Помоги проекту - поделись книгой:
Его опасения подтвердились. Очередная вспышка ракеты позволила разглядеть крадущихся к машине немцев. Яковлев открыл огонь. На его пулеметные очереди белесая полутьма отозвалась истошными криками.
Минут через десять немцы снова попытались ворваться в противотанковый ров. И опять дорогу им преградил пулеметный огонь.
В третий раз фашисты подползли к самому танку.
— Русс, сдавайся, — кричал кто-то на ломаном русском языке.
Яковлев ответил длинной очередью, а Зюзиков, открыв люк, бросил с пяток гранат.
Полтора десятка гитлеровцев уничтожил танковый экипаж в этом ночном бою.
Бои на вздыбленной, изрезанной траншеями, обильно политой кровью равнине меж Колпино и Красным Бором продолжались еще несколько дней. О них не сообщалось в сводках Совинформбюро, они не привели к серьезным территориальным успехам. Наступавшим подразделениям 55-й армии не удалось прорвать на всю глубину вражескую оборону. Да это было им и не под силу. На десять-двадцать вражеских снарядов артиллеристы осажденного Ленинграда могли отвечать только одним. Но сражались бойцы с неменьшим мужеством, чем защитники Гатчины и Пулковских высот, герои Невского «пятачка».
Отбив противотанковый ров и продвинувшись всего на километр, они не только сковали на своем участке превосходящие силы врага, но и положили начало, мы это вправе сказать, освобождению ленинградской земли.
Дольше многих других экипажей у противотанкового рва действовал танк Яковлева. Собственно, он да еще две машины остались на ходу в третьей роте 86-го отдельного танкового батальона после пяти дней боев.
— Удивляюсь, как наша старушенция еще ползает, — иронизировал Зюзиков. — Ее сейчас палкой можно подбить.
Да, машина выглядела невзрачно: не сосчитать было вмятин и пробоин, пробитая осколками броня походила на решето.
Сталь сдавала, а люди держались. Широкоскулое лицо старшины осунулось, глаза глубоко провалились, губы распухли, окровавились. Вихрова поминутно душил кашель. Зюзиков почернел так, словно его обильно вымазали дегтем. Когда он заряжал пушку или подавал снаряды, руки башенного стрелка дрожали…
Двадцать четвертого декабря, в среду, экипаж получил особое задание от командира стрелкового полка Лебединского. К нему в землянку старшину привел политрук Козычев. Он теперь оставался за командира роты — тяжело раненного Гончарова отправили в госпиталь.
Полковник Лебединский подошел к стереотрубе. Посмотрел сам, потом, обращаясь к Яковлеву, сказал:
— Встаньте на мое место.
Старшина прильнул к окулярам. Окутанная легкой туманной дымкой возникла панорама северной окраины Красного Бора.
— Видите сосну? Правее сгоревшего дома?
— Так точно, товарищ полковник.
— У сосны дзот. Двухамбразурный. Из него простреливается противотанковый ров. Надо уничтожить. Ясно?
— Так точно.
Яковлев, прихрамывая, зашагал к танку. Часа через три он снова появился у командного пункта стрелкового полка. Смело, в полный рост шел по тому месту, где еще недавно свистели вражеские пули. Рассмеялся, заметив, что часовой предупредительно машет ему рукой, кричит:
— Пригибайся, немцы скосят!
— Мы их самих скосили.
Худенький боец, притопывая ногами в больших подшитых валенках, чувствовалось, не поверил. Яковлев не стал его разубеждать. Долго, пожалуй, рассказывать, как экипаж вел поединок с вражеским дзотом. Разрушено осиное гнездо, и осам не удалось разлететься — все перебиты.
Лебединский, к которому явился старшина, крепко пожал ему руку.
— А теперь слушай. Есть еще одно первостатейное дело…
Ночью экипаж Яковлева приводил в порядок закапризничавшую машину. Танкисты готовились к выполнению нового задания. Они меняли траки, регулировали бортовые фрикционы…
Утром танкисты напали на неприятельскую минометную батарею. На обратном пути уничтожили две пулеметные точки. Немцы открыли яростный огонь по танку. Вихров бросал машину из стороны в сторону. Но, видно, чрезмерной оказалась нагрузка этого напряженного боевого дня для израненной «старушенции». Под вечер отказал мотор, и машина остановилась на «ничейной» земле — между нашими и немецкими позициями.
— Я же говорил, что ее палкой подобьешь, — чертыхнулся Зюзиков.
Вихров предпринимал отчаянные попытки завести двигатель. Башенный стрелок ему помогал.
Немцы обстреляли неподвижный танк термитными снарядами. Взрывом Яковлева оглушило, на несколько минут он потерял сознание. Когда очнулся, позвал товарищей. Никто не ответил, Вихров и Зюзиков были убиты.
Старшина сел на место водителя. Может, все-таки удастся что-либо сделать с двигателем? Он и мысли не допускал бросить здесь, в полукилометре от нашего переднего края, танк с погибшими боевыми товарищами. Нет, пока он жив, будет биться. Жаль, что снаряды израсходованы.
Готовясь к худшему, Яковлев собирался воевать в одиночестве. Но к нему на выручку приехал командир взвода Бухарев.
— Попробуй починить, — сказал взводный, узнав в чем дело. — А я буду охранять.
Начало темнеть. Танк Бухарева курсировал поблизости, а Яковлев возился с мотором.
К огромной радости старшины, двигатель ожил. Танк сдвинулся с места. Но проехав метров десять, опять застыл. Не посчастливилось и Бухареву. Его танк, испытавший немало передряг, тоже остановился.
Танкисты обосновались в глубокой воронке из-под бомбы. Прикрыли ее сверху одеялами, замаскировали белой простыней. Сохранилась у них единственная спичка. Яковлев надергал ваты из телогрейки, скрутил самодельный фитиль. Его опустили в котелок с горючим, зажгли. Затеплился робкий огонек…
Одного из танкистов Бухарев послал в роту дать знать о случившемся. Козычев, в свою очередь, отправил на поиски машин разведчика.
Перед рассветом послышался гул трактора. Он приближался к воронке. Яковлев, не выдержав, вскочил на ноги, поднял головой матерчатую крышу. На свежем ветерке забился, заплясал чахлый огонек… И погас. Впрочем, танкисты этого даже не заметили.
Партийное собрание обсуждало заявление старшины Яковлева. Политрук Козычев выступил первым:
— Как Михаил воевал, вам всем хорошо известно. Этот бой, я считаю, самая лучшая для него рекомендация.
Спустя две недели Яковлев получил кандидатскую карточку. А еще через некоторое время старшину вызвали в Ленинград. Член Военного совета фронта А. А. Жданов вручил ему Золотую Звезду Героя.
— Служу Советскому Союзу! — взволнованно ответил Яковлев, принимая награду, и его слова прозвучали торжественно, как клятва.
ПОЕДИНОК
Батальон получил приказ занять оборону в районе Невской Дубровки. Второй день, почти не переставая, лил дождь. Бойцы шли по узкой разбитой проселочной дороге. Люди устали, валились с ног. Стоило колонне остановиться, как бойцы ложились на пожелтевшую траву и засыпали.
На место прибыли глубокой ночью. К группе отдыхающих красноармейцев подошел капитан Терехов, присел и, сняв каску, участливо спросил:
— Что, силенки отказывают?
— Устали малость, товарищ командир.
— Чуточку поспать бы. Этак минуток шестьсот.
Красноармейцы засмеялись. Улыбнулся и Терехов.
— Поспать, конечно, надо, сон силы восстанавливает. Но посудите сами: если мы сейчас, в темноте, не займем оборону, не окопаемся, как положено, то утром нас фашисты без труда обнаружат и уничтожат. А мы разве за этим столько верст отмахали, чтобы подставить головы под дурные пули? Так вот, отдыхать будем потом, а сейчас берите в руки саперные лопаты и за работу. И чтобы окопы были по всей форме, на рассвете лично сам проверю у каждого.
Комбат слово сдержал. Чуть забрезжил рассвет, бойцы снова увидели его. У одного окопчика капитан Терехов задержался:
— Вы, товарищ Карташев, видать, не любите жену и детей и не собираетесь к ним возвращаться после победы?
— Почему вы так говорите, товарищ капитан? Семью я люблю, соскучился по жене, детям.
— Нет, не любите, — настаивал капитан. — Если бы вы любили, то не пожалели бы сил и окопались бы по-настоящему, А то вырыли какую-то лунку, головы не спрятать в ней.
А вот окоп Владимира Пчелинцева капитану понравился. Боец выкопал его неподалеку от валуна, покрытого густым мхом. Это была удобная позиция.
Когда Терехов ушел, к Пчелинцеву подполз боец из соседнего окопчика, пристроился поудобнее, положил на солому винтовку, осмотрелся.
— Неплохо окопался, сынок, — сказал он.
Владимир с ним не был знаком и сейчас внимательно смотрел на изрядно промокшего, выпачканного в желтой глине соседа. Немолодой, с рыжеватой щетиной на щеках, нос чуть вздернутый, глаза серые и добрые-добрые.
— Я за огоньком к тебе, — продолжал боец, — не сберег спички-то, раскисли от дождя. Табачок сберег, а спички не смог.
Он чиркнул спичкой, раскурил толстую самокрутку и с наслаждением вдохнул крепкий пахучий дымок. Они разговорились. Как-то так вышло, что Владимир вдруг стал сетовать на сеющий тоску дождь, на холод, ругать старшину, который еще не покормил проголодавшихся красноармейцев.
— Тоже, поди, не сладко старшине-то нашему, — заметил боец, доставая из противогазной сумки сухарь. — На, пожуй, зубы-то молодые, вострые.
Пчелинцев с удовольствием принялся грызть крепко поджаренный сухарь.
— Небось дома и не посмотрел бы на сухари?
— Я студент, в Горном институте учился, — ответил Владимир, — а на практике все приходилось: и дымком греться, и шилом бриться.
— Да ты, видать, паренек бывалый, — обрадовался сосед. — С тобой и мне легче станет, спокойнее.
— Это почему же спокойнее? — поинтересовался Пчелинцев.
Боец ответил не сразу. Он смахнул с винтовки снежинки, протер затвор полой шинели, прилег поудобнее.
— Соседа по окопу иметь сто́ящего хорошо, — тихим голосом продолжал он, — и огоньком выручит, и в бою поддержит, поможет. И вообще как-то веселее становится на душе, когда рядом настоящий товарищ. По заводу знаю. Токарь-карусельщик я. На Металлическом работал. Павлом Петровичем Сурминым величают. Так вот, бывало, попадется хороший сменщик — и домой идешь спокойно.
Вдали за низкими поредевшими кустами раздалась автоматная очередь. Шальные пули прожужжали в сторонке.
— Фрицы нервничают, боятся, как бы мы к ним не подкрались.
Пчелинцев схватил винтовку и тоже открыл пальбу.
— Не жги патроны, сынок, береги для дела. А уж ежели стреляешь, то бей по цели, попусту чего пулять.
В кустах что-то мелькнуло. Павел Петрович ловко вскинул винтовку, прицелился. Раздался глухой выстрел.
— Попали? — спросил Владимир.
— Вряд ли, — откровенно признался Сурмин. — Зрение подводит.
— Я на зрение не жалуюсь, да и стреляю, кажется, метко, сам комбат говорил мне об этом, — произнес Пчелинцев.
— Ты что ж, с капитаном Тереховым давно знаком? — спросил Павел Петрович.
— Порядочно. Два месяца перед отправкой на фронт обучал нас капитан меткой стрельбе, учил окапываться, выбирать огневые позиции, вести бой врукопашную. Жаркие были денечки. Он часто напоминал нам, что мы не простые красноармейцы, а бойцы истребительного батальона и должны все уметь.
— Хороший командир, дело знает и бойцов любит, — заметил Павел Петрович.
Из-за поворота траншеи, чуть пригнувшись, показался комбат. Шел он, широко расставляя ноги. Накинутая на плечи набухшая плащ-палатка тяжело свисала вниз, била по голенищам сапог. Павел Петрович заторопился было к себе, но капитан Терехов кивнул головой: «сиди, мол, не уходи» — и сам тяжело опустился на промокшую солому. Высокий, сухощавый, он выглядел очень усталым. Но лицо было чисто выбрито, у выгоревшей гимнастерки из-под воротника виднелась ровная белая кромка подворотничка. Чувствовалось, что капитан любит порядок, следит за собой.
Сурмин провел рукой по щеке, — ему вдруг стало неудобно перед командиром за свою неряшливость. Капитан, видимо, понял бывалого солдата, улыбнулся, но промолчал. А про себя подумал, что неплохо бы найти среди бойцов парикмахера, отправить его по блиндажам, пускай всех приведет в порядок.
Терехов устроился поудобнее, сбросил плащ, положил бинокль в сторонку. Пчелинцев искоса посмотрел на бинокль, взял его в руки, поднес к глазам и долго рассматривал лежащее за окопом пустое, иссеченное косым дождем поле — передний край врага.
— Кого вы там заметили? — поинтересовался капитан.
— Фрицы картофель на поле собирают.
— Хозяйничают, словно на своем огороде, — сердито сказал Сурмин и добавил: — Стукнуть бы их из миномета.
— По каждому фашисту из миномета не настреляешься, — ответил комбат, — да и минометов-то у нас пока раз-два и обчелся. О трехлинейке забывать не надо.
— Мы стреляем, — отозвался Пчелинцев, — да только что-то неважно получается. Попугаем фрицев, а они, глянь, опять нос высунули, во весь рост ходят.
— Окопы наши далековато вырыты, не всегда достанешь, — подметил Сурмин.
— Можно приблизить, — сказал комбат, беря из рук Пчелинцева бинокль. — Давайте отберем самых метких стрелков. Ночью они выдвинутся далеко вперед и будут вести снайперский огонь по фашистам. Как думаете, найдутся желающие?
— Разрешите мне сделать вылазку за передний край? — обратился Пчелинцев к комбату.
— Ну что ж, попробуй.
Они присмотрели удобную высотку, наметили подходы к ней по извилистому, заросшему осокой ручью.
— Ручейком незаметно подкрадись, хорошо окопайся и действуй, — напутствовал Пчелинцева комбат. — В случае чего, огоньком поддержим. Только уговор — во всем осторожность соблюдай.
Поделиться книгой: