Помоги проекту - поделись книгой:
Но вот истекли последние минуты тишины – и двадцать второго июня, ровно в четыре утра, вдоль линии фронта взревела советская артиллерия и заулюлюкали гвардейские минометы. Линия фронта тут еще с зимы была укреплена на совесть, и, чтобы средствами фронтовой и корпусной артиллерии, без привлечения артиллерии прорыва РВГК, привести ее в небоеспособное состояние, требовалось от четырех до шести часов артподготовки. Но через пятнадцать минут артиллерийский огонь стих. Вместо зубодробительного удара в челюсть получился звучный шлепок по мягкому месту. Но большего и не требовалось. Линию фронта в полосе нашего прорыва занимали не фраубатальоны и фолькшстурм, а части так называемого французского легиона, – при виде приближавшихся к их окопам штурмовых артсамоходов они сразу выбросили белые флаги, хорошо заметные в бинокль.
Эта армия, похоронив немногочисленных героев, сдалась немцам в сороковом году – и с таким же энтузиазмом перед лицом превосходящей силы французские солдаты сдавались советским бойцам. Это была не их война, тем более что по другую сторону фронта уже прекрасно было известно, что сдавшихся без сопротивления наши даже не считают пленными, передавая правительству товарища Мориса Тореза. Плохо может быть только тем, кто добровольно вызвался воевать с большевиками, то есть с нами. Союзничество с бошами французское правосознание не воспринимает совершенно, и расстреливать таких «добровольцев» будет не НКВД, а их собственная бывшая голлистская контрразведка, пошедшая на союз с СССР. С теми же, кто был мобилизован насильно, не случится ничего страшного, и уже через короткое время люди, вылезшие навстречу нашим штурмовикам с поднятыми руками, отправятся на родину – либо как солдаты новой французской армии, либо как комиссованные медкомиссией гражданские лица.
Со стороны Ломжи, откуда-то из-за леска, по этой идиллической картине ударил «ишак» – шестиствольный миномет. Эдакое гитлеровское недоРСЗО. Во-первых – в залпе всего шесть стволов, во-вторых – порох в реактивных снарядах дымный, так что даже после того как боекомплект уже выпущен, жирные жгуты дыма еще долго демаскируют огневую позицию. В последнее время фрицы из ваффен СС стали использовать ишаков для огневых засад: дадут залп, потом цепляют этот девайс к машине – и дёру. Но если штурмовики Ил-2, призванные обеспечивать наш вход в прорыв, уже висят в воздухе над передним краем, то от них никак не скроешься. Одна тройка нырнула за лесок – туда, откуда велся огонь, – и кого-то там отштурмовала из пушек и эресов. В ответ в небо встал клуб огня, перемешанного с жирным дымом, который явственно говорил, что парни попали в машину с боекомплектом и больше там никто никуда не идет. От залпа «ишака» досталось в основном сдающимся французам. Мины легли в самую гущу – так что убитых и раненых было немало. Бойцы штурмового батальона пострадали гораздо меньше, в том числе и потому, что при первых признаках обстрела они залегли, а французы, решившие, что война для них уже закончилась, не были настолько расторопны.
Впрочем, попытка серьезного сопротивления была на этом исчерпана. Стоящий во втором эшелоне обороны фраубатальон бросился к передовым штурмовым частям чуть ли не как к своим спасителям. Если бы эти немки попали в руки к местным полякам, то судьба их была бы очень печальной, а смерть – чрезвычайно болезненной. Но у наших бойцов приказ горгочущих по-немецки дамочек не обижать, направляя их на специальные сборные пункты. С фольксштурмовцами аналогично. Русский солдат с бабами и ребятишками не воюет, и сразу после того как их родные земли будут освобождены, этих некомбатнтов вернут по домам.
Но вот, кстати, все! Где-то далеко впереди взлетает зеленая ракета, возвещающая, что путь свободен и нашему мехкорпусу пора форсировать линию фронта.
22 июня 1943 года. около полудня. Второй Белорусский фронт, 20 километров восточнее города Цеханув, подвижный КП рейдирующего 1-го мехкорпуса ОСНАЗ.
Командующий корпусом генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.
С момента входа в прорыв прошло шесть часов марша в оперативной пустоте. Вражеских войск в ближних немецких тылах почти нет, потому что отдавать нам на съедение крупные соединения Кейтель не хочет (тогда игра в тришкин кафтан станет совсем безнадежной), а мелкие могут легко стать добычей польских партизан. С этим делом тут изначально был полный бардак. Еще год назад по лесам, помимо просоветских отрядов Гвардии Людовой и антисоветской Армии Крайовой, бродили болтающиеся между ними Батальоны Хлопски: одни из них дружили с коммунистами, другие – с антикоммунистами. Для полного разнообразия восточные области Польши посещали советские партизаны (вроде батьки Ковпака), а также украинские националисты из ОУН УПА. Часть отрядов националистов служила немцам прямо, а остальные, провозглашая борьбу против германцев, косвенно действовали в их интересах. Одним словом, веселье цвело и пахло.
Однако год назад после переворота в Лондоне с АК случилась чудесная метаморфоза. Все высшее руководство эмигрантского правительства панской Польши разом оказалось в застенках гестапо и после некоторого бурления в кишках этой малопочтенной организации отдельные деятели польской эмиграции (вроде генерала Сосновского) снова появились в Польше (то есть генерал-губернаторстве), но уже как «союзники» немцев. Генерал Андерс, которого НКВД застукала на контактах с немецкой разведкой, как оказалось, был не один такой в этой среде. Против москалей эти люди готовы были идти в союзе с кем угодно и на каких угодно условиях. И начались пляски с бубнами. Часть отрядов АК, изрядно потеряв в численности, перешла на сторону немцев, став специальными полицейскими батальонами; другая часть (большая), отшатнувшись в противоположную сторону, вступила в союз с коммунистами; третьи так и остались неприкаянными, утратившими всякие жизненные ориентиры. Правда, таких было меньшинство, особенно после сатанизации Третьего Рейха. Поляки, служившие Гитлеру, продолжили делать это, несмотря на культ «арийского бога» и энциклику Папы Римского, а те из них, кото считал немцев большими врагами, чем русских, только сильнее сплотились вокруг Гвардии Людовой, боевого крыла Польской Рабочей Партии – единственной реальной антифашистской силы в Польше.
А потом случился декабрь сорок второго года, грандиозное наступление Красной Армии с поэтическим названием «Битва Шести Фронтов» (она же официально операция «Багратион» с негласным номером два). Большую часть специальных польских полицейских батальонов еще в июле отправили в Белоруссию бороться со злыми советскими партизанами. Уж очень немцам хотелось высвободить от этой работы свои охранные дивизии, переформировать их в пехотные и отправить на фронт. Но капкан «Большого Багратиона» с одинаковым равнодушием сожрал не только деблокирующую группировку из всякого сброда, собранную с целью вскрыть Смоленский котел, но и скопившуюся там польско-литовско-украинскую полицайскую плесень. Вот и бывшие АКовцы, пошедшие служить немцам и оказавшиеся в несчастливом для себя месте, сгинули все и сразу, ибо выскочить из этой ловушки оказалось невозможно. К тому же после минской трагедии бойцы стрелковых дивизий РККА, НКВД и истребительных батальонов, в которые превратились вышедшие из подполья партизанские отряды, были безжалостны к пособникам немецко-фашистских оккупантов и пленных брали только в исключительных случаях. Таким образом, партизаны тут, в Польше, сейчас только просоветские или придерживающиеся к нам дружественного нейтралитета, ибо служить германцам – это все равно что служить самому Сатане. В тех, кто поступил подобным образом, тут стреляет каждый куст, поэтому подельники Сосновского всеи правдами и неправдами стараются держаться поближе к старой германской границе. Тем более что в «живорезы» поляков не берут. Рылом своим неарийским не вышли.
После шести часов выматывающей гонки по польским проселкам корпусу следовало бы сделать остановку. В первую очередь механикам-водителям требовалось осмотреть машины, а тыловым службам раздать бойцам и командирам горячий обед из полевых кухонь. Ну и небольшой отдых никому бы не повредил. Для такого полуденного привала во время планирования операции был выбран городок Цеханув, некогда являвшийся резиденцией польских королей, ныне же по своему значению не отличающийся от обычного райцентра. Из пятнадцати тысяч, что составляли его население до войны, город уже потерял три тысячи жителей. Из них около двух третей были польскими евреями, которых жрецы новоявленного культа «арийского бога» с особым садизмом и цинизмом убили в самом начале сатанизации, а остальные, разделившие их судьбу чуть позже, принадлежали к польской интеллигенции: врачи, учителя, агрономы, ксендзы… Одним словом, с учетом такого анамнеза встретить нас в Цехануве должны были достаточно тепло.
