подразделения группы «Молния» во главе с полковником Колояром, элита Рейха — бритые наголо мужчины в строгой серой форме со знаками молнии, вытатуированными на правых висках. За плечами каждого воина был арбалет, на поясе — меч и сумка со стрелами, на груди — автомат. Немного левее — три юношеских взвода по двадцать человек из Школы Мужества. Некоторые сержанты школы уже имели на бритых головах знаки в виде буквы «S». Получить знак до поступления в «Молнию» — высокая честь для ученика Школы Мужества. Справа от бойцов «Молнии» стояла группа «Валькирия». Три десятка воительниц во главе с бритой наголо рейхсмайором Хельгой — единственной в Рейхе женщиной, имевшей офицерское звание и способной поразить любого не только силой, но и красотой. Хельга была безупречно стройна и дьявольски красива, даже не смотря на отсутствие волос. В отличие от своей предводительницы, все остальные валькирии волосы на голове имели, но были одинаково коротко подстрижены. Одеты они были в коричневую форму, каждая валькирия имела при себе короткий меч и лук. У каждой на кисти правой руки был знак: вытатуированный обоюдоострый меч.

Справа за трибуной, там, где на площадь выходила главная улица Нового Города, названная еще до Войны в честь академика-антисоветчика Сахарова, стоял плод совместных усилий десятков инженеров-конструкторов и нескольких сотен рабочих рук — новый, уже четвертый, боевой сухопутный корабль «Сварог». Парусник стоял вполоборота к трибуне и выглядел очень эффектно, несмотря даже на убранные паруса. Отдельно, возле корабля стояла его будущая команда во главе с бывшим лейтенантом, теперь капитаном Яросветом. Команда состояла из лучших, отобранных командованием Рэйха и подготовленных для службы на боевом корабле бойцов и специалистов Инженерно-технического департамента Рейха. (Подбирая людей в команду, полковник Колояр, командир «Молнии», учел пожелания Яросвета и несколько человек из бывшего подразделения капитана перевели на «Сварог».)

За отрядами на площади стояли горожане в разных одеждах, среди которых преобладали серый, коричневый, черный и темно-синий цвета. Это были специалисты производств, инженеры, разночинцы и домохозяйки с детьми. На площади стоял шум. Люди разговаривали между собой, обсуждали последние новости, дети играли.

На башне здания Рейхстага прогудел колокол. Звук разлился над площадью, и толпа притихла. Стоявшие в первых рядах увидели, как из Рейхстага в сопровождении двоих телохранителей вышел невысокий узкоплечий человек неопределенного возраста с несколько крупной головой на тонкой короткой шее, одетый в такую же серую форму, как и у бойцов «Молнии». Окинув взглядом толпу, человек поднял правую руку в приветствии и, коротко помахав ладонью, направился к трибуне. Площадь взорвалась приветственными криками толпы, размахивавшей флагами со свастиками и портретами своего Фюрера.

Человек поднялся на трибуну, скромно улыбаясь и маша рукой кому-то из народа. Когда он подошел к микрофону и приготовился говорить, над площадью воцарилась такая тишина, что в дальнем ее конце можно было услышать слабое потрескивание из четырех стоявших вокруг сцены с трибуной колонок. Фюрер заговорил:

— Славяне, русичи, новые арии! — Фюрер сделал паузу, обводя внимательным взглядом своих подданных. — В этот день мы собрались здесь для того, чтобы отпраздновать величие нашего Рейха.

Двадцать лет назад, в этот город, полный анархии и беззакония, дикости и безнадежности, пришли мы, истинные славяне, и утвердили на этой земле наш славяно-арийский Рейх. Спустя десять лет новые варяги-россы, подобно своим нордическим предкам, подняли свои паруса и двинулись в опустевшие после безумия полувековой давности Дикие земли, чтобы утвердить в них власть ариев, ведающих, что есть благо…

Тот первый корабль, «Степан Бандера», был назван в честь великого человека, героя, мужественно боровшегося против красной заразы коммунизма на земле Украины, земле древней Руси! Второй корабль, названный именем еще одного великого человека, отважившегося выступить против жида Сталина и его антирусского войска, «Генерал Власов», гордо поднял свои паруса спустя еще два года. Но это были первые соколы… Наш славный Рейх не стоит на месте. Пять лет назад, из цехов нашего машинного завода вышел настоящий гигант, сухопутный крейсер «Адольф Гитлер» — гордость инженерной и военной мысли Рейха, носящий имя великого Адольфа, несшего свободу и благоденствие русским людям, но подло убитого жидами и предателями…

И вот теперь на просторы Диких земель… славяно-арийских земель выходит новое техническое чудо — корабль, по своим качествам превосходящий своих предшественников — «Сварог»!

Фюрер поднял руки вверх, и над площадью взорвался исступленный вопль толпы. Казалось, от этого крика задрожала сама земля. Фюрер опустил руки, и вопль моментально затих, как будто кто-то щелкнул электрическим выключателем.

— Это особенный корабль, — продолжал Фюрер. — Противостоять ему не сможет никто из тех дикарей, что обитают сегодня в Диких землях. И потому мы решили, что и команда на этом корабле должна быть особенная… Мы выбрали для этого лучших из бойцов нашей славной «Молнии», лучших солдат с наших славных боевых кораблей, лучших инженеров, прошедших боевую подготовку в «Молнии», и объединили их в команду. Уже совсем скоро, молодой сокол Нового Славянского Рейха отправится в свой первый полет в Дикие земли, чтобы выполнить свою первую миссию… очень важную миссию. А сегодня в Новом Городе праздник!

Фюрер снова воздел короткие руки, и снова рев пяти тысяч глоток стал слышен в самых отдаленных районах города-призрака.

Вечером того же дня, Рейхстаг, кабинет Фюрера

— Проходите, капитан, — узкоплечий человек в серой форме, чем-то неуловимо похожий на одного из последних правителей давно не существовавшей Российской Федерации, прохаживался по уютному кабинету вдоль завешанного тяжелыми шторами широкого окна.

Яросвет впервые находился в этом кабинете и не ожидал, что его обстановка будет такой по-домашнему уютной. На полу кабинета лежал бордового цвета ковер, под потолком висели три абажура, внутри которых горели электрические лампы. Вдоль стен стояли шкафы с книгами, среди которых Яросвет заметил названия: «Моя борьба», «Удар русских богов», «Славяно-Арийские Веды» и другие, ранее не встречавшиеся ему названия. В глубине просторного помещения стоял массивный дубовый стол, а перед ним — стол попроще, за которым расположились двое: командир Яросвета — полковник Колояр и человек, которого Яросвет видел впервые.

Это был старец, — не «старик», а именно «старец». Внешность старца напоминала изображения, виденные Яросветом в старинных ведических книгах: длинная белая как снег борода, такие же длинные волосы, высокий морщинистый лоб, внимательный колючий взгляд уже выцветших, но поразительно живых глаз. На голове у старца такая же, как и на древних изображениях, тонкая повязка, украшенная вышитыми на ней рунами и свастиками, перечеркивающая лоб и удерживающая спускавшиеся на плечи седые волосы. Одет старец был в белую рубаху-косоворотку, ворот которой тоже украшали руны и свастики.

— Прошу, садитесь, капитан! — сказал Фюрер, коротко взглянув на Яросвета, продолжая с сосредоточенным видом расхаживать по кабинету.

Яросвет подчинился и сел на крайний стул.

Фюрер некоторое время еще расхаживал по кабинету от окна к стене напротив и обратно, потом наконец остановился во главе стола, внимательно посмотрел на Яросвета и произнес:

— Вы знаете, капитан, для чего вас пригласили сюда?

Яросвет попытался встать, прежде чем ответить, но Фюрер сделал знак рукой, чтобы он сидел, тогда Яросвет ответил с места: