Низвержение Зверя

Начало Польской кампании означало разлуку. Я оставалась жить на Роммель-вилле, а мой муж сначала исполнял обязанности военного коменданта штаб-квартиры фюрера (это было безопасно, потому что на нее никто и не собирался нападать), а потом во главе седьмой панцердивизии геройствовал во Франции. С зимы сорок первого года он стал возглавлять Африканский корпус, который должен был помочь итальянцам отобрать у англичан Египет и Суэцкий канал. И каждый раз Эрвин был блистателен и непобедим. Солдаты его любили, а фюрер повышал в звании и осыпал наградами. И все это время у нас на Роммель-вилле не переводились влиятельные и высокопоставленные гости, зашедшие засвидетельствовать почтение жене и сыну героя Рейха.

Все хорошее закончилось в тот момент, когда мой муж понадобился фюреру на Восточном фронте. К тому моменту многое изменилось: у большевиков среди сплошных увальней и неумех стала проявляться когорта командиров, равная или даже превосходящая большинство наших немецких генералов. И среди них особенно выделялся один: быстрый на решения, бесстрашный, удачливый и стремительный – такой же, как мой Эрвин. Фюрер так и сказал моему мужу: «Только ты можешь победить Крымского Мясника, мой дорогой Эрвин». Я долго пыталась представить себе это русское чудовище, и воображение неизменно рисовало мне ражего широкоплечего и крючконосого бородатого мужика в луковицеобразном шлеме и красном плаще, с толстыми, как сардельки, пальцами рук. Только такой монстр, по моему мнению, может удерживать в повиновении этих бездельников славян.

Я, конечно, верила в то, что мой Эрвин лучше всех, но уж больно жуткую репутацию к лету прошлого года обрел этот пресловутый русский генерал после разгрома второй панцерармии, обретя второе, воистину устрашающее прозвище «Вестник Смерти». Перед отправкой на восточный фронт Эрвин говорил, что там, где появлялась чрезвычайно подвижная панцергруппа этого монстра, немецкие войска ждало полное уничтожение. Я слышала, что господин Бережной чрезвычайно гордится тем, что ни один немецкий солдат не сумел избежать его ловушек. Все, против кого он обращал свои удары, были убиты или захвачены в плен. Именно за это он и получил среди немецких солдат свое прозвище… И вот с таким чудовищем, наколдованным русским вождем Сталиным из самых жестоких глубин ада, и предстояло схватиться моему мужу… Когда Эрвин уже стоял на пороге, я перекрестила его и мысленно взмолилась к Деве Марии, чтобы она сберегла моего супруга в огне жестоких сражений, ведь сам он храбр до безрассудства и в момент сражения никогда не думает о том, что дома его ждут любящие сердца жены и сына.

Итак, Эрвин уехал в Россию командовать своей панцерармией, а в моей душе надолго поселилась тревога, которая вскоре как-то незаметно переросла в жестокий страх. Вообще очень отчетливо чувствовалось, что над Германией сгущается черная туча. Незримая, неосязаемая угроза наползала на нашу страну, пуская ростки смертного ужаса в наших душах, и нельзя было просто стряхнуть ее и отогнать – в этом не помогали уже ни речи нашего фюрера, ни молитвы украдкой. Мне было даже страшно думать о том, что происходит. Казалось, мои мысли могут подслушать… Но я продолжала жить как все, стараясь утопить свое беспокойство в повседневных заботах.

Дни шли за днями… И однажды утром по радио под завывание фанфар сказали, что германская армия начала на Востоке историческую битву, которая определит итог этой войны. И после этого наступила зловещая тишина. Кроме той утренней передачи, больше ничего… Рейх до самого вечера не отходил от радиоприемников, однако известий не было. Это могло означать только одно… Ведь я помню, как было в самом начале: сообщение о начале наступления – и почти сразу диктор в упоении победным экстазом начинает перечислять захваченные с боя города и называть количество убитых и пленных большевиков.

И только на второй день радио ожило, заставив всех трепетно внимать. Но слабые ростки надежды, что мы лелеяли в своих душах, при первых же словах увяли и рассыпались в прах. Дикторы бормотали про идущие на русской равнине тяжелые бои и массовый героизм германских солдат, и голоса их звучали смущенно и натужно. А в более осведомленном обществе заговорили о новом Вердене… И никаких упоминаний об армии моего мужа. Вероятно, она оставалась в резерве, и я молила Всевышнего о том, чтобы так продолжалось и дальше.

Но Господь не услышал моих молитв. Все случилось как в кошмарном сне. Сначала пришло сообщение о встречной танковой битве в степях юга России, в которой армия моего мужа потерпела сокрушительное поражение от Вестника Смерти. Потом я получила известие о том, что в ходе этого сражения мой Эрвин пропал без вести – предположительно, попал в плен – по крайней мере, его тело не было найдено на поле боя рядом с телами его подчиненных. Я не знала, радоваться мне или же оставить последнюю надежду: большевистский плен едва ли мог являться приятным местом, особенно для таких как мой муж; все мы были наслышаны о чудовищных пытках, применяемых русскими… И я металась в растерянности и смятении, принимаясь то истово молиться, то проклинать войну и русских…

А через месяц через Швецию мне пришло письмо… И это была весточка от Эрвина! Он подтверждал, что действительно в плену, и даже не ранен. Принес это письмо сотрудник гестапо, сказав, что я должна написать мужу ответ о том, что мы здесь с Манфредом будем жить ровно до тех пор, пока он там, в русском плену, хранит верность фюреру и Германии. Я написала все как он просил, и, когда гестаповец ушел, забилась в тяжелых рыданиях. Мой Эрвин! Он такой сильный и свободолюбивый; несомненно, его пытают и склоняют к измене вермахту и Германии…

После того как большевики завоевали Швецию (Сталин взял у фюрера несколько уроков международной бесцеремонности), связь с моим мужем оборвалась. Между нами больше не было нейтральной страны, почта которой взяла бы на себя труд соединить два любящих и страдающих сердца. Но еще чуть раньше у меня и множества других немцев произошла еще одна трагедия. Из наших сердец попытались вырвать Христа и Деву Марию, заменив их культом «истинного арийского бога», за фальшивым ликом которого скрывался ни кто иной, как сам Сатана… Да, это была трагедия, но никто не смел даже заикнуться об этом. Все мы стали похожи на послушных марионеток, которые не имеют ни воли, ни сил, чтобы вырваться из-под власти сумасшедшего кукловода… Слишком долго мы доверяли ему. Слишком горячо верили… Мы даже любили его! И вместе с тем не замечали, как постепенно утрачиваем нравственные ориентиры, которые во все века помогали нам пережить невзгоды и потрясения… Как, почему это случилось? Я не находила ответа. Впрочем, я боялась об этом даже и думать: казалось, мои мысли могут быть каким-то образом услышаны – и тогда для меня наступит конец…

Кроме всего прочего, нам пришлось уехать Из Винер-Нойштадта почти сразу после того, как Эрвин попал в плен, ибо Роммель-вилла нам никогда не принадлежала, а была предоставлена в пожизненное пользование семье героя Рейха и любимца фюрера. Проиграв свою главную битву, мой муж вышел из фавора у фюрера, и поэтому мы с Манфредом переехали в Ульм. Тихий спокойный дом, укрытый под сенью деревьев, дал нам убежище в это непростое время.

После внедрения нового культа я всячески уклонялась от участия в богомерзких мистериях. Ни я, ни Эрвин никогда не делили вокруг себя людей по сортам наций и религий. Для нас и не могло быть иначе, ведь половина моих родственников проживала в Польше, а дядя, католический ксендз Эдмунд Росчалиньский, без вести пропал в сентябре тридцать девятого года – так что даже моему мужу со всеми его связями не удалось разыскать следов… Несомненно, это указывает на участие в этом деле людей из гестапо. В свою очередь, мой муж никогда не делил своих подчиненных на католиков, протестантов и иудеев; для него важным было только то, являются ли эти они патриотами Германии и мастерами своего дела. Но теперь в Германии все изменилось, приобретя самые чудовищные, уродливые формы… Все ненавидят и подозревают друг друга. Ненависть и страх смерти разлиты в воздухе, как облако чернил, которые выпускает из себя осьминог, когда, раненый, пытается скрыться от преследования.

А Рейх, судя по всему, был ранен смертельно… Скрыться же от своего врага ему было некуда – ведь земля круглая, а Европа маленькая. Фронт, когда медленно, а когда исполинскими рывками, начал сдвигаться по направлению к Германии. Подумать только – в Винер-Нойштадте сейчас уже русские! И чем дальше шло дело, тем гуще разливалась в воздухе ненависть… Я отчетливо понимала, что нас с Манфредом могут в любой момент схватить и бросить на жертвенный алтарь как семью изменника арийской расы… воображая это, я холодела, зубы мои начинали стучать. На худой конец, меня могут мобилизовать меня во фраубатальон, а сына – в фольксштурм. Сейчас Рейх дошел до такой крайней черты, что ставит под ружье не только женщин, но и мальчишек, которым от роду тринадцать-четырнадцать лет.

И однажды настал тот момент, когда я, выглянув в окно, решила, что это наш полный и окончательный финал… Это произошло заполночь. К нашему дому подъехала большая легковая машина и закрытый тентом грузовик. Вышли люди в черной форме, и вскоре раздался решительный и требовательный стук – они всегда так стучали.

Холодея, трясущимися руками я открыла дверь. Передо мной предстал офицер со знаками различия штурмбанфюрера и пронзительно-ледяным взглядом бледно-голубых глаз – очевидно, он был у них старшим. Сразу было видно закоренелого убийцу, отправившего к своему «богу» большое количество таких же невинных жертв, как я сама и мой сын… С бесцеремонностью, присущей только этой организации, даже не представившись, этот штурмбанфюрер приказал своим людям оцепить наш дом и тщательно проверить все внутри. И, естественно, никого не нашли, потому что наша служанка фрау Герта приходит стряпать и стирать для нас только днем. Еще три солдата зашли к соседям, у которых располагался пост гестаповцев, наблюдающих за нашим домом, и несколько минут спустя вышли обратно, имея вид людей, которые хорошо сделали свое дело.

– Все улажено, господин штумбанфюрер, – с явственным нижнегерманским акцентом сказал один из них, – криминальассистант Кольб больше не возражает против изъятия этих двоих.

После этих слов я похолодела, кутаясь в ночной халат, почувствовав при этом себя почти мертвой, на грани обморока. Изъятие… Какое холодное, леденящее слово использовал этот солдат. Словно мы и не люди уже, а так, предметы… Но больше всего я испугалась не за себя, а за сына, ведь, в отличие от меня, он только начинает жить… Но при этом я отчаянно старалась не показать своего страха. Я убеждала себя, что я такая далеко не одна – всех нас ждет одна судьба… Ведь Германия в любом случае идет к катастрофе и мы все, до единого, умрем – если не на алтарях арийского бога, то от рук озверевшей русской солдатни, которая, ворвавшись в Германию, не оставит в живых никого… Но додумать эту мысль до конца мне не дали.

Штурмбанфюрер повернулся в мою сторону и, глядя своими ледяными глазами, сказал:

– Фрау Роммель, вам следует ознакомиться с этим документом…

И он протянул мне рукой затянутой в кожаную перчатку извлеченный из офицерской сумки простой бумажный конверт без всяких надписей.

Никогда мне не забыть этот момент… Ожидая прочитать свой приговор, я разворачиваю бумагу; руки трясутся, строчки пляшут перед глазами… Но что это? Передо мной – знакомый почерк: округлые, с нажимом написанные буквы… Эрвин?! Не может быть… Да как же так? Я вглядываюсь в строчки – и уже не остается никаких сомнений. Это написано моим супругом… Причем видно, что послание написано вдумчиво и не спеша.

«Дорогая Люси, податель сего и его люди должны доставить тебя и Манфреда в безопасное место. Не переживай, это надежные люди, быть может, самые надежные в этом мире. Все остальное при скорой личной встрече. Твой любящий муж Эрвин.»

Это что, сон? Зерна надежды начинают стремительно прорастать во мне. Голова кружится от понимания того, что мы спасены… Я пока еще мало что понимаю, но все окружающее начинает стремительно приобретать яркие краски; я слышу торжествующий зов жизни… И глаза стоящего передо мной человека уже не кажутся мне равнодушно-ледяными.

Все еще сжимая в руках драгоценную бумажку, я шепчу пересохшими губами:

– Но ведь… мой муж находится в русском плену, не так ли?

– Герр Роммель уже не в плену, – говорит офицер, – впрочем, сейчас не время выяснять подробности. Фрау Роммель, должен задать вам вопрос – вы идете с нами или остаетесь дожидаться настоящих храмовников?

Этот вопрос привел меня в чувство.

– Нет, то есть да… – сказала я, вдруг принявшись суетливо поправлять волосы и озираться по сторонам, – то есть, конечно же, я иду с вами… Только дайте мне время одеться и одеть моего мальчика…

– Одну минуту… – сказал посланец моего мужа и, чуть отвернув назад голову, негромко произнес: – Клаас, одежду для фрау Роммель и ее сына.

Не успела я моргнуть глазом, как высокий плотный солдат подал мне два больших бумажных пакета, перевязанных бечевкой.

– Поскольку вы едете с нами, то не должны ничем выделяться, – пояснил командир наших спасителей. – Никаких штатских, кроме жертв, вместе с храмовниками быть не может. Вы же не хотите ехать с нами голая, связанная по рукам и ногам и с кляпом во рту?

– Нет, разумеется, нет! – воскликнула я, содрогнувшись от нарисованной перспективы.

– Тогда быстро одевайтесь, – говорит он, глядя на часы, – на все у вас имеется четверть часа. Чтобы успеть вовремя, мы должны выехать не позже половины второго. И, кстати, разрешите представиться… если вы захотите ко мне обратиться, то можете звать меня просто Пит, а ваш сын должен обращаться ко мне «герр майор».

Уже потом, когда мы с сыном в молчаливой сосредоточенности торопливо напяливали на себя форму храмовников, я анализировала свои впечатления. Этот майор Пит выглядел смертельно опасным, как заточенный до бритвенной остроты нож, и в то же время очень надежным. Я могла лишь догадываться, на чьей стороне воюют он и его солдаты… однако при этом все они совсем не выглядели русскими. Если бы я могла хотя бы вообразить, кто они такие на самом деле, то, наверное, с визгом убежала бы от них подальше. Но передо мной были НЕМЦЫ, и это внушало доверие. И дело даже не в нижнегерманском акценте (хотя он для этих людей был явно родным), а в том, как эти люди двигались, разговаривали и даже дышали. От них исходило спокойное и уверенное осознание своей правоты. Той правоты, что граничит с ПРАВЕДНОСТЬЮ. Воюя против Гитлера, они ощущали себя по правильную сторону линии, отделяющей добро от зла. Что же касается меня, то, конечно, я не собиралась покорно ждать смерти, и уж тем более была готова на все, чтобы спасти жизнь своему сыну. Поэтому я много не размышляла, а собиралась с такой скоростью, будто от этого зависит вся моя дальнейшая жизнь. Впрочем, так оно, наверное, и было.

Ровно через четверть часа мы с Манфредом, одетые как солдаты храмовников, вышли из дома и заперли за собой дверь. С собой мы взяли лишь по небольшому саквояжу с милыми сердцу вещами. Все остальное я оставила в этом доме без малейших сожалений. Прошлое оставалось позади… Правда, каким будет наше будущее, еще неизвестно. Но главное – мы спасены! И я смогу вновь увидеть своего мужа… Эта надежда была подобна яркому свету, который вдруг засиял передо мной, вынырнувшей из пучин черного отчаяния и смертной тоски.

Манфред был молчалив. Он всегда-то был немногословен, мой мальчик, но я знала, как нежно он привязан к отцу. Он хотел походить на него, быть таким же умным и отважным… но все то, что происходило в последнее время, делало его все более замкнутым, и я никак не могла расшевелить его, поскольку и сама находилась в леденящих объятиях всеобщего кошмара. И вот теперь мой пятнадцатилетний сын, прижимаясь ко мне плечом, задумчиво смотрит на тьму за окном, и я отчетливо ощущаю, как и его тоже постепенно отпускают тревога и страх… Я украдкой смотрю на туманное отражение его еще совсем детского лица в оконном стекле – и нежность захлестывает меня так, что на глаза выступают слезы… Неужели все будет хорошо? О, это чувство пьянит, но нельзя давать ему волю прежде времени… И я, чуть шевеля губами, принимаюсь молиться – пожалуй, впервые за долгое время чувствуя, как долгожданная благодать Божья разливается в моем сердце теплой животворящей волной…

В кромешной тьме, чуть светя фарами через узкие щели, наши машины проехали через Ульм. На южном выезде из города пост фельджандармерии даже не пытался остановить принадлежащую храмовникам машину – и, миновав его, мы на полной скорости помчались на юг, в сторону швейцарской границы. Дорогой я пыталась разговорить майора Пита, желая понять, куда мы едем. Мне почему-то представлялось, что мой муж сумел бежать из русского плена (хотя непонятно, как такое могло случиться) и теперь скрывается где-нибудь в Швейцарии. Но командир моих спасителей был крайне немногословен. Он лишь повторял, что я все узнаю уже на месте от собственного мужа. Я подумала, что майор имеет какое-то отношение к тем немецким офицерам, поклонникам моего мужа, которые не приняли сердцем нового «арийского бога» и теперь ведут против Гитлера свою, отдельную от русских, войну. Опираясь, например, на содействие Святого Престола. Не зря же они направляются не к линии фронта, который от нас близок (что на запад, что на восток не более двухсот километров), а к границе Швейцарии. Я также пыталась предположить, под каким предлогом люди в форме храмовников будут переходить через пограничные посты, но мои соображения оказались напрасными, так как через пару часа быстрой езды машины свернули с шоссе и запылили по узким проселкам в предгорьях Альп.

Там, на небольшом лугу, нас ожидал окрашенный в черный цвет трехмоторный самолет со свастиками на крыльях и хвосте[14]. Мой муж называл такие аэропланы «тетушками Ю». Видя зловещие знаки принадлежности к храмовникам ордена СС, к этой машине не рискнут подойти ни местные пейзане, ни даже представители власти. Нынче любой человек в Германии может тотчас оказаться на алтаре, если на него укажут слуги нового арийского бога, и поэтому все стараются держаться от них подальше. К моему удивлению, лететь предстояло только нам с Манфредом, а у тех немногословных людей, что спасли нам жизнь, в обреченном на гибель Рейхе еще оставались какие-то дела. Я буду молиться за них – так, как молилась за своего мужа, – чтобы они избежали всяческих опасностей и вернулись домой живыми…

30 июня 1943 года. 07:35. Второй Украинский фронт, аэродром Швехат в 18 километрах к юго-востоку от Вены.

Бывший генерал-полковник Эрвин Роммель.

Самолет, на котором летели мои жена и сын, в сопровождении советских истребителей приблизился к аэродрому Швехат на рассвете. Две недели назад эту «тетушку-Ю» в раскраске Ордена Храма СС русские войска нашли брошенной на этом же аэродроме в исправном состоянии и тут же принялись использовать в своих интересах. Два года назад, Канарис, забрасывая к русским диверсионные группы, одевал их в форму советской тайной полиции, внушавшей абсолютный ужас всем жителям большевистской России. Теперь русские возвращают нам долг сторицей: в прифронтовой зоне их диверсанты обмундированы как ваффен-СС и фельджандармы, а в глубоком тылу – как храмовники. Да и где тот глубокий тыл? Теперь, когда русские отрезали Восточную Пруссию от территории Рейха и захватили Австрию, Богемию и Моравию, вся Германия с запада на восток протянулась не более чем на пятьсот километров. Впрочем, меня это только радует.

Командира русских диверсантов, которым было поручено спасти мою семью, я знал лично – госпожа Антонова представила мне этого человека, чтобы я не волновался, убедившись, что дело моей семьи в надежных руках. Да и не русский он вовсе, а бур из числа тех, что не простили англичанам завоевания своей родины – майор полка специального назначения имени генерала Де Ла Рея Пит Гроббелаар.

– Спасательная операция для нас дело непривычное, – сказал он тогда, глядя на меня в упор своими холодными глазами, – прежде нас больше использовали для того чтобы убивать. Но у нас были хорошие учителя, генерал, и я думаю, что если ваши жена и сын в ходе этой операции не будут делать глупостей, все пройдет наилучшим образом…

И в самом деле спасение моей семьи прошло тихо, обошлось без боя и стрельбы. Десяток зарезанных острыми ножами храмовников и двое гестаповцев не в счет. Наводящие на всех ужас убивцы человеков даже и помыслить не могли, что для этих людей они не более чем овечки, предназначенные на заклание. Дикие люди эти буры… Англичан они ненавидят за то, что те завоевали их родину, а нас, немцев, считают опасными сумасшедшими – за то, что мы объявили недочеловеками других представителей белой расы: французов русских, поляков и евреев; а вот с большевиками эти холодноглазые убийцы сошлись достаточно близко. Наверное, потому, что у буров такой же счет к англичанам, как у русских к немцам. А может, потому, что и те и другие только внешне кажутся европейцами, а на самом деле являются самыми настоящими первобытными дикарями, яростными и непокорными.

Кстати, госпожа Антонова тоже пришла встречать мою семью и стоит рядом со мной. Как мне кажется, господином Сталиным на нее возложена роль крестной матери и одновременно повивальной бабки той новой Европы, что должна появиться на свет после того как будет окончательно покончено с Гитлером. С одной стороны, эта Европа будет советской – такова неизбежная реальность, а с другой – она должна остаться сама собой, чтобы большинство дел, не касающихся непосредственно исполнения большевистских догматов, можно было делать как обычно[15]. Госпожа Антонова – незаурядная женщина. Она участвовала в переговорах с Папой, она курирует этих бурских головорезов, и она же вытащила из лагеря для пленных генералов меня самого, чтобы поручить мне создание в Германии гражданской администрации. Она говорит, что когда наступит мир, у нас не будет времени на раскачку. При том, что национал-социалистическую систему следует уничтожить сразу и необратимо, в Германии как можно скорее должна появиться полноценная гражданская администрация, которая обеспечит снабжение населения продовольствием, восстановит работу промышленных предприятий и шахт, и вообще создаст условия для возобновления нормальной жизни. Главный выигрыш господина Сталина на этой войне – это немецкая промышленность, которая должна достаться ему в максимально нетронутом состоянии, а также обслуживающий заводы и фабрики, хорошо обученный и дисциплинированный рабочий и технический персонал.

Впрочем, вот она, долгожданная «тетушка Ю», черной тенью в лучах недавно взошедшего солнца, тарахтя тремя своими моторами, плавно опускается на взлетно-посадочную полосу, а защищающие ее истребители закладывают над аэродромом круг, высматривая возможные угрозы. Мне странно видеть нанесенные на них красные звезды и понимать, что именно эти боевые машины защищают жизнь и безопасность моих родных и что именно самолет с крестами мог принести мне горе и смерть. Но все страхи напрасны: транспортник с самыми дорогими мне людьми заруливает на стоянку и выключает моторы. Вот бортмеханик открывает дверь и спускает трап, потом изнутри появляются два здоровенных русских солдата, обвешанных со всех сторон оружием; и вот наконец я вижу в дверном проеме свою супругу и сына… Неужели это все происходит на самом деле? Огромная тяжесть падает с моей души – и мне становится легко и радостно. Ветер треплет подол платья Люси… Мне как-то невпопад подумалось, что это как раз то платье, которое мне всегда так нравилось, но она редко его надевала… Манфред жмется к ее плечу, настороженно озираясь по сторонам. Мой мальчик… Кажется, он сильно вырос и возмужал за то время, пока мы не виделись.

Они как-то нерешительно мнутся на месте; вид у них несколько ошарашенный. Интересно, им сказали, куда они летят и к кому?

– Люси! – кричу я и машу рукой. – Люси, иди скорее сюда, я тут!

Моя жена внимательно вглядывается, видимо, не узнавая меня в штатском костюме. А может, этому узнаванию мешает фрау Антонова, которая стоит рядом со мной как само воплощение власти… Так или иначе, первым меня опознал Манфред, он и потянул мать за собой. Я сделал шаг навстречу, другой – и тут Люси наконец меня узнала.

– Эрвин! – крикнула она, – Эрвин… – И, схватив сына за руку, она устремилась ко мне едва ли не бегом.

И все это – на глазах десятков людей, наблюдающих за воссоединением нашей семьи со снисходительными улыбками. И ведь тут были не только русские, но и немцы из так называемой «Свободной Германии» (в частности, экипаж «тетушки-Ю»), которые перешли на сторону русских не потому, что те уже почти сокрушили Третий Рейх, а потому что поняли, что Гитлер ведет Германию к катастрофе.

Но мне было все равно. Ведь до последнего момента я переживал и боялся, что что-нибудь пойдет не так, ведь не секрет, что люди, подобные майору Гроббелаару, или те молодцы, что выкрали вашего покорного слугу из-под носа его собственной армии, больше умеют убивать, чем спасать. Но все уже кончено, и поэтому я могу вздохнуть спокойно…

Однако оказалось, что это мнение было преждевременным. Когда прошли первые эмоции от встречи, Люси отстранилась от меня на расстояние вытянутой руки и спросила весьма строгим тоном:

– А теперь, мой дорогой Эрвин, пожалуйста, объяснись, как ты попал в такую дурную компанию? С кем ты связался, муженек?! Русские большевики-безбожники! Это же уму непостижимо!

Собственно, этого можно было ожидать. Я сунул своей драгоценной половине сколотые вместе конкордат и энциклику Папы о допустимости и даже необходимости сотрудничества с большевиками, когда речь идет о борьбе с Врагом Рода Человеческого, при этом веско сказав:

– Если ты думаешь, что твой муж совершил что-то дурное, то, может быть, слова Его Святейшества убедят тебя в обратном.

Но супруга, даже не посмотрев на бумаги, продолжила, пытливо глядя мне в глаза:

– О Эрвин! Ведь эти русские пришли в Германию для того, чтобы сослать всех немцев в Сибирь, где они умрут от голода и холода, а в самой Германии установить свой коммунизм!

Все это время фрау Антонова стояла рядом и, разумеется, слышала наш разговор. При последних словах моей женушки она рассмеялась – так, словно услышала большую глупость. Первый раз я видел, как она смеется; прежде мне казалось, что она вообще не умеет это делать.

– Фрау Роммель, – просмеявшись, произнесла она, – вы хоть поняли сами, что сказали? Как будет возможно установить в Германии коммунизм, если все ее жители будут убиты или сосланы в Сибирь? Наша задача, напротив, заключается в том, чтобы, насколько это возможно, сгладить для немцев неизбежные потрясения от резких перемен общественного строя сначала в одну, а потом в другую сторону. Если кто и поедет в Сибирь или еще дальше, так это военные преступники и проповедники разных человеконенавистнических идей…

Люси смотрела на нее и хлопала глазами, нервно поправляя выбившуюся из-за уха прядь волос. Губы ее то приоткрывались, то снова смыкались – так, словно она хочет что-то сказать, но опасается. Манфред же смотрел на русскую «фрау офицера» с любопытством и благоговением.

– Дорогая… – сказал я, воспользовавшись паузой, – позволь представить тебе госпожу Нину Антонову. Кроме того, что она очень большое начальство, определяющее позицию русских на европейском направлении, она есть живое доказательство существования Всевышнего, ибо кто иной, кроме как сам Господь, мог забросить ее с товарищами из начала двадцать первого века в наши времена… Да, она из так называемых «старших братьев», которые вершат историю с такой бесцеремонностью, будто переставляют в доме мебель.

– А вы, фрау Роммель, все же прочтите эту бумагу, – сказала госпожа Антонова, и в ее глазах снова заблестела сталь. – И больше доверяйте своему мужу: он у вас настоящий умница, а вы обращаетесь с ним как с каким-нибудь ребенком.

Тут Люси наконец-то обратила внимание на то, что в ее руке зажаты какие-то бумаги. Близоруко щурясь, она принялась их читать. По мере того как она пробегала глазами страницу за страницей, выражение ее лица менялось, морщины на лбу разглаживались… пару раз, удерживая бумаги в левой руке, она даже осенила себя крестным знамением, помянув при этом Деву Марию. А ведь в Германии последние несколько месяцев такой жест на людях, пожалуй, мог стоить ей жизни.

Закончив читать, она вернула мне бумаги. Затем она некоторое время прокашливалась, а затем, глубоко вздохнув, сказала:

– Ну что ж, Эрвин… раз так, то, выходит, ты поступил праведно. Если господа русские большевики больше не собираются враждовать с католической церковью, то и церковь, в свою очередь, не должна враждовать с ними. Христос был против всякой лишней враждебной суеты и человекоубийства. Но при этом… – она бросила быстрый взгляд на фрау Антонову, – при этом остается вражда русских большевиков и Германии. Я знаю, что немецкие солдаты с излишней жестокостью относились к русским в те моменты, когда счастье было на нашей стороне, и я не верю, что никто из победителей не захочет отомстить беззащитным немецким женщинам и детям…

– У нас вражда только с Гитлером и его государственно-политической машиной, а не с простыми немцами, – ответила госпожа Антонова. – Мы не воюем с женщинами и детьми, пусть даже их мужья и отцы творили на нашей земле невероятные злодеяния. В этом вы сможете убедиться сами, когда вместе с мужем проедетесь по освобожденным районам Австрии, фрау и киндерлагерям…

– Что за фрау и киндерлагеря? – обеспокоенно спросила моя жена. – Неужели вы дошли до того, что стали сажать за колючую проволоку немецких женщин, а также мальчиков и девочек?

– Это не совсем колючая проволока, – хмыкнула Антонова, – многим детям, да и женщинам, тоже просто некуда идти, и уж тем более у них нет никаких источников существования. Кроме всего прочего, эти лагеря содержатся и окормляются нами на паритетных началах с Римской Католической Церковью: попытка обращения в сатанизм – совсем не тот жизненный опыт, после которого жертв можно просто распустить по домам. Впрочем, погодите судить и составлять мнение, прежде чем увидите все собственными глазами. Ведь и вам тоже придется приложить на этом поприще немалые усилия, поскольку ваш муж стоит здесь не просто так, а как будущий глава гражданской администрации Германии.

Люси посмотрела на меня с невероятным удивлением. Она просто боялась поверить в сказанное. А вот Манфред моментально преисполнился гордостью. Я видел, как радостный огонек зажегся в его глазах. Наверное, ему хотелось проявить свои эмоции, но он, конечно же, сдержался.

– Да, Люси, – подтвердил я, – это так. Господин Сталин предложил мне эту работу, сказав, что лучше меня ее не сделает никто. Но ты должна ценить то, что я дал свое согласие только при том условии, что тебя и Манфреда спасут и привезут ко мне. Ведь там, в Германии, вас по малейшему подозрению могли отправить на алтарь. Как видишь, все получилось, вы живы и здоровы, а храмовники и гестаповцы в очередной раз остались с носом. А сейчас идем со мной, нас отвезут туда, где вы с Манфредом сможете отдохнуть с дороги и задать своему отцу и мужу множество вопросов, которые неудобно задавать при посторонних.

5 июля 1943 года. 12:05. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;

Спецпредставитель Верховного Главнокомандующего по иностранным делам Андрей Андреевич Громыко;

Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова;

Британский король в изгнании Георг VI, формальный глава «Свободной Британии».

Британский король украдкой разглядывал сидящих перед ним людей, не в силах отделаться от ощущения, что каждый из них представляет собой гранитную глыбу, о которую легко разобьются все его возражения или попытки выгадать какие-то преференции. Ему было не по себе, и он отчаянно пытался это скрыть. Лица присутствующих людей не выражали никаких эмоций. Их чужеродность подавляла и даже вызывала в душе беглого монарха иррациональный страх. Все более и более он с тоской осознавал, что эти трое русских настроены крайне решительно, будучи уверенными в том, что за их плечами несокрушимая мощь победоносной Красной Армии и несгибаемая воля того, кто прислал в этот мир госпожу Антонову и прочих «старших братьев».

– Итак, товарищи и некоторые господа, – сказал Верховный, начиная разговор, – война в Европе идет к своему закономерному концу. Пройдет два, максимум три месяца – и примерно в четвертую годовщину начала мировой бойни с Третьим Рейхом будет покончено.

Закончив говорить, Сталин сделал паузу, чтобы кремлевский переводчик повторил его слова для короля Георга. Несмотря на то, что беглый британский монарх провел в Москве уже больше года, он даже не пытался учить русский язык. Не то что обе его дочери – те уже вполне свободно изъяснялись на великом и могучем. При этом сестры разделили между собой обязанности: в то время как Елизавета, как будущая королева, старательно осваивала язык Пушкина, Лермонтова и Толстого, хулиганка Маргарет начала со словаря нецензурных слов. Такая юная леди – и такое вызывающее поведение… Впрочем, никто не удивился, ибо такова была суть этой девицы.

Выслушав перевод на английском языке, король, даже не задумываясь, ответил:

– Мистер Сталин, насколько мы понимаем, единственным победителем в этой войне вы считаете только себя и свою страну?

– В целом вы правы, – ответил советский вождь, – у нас есть союзники и помощники, но главную тяжесть этой войны наш народ вынес на своих плечах.

– Но, позвольте! – воскликнул король, – вы же не будете отрицать, что вам была оказана самая серьезная помощь, благодаря которой вы и переломили ситуацию в кратчайшие сроки!

– Мы ничего не будем отрицать, – покачал головой Сталин, – товарищ Антонова, объясните, пожалуйста, господину Георгу, как обстоят дела на самом деле.

– Помощь, которую внуки-правнуки оказали своим дедам-прадедам – это наше внутреннее, семейное дело, – по-английски отчеканила комиссар госбезопасности. – У каждого из нас, пришельцев из двадцать первого века, здесь, в Советском Союзе, имеются ближние и дальние родственники, которые сражаются на фронтах, выращивают в полях хлеб и по шестнадцать часов в сутки стоят у станков на заводах. Мы кровь от крови и плоть от плоти советского народа, и поэтому наша помощь Красной Армии не может быть поводом ни для каких претензий с вашей стороны.

– Туше! – сказал король, качая головой; было видно, что он изрядно нервничает. – Я понимаю, что после таких заявлений Британия наряду с Германией и ее союзниками тоже может вдруг оказаться не державой-победительницей, а побежденной страной, которой следует склонить перед вами голову и смиренно выслушать свой приговор. А ведь мы знаем, господин Верховный Главнокомандующий, что в рядах своей армии вы скрываете людей, которые в Великобритании объявлены изменниками и государственными преступниками! Не делайте непонимающее лицо: я говорю о бурских головорезах, которых у вас именуют полком специального назначения имени генерала Де Ла Рея. Именно эти буры совершили в Лондоне государственный переворот, в результате которого законный король оказался бездомным беглецом, а Британия упала в объятия Гитлера!

Сталин ничуть не изменился в лице, лишь в глазах его промелькнула хищная усмешка. Антонова же глянула на короля так, что тому стало неуютно.

– Если вы помните, Ваше Величество, мы неоднократно пытались предупредить ваше правительство, что в британском истеблишменте зреют нехорошие настроения, – сказала она. – Никакие буры не смогли бы совершить государственный переворот, если бы в ваших правящих кругах не существовала сильная прогерманская партия, поставившая себе целью перевести свою страну из стана врагов фашизма в стан борцов с коммунизмом. В конце концов, это именно в Британии была придумана сказка о высшей арийской расе, и это именно Британская Империя непрерывно враждовала с Россией последние сто лет своего существования. Мы помним тот отравленный нож, который ваш отец в конце прошлой войны вонзил в спину Российской империи, и не хотим для Советского Союза повторения судьбы государства-предшественника…

Король не выдержал ее взгляда и опустил глаза, коря себя за слабость духа. Он чувствовал себя так, словно на него давит невыносимый гнет, все ниже пригибая к земле, вынуждая соглашаться с этими людьми. Но он все еще пытался возражать – это было сильнее его; ему казалось, что тем самым он выполняет свой долг перед Британией.

И тут заговорил Сталин:

– Не стоит забывать и о том, господин Георг, что ваша страна стала одним из виновников развязывания всеобщей бойни, когда в тридцать восьмом году на Мюнхенской конференции, действуя в лице своего премьер-министра Чемберлена, она скормила Чехословакию набирающему силу нацистскому зверю. Гитлера требовалось натравить на Советский Союз, но перед этим его было необходимо укрепить и приободрить… Мы уже знаем, что малейшее сопротивление Англии и Франции планам этого новоявленного Аттилы на тот момент могло привести к военному перевороту, ибо господа германские генералы не хотели рисковать получить еще один военный разгром. Что было после Мюнхенской конференции, помнят все, и не вам упрекать советское руководство за то, что оно хочет предотвратить повторение этой истории когда-нибудь в обозримом будущем. Никогда больше с европейского направления на нашу советскую землю не должна прийти ни большая, ни малая война.

Голос советского вождя, размеренный и спокойный, с характерными модуляциями, рокотал в ушах короля, и в каждом слове тому слышалась вкрадчивая угроза.

– А буры… буры сражаются с нашим врагом честно и храбро, – продолжал Сталин. – У каждого из них за душой имеется личное германское кладбище, и наше командование высоко ценит этих храбрых и хладнокровных бойцов, по долгу службы большую часть времени проводящих во вражеском тылу.

– Но они предатели! – воскликнул король Георг, – и мы требуем их выдачи, чтобы свершить над ними правосудие!

Люди, сидящие в кабинете Вождя, переглянулись. И после кивка вождя заговорил человек, уже успевший приобрести в дипломатических кругах красноречивое прозвище «господин Горе Побежденным».

– Вы не в том положении, господин Георг, чтобы чего-то там требовать от советского руководства, – сказал спецпредставитель Верховного Главнокомандующего по иностранным делам, и голос его был таким ледяным, что короля пробрало до костей, – Ваша армия, сражавшаяся на стороне Гитлера, фактически уничтожена. Британские офицеры вели своих солдат на уничтожение под лозунгами войны против русских варваров и большевистской заразы, а во Франции про британские оккупационные войска рассказывают такие страшные вещи, что перед ними бледнеют даже преступления эсэсовцев всех мастей. Ваш флот, который после переворота успел уйти из Скапа-Флоу, сильно потрепан, изношен и не является реальной боевой силой. Но британские моряки, и еще немного летчики, сражаются с врагом отважно и беззаветно, – поэтому, если ваша страна все же окажется в числе держав-победителей, за это вы можете благодарить только их, и более никого…

– Так, значит, не все так плохо? – с надеждой проговорил британский монарх.

– Разумеется, – кивнул Верховный, поблагодарив Громыко кивком, – мы не собираемся нарушать наш первоначальный договор. Вы, если не будете делать глупостей, окажетесь реставрированы на британском престоле и на какое-то время в ваших руках сойдутся все нити государственного управления, как у единственной законной ветви власти. Ведь вы же согласны, что нынешний урезанный парламент, а особенно сформированное им правительство, не имеют под собой ни малейшей легитимности?

– Пожалуй, да, господин Верховный Главнокомандующий, – немного подумав, согласился король Георг, – в этом вы правы. Как только я верну себе трон, будет необходимо прекратить полномочия этого балагана и объявить перевыборы, а также заново сформировать Палату Лордов – из людей, ничем не запятнавших себя в схватке с врагом…

– Вот именно, – кивнул Сталин, пряча в усах легкую усмешку. – Но должен заметить, что прежде чем проводить перевыборы в Парламент, Британские острова следует очистить от тех политических сил, что способствовали Мюнхенскому сговору, приветствовали власть Гитлера и аплодировали отправке британских контингентов на Восточный Фронт. В противном случае мы лишь заметем мусор под ковер, а не устраним причины политики, оказавшейся провальной не только для Британии, но и для всей Европы. И среди консерваторов, и среди лейбористов нашлись люди, которые впереди собственного визга побежали за нацистским паровозом. Надеюсь, с этим постулатом вы тоже согласны, как и с тем, что к выборам непременно должна быть допущена Коммунистическая Партия Великобритании?