Передовая механизированная бригада моего корпуса (опять Слон, он же полковник Рагуленко) была уже в минутах сорока от этого городка, когда на связь вышел Ту-2Р – «дирижер войны», который барражировал вдоль маршрута следования нашего корпуса.
– «Медведь», я «Орел-4», – по каналу общего оповещения сообщил летнаб[10] высотного разведчика, – наблюдаю в городке Цеханув признаки начала массового жертвоприношения. Повторяю, наблюдаю признаки начала массового жертвоприношения в городке Цеханув. Прошу прибавить ходу…
М-да. Тут можно пожалеть, что мы не десантный ОСНАЗ на СВП – вот уж кто действительно способен пробежаться по полю боя на цыпочках. Но десантура – это дорогое удовольствие. Советский Союз может позволить себе, помимо линейных частей и штурмовых бригад шесть мехкорпусов ОСНАЗ, четыре конно-механизированных армии (по факту тоже ОСНАЗ, подчиняющийся лично товарищу Сталину) и только два корпуса морской пехоты на СВП. Впрочем, Слон тоже слышал разведчика (иначе зачем он говорил не на командном канале, а на частоте общего оповещения) и наддал ход. Еще с того случая в Раве-Русской «живорезы» были по жизни страстью Слона и топтал он их с особым вдохновением. Чтобы не было их нигде и никак.
Ну а я тем временем соображал. Не вязались у меня в голове концы с концами. Черные жрецы – они не герои и не фанатики, а трусоватые садисты, и их наличие на пути моего корпуса не может не вызывать удивления. Возможно, они уверены, что нам не удастся с хода застать их врасплох и у них еще будет время собрать причиндалы и в организованном порядке отступить на запад. А это значит, что нас ждет танково-артиллерийская засада. И неважно, что местность перед этим Цеханувом совершенно открыта для наблюдения сверху. Танки, даже тяжелые «Тигры», вполне можно прятать в хатах, разобрав одну стену. Не надо быть гением тактики и стратегии, чтобы просчитать наш маршрут, а также удаление от линии фронта, на котором мы потеряем бдительность. Ну а «живорезы» – это только вишенка на торте, фактор, который заставит нас мчать вперед не разбирая дороги. Все может быть и не так: никакой засады нет и эти конкретные жрецы – беспечные раззявы, – но в голову мне все равно лезут самые сложные и опасные варианты.
– «Орел-4», ищи признаки артиллерийской засады, – сказал я, переключившись на командную частоту, – повторяю: подозреваю, что живорезы – это только приманка, поэтому ищи признаки танковой или артиллерийской засады…
Чуйка не подвела. Сначала в ту сторону на малой высоте промчалось несколько троек ИЛов, под плоскостями которых грозно щетинились эресы, потом на окраине этого Цеханува, взметнув клубы пламени, что-то грохнуло – и в небо стал подниматься жирный черный дым. Как сообщил разведчик, он приказал «Горбатым» обойти поселок по широкому радиусу и атаковать с запада на восток. Вот тут-то они и обнаружили на восточной окраине несколько домов и сараев, у которых были разобраны задние стены, а внутри, значит, пряталось нечто бронированное и стреляющее. Если жрецов у алтарей штурмовики обстреляли из пушек и пулеметов, то тут они не удержались и пустили эресы, и по чему-то механизированному даже попали. По крайней мере, горело ярко и жарко – совсем не так, как обычно горят хаты. Тут требовалось придержать Слона, чтобы не совал голову в ловушку, а за его спиной по флангам веером развернуть вторую и третью бригады, беря городок в классические клещи; но это означало потерю темпа, а значит, гибель большого количества местных гражданских…
Нет, я, конечно, помнил о той Польше, какой она была в мое время – похожей на помесь бабуина и гиены. Пышущие ненавистью жирные морды братьев Качьньских, лицемерную харю Дональда Туска, снос памятников советским солдатам-освободителям… И в то же время я помнил о том, что есть рыцарственный генерал Рокоссовский – прямая противоположность тем уродам, а также командующий народным войском польским генерал Берлинг, руководитель партизанского движения Мариан Спыхальский, ну и множество других поляков, вставших рядом с нами биться с германской гадиной… и среди них – поручик Ярузельский, который сейчас, должно быть, ведет своих солдат в атаку на Краковском направлении. Они есть настоящий польский народ, а такие как Туски и Качиньские – это не более чем плесень.
Куда подевались рыцари и как получилось, что их сменили сплошные гиены и бабуины – это, конечно, отдельный вопрос. Как мне кажется с моей колокольни, рыцари все как один оказались кондовыми сталинистами, и когда лысая свинья Хрущ начал топтать мертвого Сталина, то по возможности постарался уничтожить всех, кто был предан этому великому человеку. Верно в свое время сказал по этому поводу Михаил Шолохов: «Да, культ был, но была и Личность». А у Хруща и его последователей к началу двадцать первого века измельчавших до размера политических инфузорий, личностей нет и в помине. В лучшем случае они напоминают какого-то усредненного Горбачева, а в худшем – Новодворскую. Тошнотворное зрелище…
Но, впрочем, сейчас дело совсем не в этом. За тем, чтобы здешняя история не пошла тем же паскудным путем, что и наша, должны проследить товарищ Сталин и товарищ Берия, а наше дело – воевать самым настоящим образом. Горящие дома, кстати, это тоже далеко не в нашу пользу. Если рядом с пожаром уцелели еще какие-то танки и самоходки, то пламя пожара будет маскировать взблески их выстрелов. А это паршиво. Еще хуже, если там, среди уцелевшей вражеской техники, не только легкие «Мардеры», но и парочка «Тигров». Перестреливаться с ними Т-42 из танкового батальона Слона могут до усрачки и без всякого реального результата, а вот на ближней дистанции преимущество получит уже «Тигр». «Осы» (
Потери же в самом начале рейда нам абсолютно противопоказаны, поэтому скрипя зубами отдаю Слону приказ притормозить километрах в полутора от окраин городка. При этом вторая механизированная бригада должна развернуться веером вправо, обходя этот зловредный населенный пункт с севера, третья мехбригада – влево, с обходом с юга, а танковой бригаде подполковника Олейникова следует ускорить движение и, развернувшись в боевые порядки вместе с мехбригадой Слона, выставить вперед тяжелый танковый батальон на «ИСах». И тогда мы посмотрим, чьи пушки мощнее и чья броня крепче. Между тем самолеты-штурмовики должны из всех сил мешать эсесовцам резать польский мирняк. Пусть летуны не дают им поднять головы, а для нас сейчас первоочередная задача – снести танковую засаду с минимальными потерями в людях и технике; иное грозит в перспективе срывом боевой задачи.
Тогда же и почти там же, город Цеханув, восточная окраина, позиции 102-го тяжелого панцербатальона СС.
Командир батальона гауптштурмфюрер СС Михаэль Виттман.
Я снова в деле. Русские опять пошли в наступление, и наш тяжелый панцербатальон бросили затыкать дыру. Точнее, не так: нас заранее выставили на предполагаемом маршруте передвижения Вестника Смерти. Победить в этом бою не было никакой возможности, отступить в порядке – тоже. Наши «Тигры» – слишком тяжелые и еще несовершенные машины, чтобы передвигаться на сколь-нибудь значительные расстояния своим ходом. Проведя бой и сбив темп вражеского наступления, мы просто не имеем возможности отступить на следующий рубеж, поскольку через некоторое время машины одна за другой начнут ломаться прямо на марше, как ломались несовершенные на тот момент панцеры большевиков два года назад; лишь небольшое число их несокрушимых КВ было подбито на поле боя, остальные мы нашли брошенными на обочинах русских дорог. Но теперь все поменялось. В настоящий момент уже наши панцербатальоны необходимо доставлять по железной дороге буквально к полю боя, а уж о том, чтобы утюжить на «Тигре» вражеские окопы, не стоит и мечтать. Шахматная подвеска, хоть и дает большую плавность хода, но слишком нежна для того, чтобы насиловать ее эдаким способом.
Впрочем, сразу стало понятно, что мы здесь всего лишь расходный материал, несмотря на всю свою мощь, и от нашей засады Вестник Смерти даже не почешется, как не чешется медведь от единичного укуса осы. Если бы таких тяжелых панцербатальонов, как у меня, было много, они могли бы серьезно повлиять на ход войны, но сейчас русские истребляют «Тигры» в боях быстрее, чем наша промышленность успевает их строить. Я об этом знаю как никто другой, потому что мой 102-й тяжелый панцербатальон уже четыре раза подвергался почти полному уничтожению, и я оказывался одним из немногих счастливчиков, которым удалось спастись с поля боя. Первый раз это случилось в самом начале октября прошлого года на Украине, недалеко от города Новоград-Волынского. Два месяца спустя под Витебском в Белоруссии сгорел второй состав моего батальона. Третье формирование сгинуло в боях за карпатские перевалы в феврале, а в четвертый раз меня и еще нескольких человек майской ночью вывезли на самолете из котла под Дебреценом, а все оставшиеся там погибли или попали в русский плен, который, как говорят, страшнее самого ада. И всякий раз все панцеры большевиков, подбитые моими менее удачливыми камрадами, записывались на мой счет, чтобы ведомство Геббельса могло трубить о подвигах знаменитого черного барона Микаэля Виттмана.
И теперь пятое (надеюсь, не последнее) формирование моего батальона, едва успев получить с заводов новенькие, еще пахнущие краской панцеры, отправилось в этот городок к северу от Варшавы. Никаких «Мардеров»; шесть «Тигров» последней серии и шесть «четверок» с удлиненной пушкой и увеличенной толщиной брони (теперь даже стыдно вспоминать тот «окурок», что торчал из башни этого неплохого танка еще два года назад). Прибыв в Цеханув, нам следовало поджидать там нападения злого и неистового Вестника Смерти, который уже полгода невесть зачем торчал под Белостоком, как памятник самому себе. И рядом с ним, на сотню километров южнее, маячил его первый и лучший ученик по прозвищу Генерал Хитрость. Этих двоих вместе с подчиненной им мощью на прямой дороге к Берлину вполне хватало для того, чтобы у генерала Кейтеля постоянно было тяжело в штанах. Даже не вступая в бой и не неся потерь, два этих прославленных большевика вынудили наше командование держать против них до половины всех немецких сил.
Довольные таким положением дел, русские принялись обгрызать нас на других направлениях, где сил было явно недостаточно. Ведь, кроме Вестника и его любимого ученика, у них имелись и другие ударные соединения, которым тоже надо было дать обширную практику. Именно в тот день, когда мы выгружались из эшелонов в этом Цехануве, передовые части одной из их панцергрупп ворвались на окраины Вены. И теперь, вместо мощнейшей группы армий «Висла», некогда преграждавшей русским прямой путь к Берлину, в генерал-губернаторстве нет почти никого, кроме третьесортных заслонов и отдельных ударных частей вроде моего тяжелого панцербатальона. Остальные «жировые накопления», некогда любовно собранные тут Кейтелем, как-то незаметно рассосались на латание дыр на других направлениях.
Чуть позже нас в эту помойную дыру, полную польского сброда, прибыл батальон храмовников под командование штурмбанфюрера Курта Диппеля с приказом принести все население этого дурацкого городка в жертву нашему истинному арийскому богу. Жрецы и их помощники оказались чистокровными, вроде меня, арийцами высшей пробы, а для грязных работ в батальоне имелось три роты вспомогательного состава из галицийцев. Тоже недочеловеки, только обожающие истинных арийцев и оттого весьма полезные. А еще они очень не любят местных поляков, поэтому все приказания по их истреблению выполняют с восторгом и азартом, сильно обижаясь на Римского Папу, за сотрудничество с нами наложившего на их народ вечное проклятье. Они особенно злы оттого, что верить в еврейского бога им запрещено Папой как проклятым, а поклоняться арийскому божеству им не положено как недочеловекам, так что им не остается ничего другого, кроме обожествления своих господ – истинных арийцев…
Массовая акция должна была начаться с началом русского наступления, а пока храмовники, оцепившие Цеханув так, что не вылетит и муха, потихоньку развлекались, таская на алтарь самых хорошеньких девчонок… Все дело в том, что Вестник Смерти, узнав, что служители культа режут местный сброд, помчится сюда не разбирая дороги, чем повысит наши шансы на успех засады. Кстати, я и мои мальчики тоже несколько раз ради интереса побывали на тех представлениях в так называемом Мазовецком замке. Очень возбуждающее зрелище – особенно в свете понимания того, что уже через пару дней нас самих, быть может, вдавит в землю русский паровой каток. Приятно было идти по улице и смотреть, как от тебя в испуге шарахаются молоденькие самки недочеловеков, ведь издали наше черное танкистское обмундирование легко спутать с формой храмовников.
