Слава героям

Владимир лежит несколько часов без движения, тело устало, руки онемели, дрожат. Размяться бы сейчас, но нельзя, — можно выдать свое присутствие. Как нарочно, фашистские солдаты не высовываются из окопов.

Надолго запомнились Пчелинцеву эти тревожные часы ожидания. Никак он не мог простить себе, что второпях оборудовал очень неудобную позицию: ни повернуться, ни встать на колени — лежи пластом.

Уже близится вечер, а снайпер лежит и нервничает: неужели вся эта затея напрасно придумана? И как теперь возвращаться в роту к ребятам, к командиру?

Вдруг раздался стук колес. На дороге показалась конная повозка и сразу же скрылась за кустарником. Пчелинцев разозлился, выругался. Повозка появилась так неожиданно, что он не успел даже взять ее на прицел.

Не менее, чем сам Владимир, волновались и его товарищи. Они сидели в блиндажах, наблюдали, ожидая выстрела. Несколько раз звонил комбат, справлялся о Пчелинцеве. В полдень в роту пришла сандружинница Рита Романова, принесла свежие газеты.

Не встретив в окопах Пчелинцева, Рита спросила у Сурмина:

— Дядя Паша, что-то Володи не видно. Ему вот письмо от комсорга.

— Подойди-ка сюда, дочка, — позвал Риту Сурмин. Он подвел девушку к амбразуре: — Вон видишь высотку за ручьем? За тем бугорком и лежит твой Володя, за гитлеровцами охотится.

— Один! — испугалась Рита.

— Не тревожься, дочка, парень он бойкий, — по-отцовски успокоил Романову старый боец.

На высотке, с которой не сводили глаз Рита, Павел Петрович и все красноармейцы, которые сейчас несли боевое дежурство на переднем крае, вдруг раздался глухой выстрел, за ним второй.

— Двух ухлопал! — радостно воскликнул боец, наблюдавший за высоткой в бинокль.

Все побежали к наблюдателю и по очереди смотрели туда, где на колхозном поле лежали два фашиста, сраженные снайпером. Они уже больше не встанут, не подойдут к пушкам, не пошлют снаряды по осажденному Ленинграду.

Возвратился Пчелинцев под покровом темноты. Ввалился в окоп усталый, перепачканный. Ныли ноги и руки, от лежания и напряжения они затекли, стали тяжелыми. Страшно хотелось спать. И, понимая все это, товарищи не мучали Володю расспросами, накормили его и уложили. В полночь в землянку, где отдыхал Пчелинцев, заглянул комбат. Но и он не стал тревожить бойца.

Вторая вылазка Пчелинцева за передний край чуть не стоила ему жизни.

Ранним утром Владимир ползком добрался до высотки и снова лег на том же самом месте, где вчера, только немного расширил и углубил окопчик. Теперь в нем можно было поворачиваться, сидеть.

Утро выдалось неспокойное. Где-то в стороне била артиллерия, то и дело над головой пролетали шипящие мины и падали в болото за нашим передним краем. До немецких окопов было недалеко, и снайпер в минуты затишья даже слышал чужие голоса, песенки под губную гармонику. Это лишало Пчелинцева покоя.

Накануне в роту принесли письма и подарки бойцам от комсомолок Ленинграда. Пчелинцеву вручили небольшой сверточек. В посылочке среди других вещей он обнаружил бублик и записку на листке, вырванном из ученической тетради в косую линейку: «Дяденьке солдату, чтобы кушал бублик и крепче бил фашистов!» Больно резанули эти слова!

И когда Владимир увидел метрах в трехстах от себя перебегающих из одного окопа в другой трех гитлеровских солдат, то, не раздумывая, открыл по ним огонь. Но нервы подвели снайпера, он поторопился и не попал. Гитлеровцы попадали на землю, быстро поползли и скрылись за густым кустарником.

Пчелинцев никак не мог простить себе этого, но в те минуты он еще не знал, что выдал себя. Немцы засекли окопчик, в котором лежал Пчелинцев, и через несколько минут открыли по нему огонь из миномета. Сменить позицию, переползти на другое место снайпер не догадался, — опыта еще не было.