Сегодня рано утром на востоке едва слышно загрохотала канонада. Имей мы дело с прежними русскими, можно было бы подумать, что они тут будут не раньше чем через неделю, если вообще дойдут. Но Вестник Смерти, входя в чистый прорыв, в оперативной пустоте изрядно превосходит по скорости даже Быстроходного Гейнца, пожирая расстояния быстрее, чем степной пожар, так что можно предположить, что появится он у нас около полудня или, в крайнем случае, к вечеру. Посовещавшись со штурмбанфюрером Диппелем, мы разошлись по своим местам. Он готовился приступить к массовой мистерии во имя арийского бога, а мне предстояло подготовить своих людей к тому, чтобы как можно жарче встретить русский авангард.
Но все получилось совсем не так, как планировалось. Сначала всю обедню нам испортил русский соглядатай, нарезающий круги в небесной выси подобно стервятнику, выискивающему падаль. Вот уж истинное проклятье честных немецких солдат, особенно в ясную погоду, как сейчас. Большевистские генералы быстро привыкли к хорошей разведке, и в наибольшей мере это свойственно Вестнику Смерти, как раз и привившему русским вкус к таким забавам.
Не знаю, что именно соглядатай высмотрел с высоты двенадцати километров, но очень быстро к нам на огонек тройками стали прилетать русские «Мясники» (Ил-2), совершенно расстроившие процесс жертвоприношения. Насколько мне известно, штурмбанфюрер Диппель был убит прямо у алтаря во время первой же их атаки, попав под плотный залп авиационных ракетных снарядов, начиненных так называемым «сталинским киселем». Эту липкую дрянь, если уж она на тебя попала, невозможно ни потушить, ни содрать ни с кожи, ни с брони, а горит она с таким жаром, что от него плавится сталь. Одновременно пострадали несколько походных алтарей, погибло множество храмовников, а жертвенные овечки принялись разбегаться кто куда, благо галицийцы, которым вменялось поддерживать порядок, бросили свои посты и попрятались по разным потаенным углам. Нас эта суета какое-то время не касалась, поскольку наши позиции в домах на окраине были хорошо замаскированы от обнаружения с воздуха. Но потом очередная тройка «мясников» что-то заподозрила и, атаковав на бреющем в направлении с запада на восток, выпустила ракетные снаряды по нескольким домам-позициям, в которых занимал оборону мой панцербатальон. После той атаки мы разом лишились одного «Тигра» и двух «четверок». Кормовая броня, куда пришелся удар, не самое сильное место наших панцеров, тем более что били «мясники» полными пакетами по восемь ракет.
К счастью, больше атак с воздуха не было. Выявив нашу позицию, «мясники» вернулись к своей задаче по истреблению храмовников, а чуть позже к нам в гости заявился авангард Вестника Смерти. Но эти русские, против своего обыкновения, не полезли на нас в лоб, а, развернувшись в боевой порядок, взяли под обстрел фугасными снарядами позиции моего батальона[11]. Я понял, что это и есть настоящая задница, потому что они кого-то ждали – того, сможет разделаться с нами как охотник с оленем. Собственно, неважно, кто это будет: обтекаемые, будто облизанные, «Сталины» с десятисантиметровыми пушками, специальные ягдпанцеры с мощным лобовым бронированием и таким же орудием, что у «Сталина», или совсем уж чудовищные бронированные установки с пятнадцатисантиметровыми пушками, расстреливавшие мой батальон на Карпатских перевалах. Так что засада не удалась, и требовалось уносить ноги. Но как их унесешь, если в воздухе свирепствуют русские «мясники»? Стоит нам покинуть укрытия и выйти на дорогу, как они позабудут про храмовников и снова с веселым азартом накинутся на нас. А если этого будет мало, то высотный соглядатай русских непременно озаботится тем, чтобы прислали еще…
Если отступить в порядке не получится, то уйти должен хотя бы я один. Я ценный специалист с большим боевым и командным опытом, и моя жизнь стоит дороже жизней всех остальных солдат и офицеров батальона… Я уже придумывал благовидный предлог, который позволит мне на законных основаниях покинуть машину, как вдруг все изменилось. На позиции к русским Т-42, с предельной дистанции лениво перестреливающимся фугасными снарядами с панцерами моего батальона, вышел из развернулся в боевой порядок батальон «Сталиных» в тридцать машин, а по их следам дальше на дороге пылила полная самоходная артиллерийская ягд-бригада. Если я правильно помню, то это еще сорок восемь длинноствольных десятисантиметровых пушек, снаряды которых пробивают нашу лобовую броню с двух километров, а борт и корму с трех. Вестник Смерти вел себя так, будто вместо нашего достаточно скромного тяжелого панцербатальона он ожидает встретить тут полный панцеркорпус СС.