Плохо пришлось под огнем Пчелинцеву. Хорошо, что грунт попался податливый. Владимир быстро углубил окопчик, зарылся в землю. Над головой и вокруг рвались мины, падали с противным свистом горячие осколки, ходуном ходила земля. По спине ползали холодные мурашки.

Комбат отдал приказ артиллеристам прикрыть отход Пчелинцева. Когда шквал огня обрушился на позиции противника, Владимир выполз из окопчика и по-пластунски добрался до нашего переднего края.

«Нужно иметь не одну, а несколько запасных позиций, и менять их после каждого выстрела», — такой вывод сделали Пчелинцев и командир после этого случая.

— Если бы у меня была винтовка со снайперским прицелом, — взволнованно говорил Владимир встретившей его Рите, как бы оправдываясь за промах, — разве я тогда промазал бы…

3

На Ленинградском фронте инициаторы снайперского движения появились в разных частях и почти в одно и то же время. Уже не раз писали фронтовые газеты об отважных снайперах Феодосии Смолячкове, Владимире Пчелинцеве, Петре Голиченкове, Иване Вежливцеве, Федоре Дьяченко. Теперь за передний край выходили не одиночки, а сотни метких стрелков, вооруженных снайперскими винтовками, и всюду подстерегали гитлеровцев.

Владимир Пчелинцев по-прежнему каждое утро шел в засаду. Теперь он стал опытнее, изобретательнее, научился выбирать место для засады и терпеливо ждать.

Однажды, возвращаясь в роту, он обратил внимание на взорванный железнодорожный мост. Никого он больше не интересовал, сиротливо ржавел, ощетинясь искореженным железом. «А ведь это же прекрасное место для стрельбы», — мелькнула мысль.

Решено — сделано! Командир одобрил выбор. Перед рассветом, одевшись потеплее, Пчелинцев подполз к мосту и устроился под одним из перекрестий балок почти над самой серединой реки.

Стало светать. В молочно-белой мгле снайпер увидел окопы, орудийные позиции противника, ряды проволочных заграждений. Да, такому наблюдательному пункту мог позавидовать любой артиллерист!

Мороз крепчал. Ветер пронизывал насквозь, хотя одет Владимир был тепло — ватные брюки, валенки, теплый полушубок, шапка-ушанка. Пчелинцев не торопился стрелять. Он внимательно изучал оборону врага, расположение артиллерийских батарей, огневых точек.

Правда, трех гитлеровцев он все же успел уничтожить во время разразившейся вдруг сильной перестрелки. Не боясь себя выдать, Пчелинцев сделал три выстрела. И все наверняка. Противнику было невдомек, что это дело рук меткого снайпера, пристроившегося на забытом мосту.

Целую неделю «висел над пропастью», как говорили в роте, Пчелинцев. Трудные это были дни. В роту он всегда возвращался окоченевший, долго отогревался у печурки. За это время снайпер истребил шестнадцать гитлеровцев.

Враги в конце концов сообразили, откуда охотятся за ними, и стали усиленно обстреливать мост из минометов. Пришлось распроститься с удобной позицией.

Однажды командир поставил перед снайпером задачу: обнаружить и уничтожить вражеского наблюдателя, который корректировал огонь артиллерии, бившей по нашей переправе.

Несколько ночей подряд до рассвета переправлялся Владимир через Неву, пробирался как можно ближе к вражеским позициям. Иногда до противника оставалось каких-нибудь восемьдесят метров. Притаится снайпер, замрет, слушает, смотрит, запоминает. И вот, наконец, на небольшой возвышенности с обгоревшей сосной мелькнул слабый дымок. Пчелинцев присмотрелся и вскоре установил, что живут под ничем не приметной сосной три гитлеровца. Есть у них пулемет. Разглядел снайпер и телефонный провод.

Вот появился фашист и стал наблюдать. Пчелинцев взял его на мушку и хотел было уже стрелять, но в эту секунду показалась позади еще одна голова. Владимир приник к прицелу, плавно нажал пальцем на крючок. Один выстрел, и два фашиста остались лежать на кромке бруствера. Выскочил третий, видимо, телефонист, раздался еше выстрел, и фашист упал. Вскоре по данным Пчелинцевым ориентирам артиллеристы разнесли в щепки наблюдательный пункт, принесший нам столько бед.

— Владимиру Пчелинцеву счастливая винтовка досталась, — шутили бойцы.

А винтовка, и правда, была счастливой. Получил ее Володя из рук любимой девушки — сандружинницы Риты Романовой.

Как-то вечером Рита вошла в землянку, положила в сторонку какой-то тяжелый, завернутый в плащ-палатку предмет и подсела к огню, вытянув покрасневшие от холода руки.

— Ты с чем к нам пожаловала? — спросил, улыбаясь, Пчелинцев.

Рита развернула плащ-палатку, и все увидели винтовку со снайперским прицелом.

У Пчелинцева глаза заблестели. Он подошел поближе, коснулся рукой прицела.

— Бери, Володя, это тебе.

И Рита рассказала, как в медсанроту принесли тяжело раненного бойца и эту винтовку. Не хотел солдат расставаться с винтовкой. Но в госпиталь отправлять раненых с оружием не разрешалось. Боец понимал это и все просил врача и сестру передать винтовку в хорошие руки.

— Я, братцы, из нее десятка полтора фашистов на тот свет отправил.

— Мы ее снайперу вручим, Пчелинцеву, — пообещал военный врач.

— Про Пчелинцева слыхал, деловой парень, — успокоился солдат. — Передайте ему…

Так попала в руки к Пчелинцеву снайперская винтовка. И долго служила она ему верой и правдой.

Еще и поныне вспоминает он один поединок с фашистским снайпером. Случилось это на мысе, у реки. Местность лесистая, безлюдная. Кругом тишина. День солнечный, безветренный, морозный. Пушистый снег причудливо разукрасил лапы могучих елей.

Владимира давно манил к себе этот уголок. Отсюда удобно было вести наблюдение. И он решил устроить засаду. Облюбовав место, осторожно, ползком стал пробираться вперед. Вдруг раздался выстрел. Пуля просвистела около левого уха. Пчелинцев плотнее прижался к земле. Но не успел он еще осмотреться, как вновь грянул выстрел и с деревьев посыпался снег.

Потерявший самообладание фашистский снайпер выдал себя. Теперь Пчелинцев знал, что он метрах в двухстах от него.

Владимир осмотрелся. Немного правее от него стояла громадная ель с толстым стволом. Ветви ее от снега настолько отяжелели, что касались земли. «Вот бы мне за эту ель, — подумал снайпер, — тогда бы я с тобой рассчитался, фашист проклятый. Но как попасть туда? Вскочить и прыжками преодолеть эти тридцать смертельных метров? Легко сказать — преодолеть. Фашист подстрелит, как куропатку! А что если попробовать проползти?»

Отгребая перед собой снег, Пчелинцев пополз к ели. Двигался он медленно. Было около десяти утра, когда он, наконец, укрылся за толстым стволом дерева. Владимир вспотел и теперь, лежа на снегу, чувствовал, как тело охватывает неприятный холодок. Даже добротный полушубок не спасал. Коченели и ноги.

Долго терпел боец, но все же не выдержал и шевельнул ногами, разогревая их. Мгновенно раздался выстрел. Пулей срезало каблук на сапоге. Немец сделал еще два выстрела. Пули попали в ствол. Враг явно нервничал, торопился скорее разделаться с укрывшимся за елью советским снайпером.

Прошло часа полтора. Фашист не унимался и время от времени стрелял в направлении ели.

— А я не отвечал, — рассказывал потом Владимир. — Это бесило врага. Прошло еще часа два-три. Солнце опустилось ниже, и сгустились тени. Немец решил сменить свою позицию, чтобы ударить по мне сбоку. А я только и ждал этого. Стоило ему чуть-чуть податься в сторону от своего укрытия, и я выстрелил. Было достаточно одной пули, чтобы окончить этот трудный и долгий поединок.

Когда стемнело, Владимир Пчелинцев покинул свою позицию. Возвращался он к ребятам радостный, удовлетворенный.

4

Патриотическое движение снайперов-истребителей ширилось и росло. Оно охватило весь Ленинградский фронт. Сотни опытных стрелков не только истребляли фашистов сами, но и обучали искусству меткого огня своих товарищей. Днем и ночью, в холод и в жару часами лежали в засадах снайперы, терпеливо выслеживая врага. Сердца их согревало священное чувство любви к Родине и жгучей ненависти к немецко-фашистским захватчикам.

Шел февраль 1942 года. На счету мести у Пчелинцева было уже более ста уничтоженных гитлеровцев. Имя его было известно далеко за пределами Ленинградского фронта. Ему шли письма с юга от отважной патриотки снайпера Людмилы Павлюченко, писал с берегов Волги и прославленный снайпер Василий Зайцев.

Родина отблагодарила своих верных защитников. Однажды вечером, придя в землянку из очередной засады, Владимир Пчелинцев вдруг попал в объятия товарищей. Они обнимали его, жали руки, поздравляли. Не понимая в чем дело, Пчелинцев воскликнул:

— Да скажите же, наконец, что произошло?

— Почитай, сам узнаешь! — Володе протянули газету «Правда», в которой сообщалось, что ему и его товарищам Вежливцеву и Голиченкову присвоено звание Героя Советского Союза.

А через несколько дней Владимир Пчелинцев вместе с другими бесстрашными снайперами сидел в светлом зале Смольного. В том самом зале, где выступал Ильич, где была провозглашена Советская власть, за которую теперь насмерть бились с врагами советские люди. Пчелинцев сидел рядом с Иваном Вежливцевым и Петром Голиченковым. Наконец-то он встретился со своими старыми и добрыми друзьями по общей борьбе. И на фронтовом слете снайперов они поклялись в этой тяжелой борьбе одерживать победу за победой.

Владимир Николаевич Пчелинцев, как и его фронтовые друзья, еще не раз выходил на опасные задания. Не раз гремели его меткие выстрелы. Не раз приносил он артиллеристам сведения о вражеских огневых точках.

Участвовал он и в атаках, обучал боевому мастерству молодых товарищей и сам учился. Мужал, закалял волю, характер.

Фронтовые дороги изменили все его жизненные планы. Мечтатель и романтик, студент-горняк стал опытным командиром. Офицер-коммунист и сейчас щедро делится своим опытом с молодыми бойцами.

Б. Бычевский

КОМАНДУЮЩИЙ ФРОНТОМ

Герой Советского Союза Л. А. ГОВОРОВ.

НАЗНАЧЕНИЕ

В четыре часа утра в Смольном еще затемнены окна. В длинных гулких коридорах, в многочисленных комнатах тише, чем днем. Но и ночью в Смольном ни на минуту не затихает напряженная жизнь командного пункта. Здесь сосредоточено партийное и военное руководство обороной города-фронта. Из Смольного идут линии связи и в штабы соединений, и в партийные комитеты заводов, и в партизанские отряды в тылу врага. Через Смольный осажденный город Ленина связан со всей страной, ведущей смертельную борьбу с оккупантами.

В непрерывном сражении, начиная от границы с Восточной Пруссией до Пулковских высот и Шлиссельбурга, советские войска перемололи многие фашистские дивизии, которые предназначались для захвата Ленинграда и Москвы. Войска, оборонявшие город, сковали силы двух вражеских армий, лишив Гитлера возможности использовать их на других участках советско-германского фронта.

В предутренний час начальник штаба генерал-лейтенант Дмитрий Николаевич Гусев и командующий артиллерией полковник Георгий Федотович Одинцов обычно докладывают члену Военного совета Андрею Александровичу Жданову оперативную сводку за истекший боевой день.

— Огнем снайперов-истребителей сегодня уничтожено восемьдесят вражеских солдат и офицеров…

…По Свердловскому району города за десять минут артиллерийского налета противник выпустил сто один тяжелый снаряд. Все — по заводу «Севкабель»…

— И сегодня по одному району? — переспрашивает Жданов.

— Да, Андрей Александрович, — отвечает командующий артиллерией. — Немцы перешли от разбросанного огня по разным улицам и зданиям к сосредоточенному.

— Рассчитывают разрушать город методически, — замечает Жданов. — Изуверская педантичность!

Полковник Одинцов напоминает, что за март по городу было выпущено семь тысяч триста восемьдесят тяжелых снарядов: в полтора раза больше, чем в феврале, и в три раза больше, чем в январе.

— Нельзя дальше этого допускать, товарищ Одинцов. Нашей артиллерии, думается, пора переходить от оборонительной к наступательной тактике.

Далее разговор идет о количестве получаемых Ленинградом снарядов крупных калибров, о методах ведения огня, о технических средствах разведки позиций осадных орудий врага.

Доклад временами прерывается. Зазвонил телефон. Группа фашистских бомбардировщиков прорвалась к городу. Из штаба МПВО докладывают о местах падения бомб.

А потом краткий и неутешительный разговор Жданова с командующим фронтом генерал-лейтенантом Михаилом Степановичем Хозиным, который находится за Ладожским озером, руководит боевыми действиями 8-й и 54-й армий, пытающихся прорвать блокаду города с внешней стороны кольца. От слов «продвижения нет» у Жданова тяжелеют веки. Он молча кладет трубку…

Весенняя распутица сковала наступательные действия войск на всех участках. Внутренние силы блокированного города — 23-я армия на Карельском перешейке, 42-я и 55-я армии на юго-западе, части Приморской группы на Ораниенбаумском плацдарме, — ослабленные в боях 1941 года, продолжают пока лишь позиционную оборонительную и истребительную борьбу с фашистами. Талая вода заливает траншеи и землянки, размывает минные поля; с ледовой «дороги жизни» через Ладожское озеро идут сводки о последних героических рейсах водителей по льду, покрытому водой; на плацдарме у Невской Дубровки еще держатся части 86-й стрелковой дивизии, но вот-вот вскроется Нева, и тогда солдаты на этом крохотном «пятачке», за который шла кровавая битва больше четырех месяцев, будут отрезаны…

Осажденному городу, лишенному водопровода и канализации, грозит и другой, не менее страшный, чем фашистские войска, враг — эпидемия. Это хорошо понимают в Смольном.

Второй месяц изо дня в день ленинградцы выходят из заледенелых, насквозь промерзших домов, шатаясь, берут лопаты, фанерные листы, детские санки. Очищают дворы, улицы, вывозя отбросы, убирают снег, достигший метровой толщины. Часто находят тела людей, умерших зимой.

Город борется и не собирается складывать оружия. Его не сломили ни огневой штурм, ни голодная блокадная зима.

Таков Ленинград к весне сорок второго года. А в ставке Гитлера снова начинают бредить о захвате его штурмом. Наша разведка донесла о приезде ранней весной под Ленинград генерал-фельдмаршала Кейтеля. Что он рассматривал в бинокль с окраины разрушенного и сожженного города Пушкина? О чем он совещался с командующим группой армий «Север», со штабными офицерами 18-й немецкой армии, осаждавшей Ленинград?

И об этом говорят в Смольном в предрассветное утро.

— Сегодня в Ленинград прилетает генерал Говоров, — сообщает Жданов. — Он назначен заместителем командующего фронтом. Что вы о нем можете сказать?

— Я знаю его как опытного артиллериста, — говорит Одинцов.

— На сегодня все, — подымается из-за стола Андрей Александрович. — Встретимся — увидим и узнаем.

ПРОЙДЕННЫЙ ПУТЬ

Самолет летел над Ладогой. Огромное озеро еще покрывал серебристый лед, но во многих местах уже темнела пепельно-серая вода. Кое-где по льду пробирались машины.

«Дорога жизни», о которой Говоров много слышал, доживала если не последние часы, то, во всяком случае, дни. Сдаст лед, и опять Ленинград окажется в полной блокаде.

Под крылом самолета промелькнули приземистые склады на западном берегу, скопище железнодорожных вагонов.

«Маскировка могла быть лучше», — заметил про себя Говоров, как человек, все привыкший оценивать в первую очередь с военной точки зрения.

Показался Ленинград. Здесь когда-то, вопреки юношеским планам Говорова, совсем по-иному, о чем теперь Леонид Александрович нисколько не жалел, определилась его судьба. Приехал учиться в Политехнический институт, выдержал экзамены, был зачислен на кораблестроительное отделение. Но инженером так и не стал. Шла первая мировая война. Его призвали в армию, направили в артиллерийское училище. А сейчас, спустя четверть века, ему доверили командовать группой войск, непосредственно защищающих Ленинград.