– Значит, так, парни, – сказал я своим подчиненным, – дело с засадой не выгорело, поэтому пора уходить…
И как раз в этот момент пристрелочный десятисантиметровый фугас пробил стену дома, внутри которого мы занимали позицию, и разорвался на лобовой броне башни нашего «Тигра». Не смертельно, но приятного мало. Лампочки внутреннего освещения со звоном лопнули – и в боевом отделении наступила темнота, а наводчик закричал, что взрывом разбило прицел. Шайзе! Совершенно очевидно, что сейчас мы у противника как на ладони, и следующие снаряды, что полетят в нашу сторону, будут уже бронебойными. Хорошо хоть, что после этого попадания никого и ни в чем уже не требовалось убеждать. Без прицела мы просто мишень, да и в полной темноте тоже много не навоюешь. После того как мы встали на позицию, нижний люк я приказал постоянно держать в открытом состоянии. На войне знание таких вещей оплачивается чьей-то кровью и может означать разницу между жизнью и смертью. Первым в люк выскользнул я, вторым был наш наводчик унтершарфюрер Макс Теплитц, а вот заряжающий Алекс Майер и механик водитель Ульрих Зауэр спастись не успели и навсегда остались в обреченном «Тигре».
Еще одно попадание прямо под башню, на этот раз бронебойным – и из всех щелей «Тигра» выхлестнуло ревущее бензиновое пламя. Очевидно, снаряд прошел боевое отделение наискось, пробил перегородку, отделяющую мотор от экипажа, разрушил топливопровод или пробил бак, и тем самым вызвал сильнейший пожар. Почти вылезшему из боевого отделения унтершарфюреру Теплицу горящий бензин обжег ноги и он страшно заорал у меня за спиной, а я, уже выбравшийся из дома через пролом в стене, через который наш «Тигр» заехал внутрь, упал на карачки и пополз в направлении тыла. Мне было просто страшно вставать на ноги, потому что вокруг рвались вражеские фугасы, разбрасывая во все стороны визжащие осколки и комья земли. Один такой ком даже чувствительно стукнул меня по макушке.
Но в голове билась только одна мысль: сейчас рванет боекомплект – и от Микаэля Виттмана не останется даже соплей… и тогда я вскочил и побежал, стремясь как можно скорее уйти из опасной зоны. Пробежав метров триста, я обернулся и успел увидеть, как горящий «Тигр» с грохотом взорвался, подбросив вверх башню. Беднягу Макса при этом нигде не было видно. Я порадовался, что, покидая свой панцер, прихватил с собой свой МП-40 и подсумок с запасными магазинами. Без него меня могли бы забить цепами насмерть даже местные пейзане (весьма злые на немцев вообще и СС в особенности), благо люди штурмбанфюрера Диппеля убили далеко не всех.
В остальном, как я и предвидел, русские расстреливали мой панцербатальон как на полигоне. Одна из «четверок» (скорее всего, это была машина унтерштурмфюрера Гюнтера Гартвига) вырвалась, разметывая горящие обломки дома, и на полной скорости устремилась в лобовую атаку. Был бы я пропагандистом – сказал бы, что это образец истинного арийского героизма. Но на самом деле это был не более чем жест отчаяния, потому что десятисантиметровые пушки большевиков не оставили «четверке» ни единого шанса на спасение, стреляя в нее наперегонки, как на полигоне. Не успел атакующий врага панцер пройти и трехсот метров, как в него поочередно попали несколько бронебойных снарядов. Боекомплект в башне сдетонировал после первого же попадания – и экипаж унтерштурмфюрера Гартвига отправился прямиком в Валгаллу, как говорят наши жрецы, или в ад, как верят поклонники еврейского бога. Я же пока не хочу ни туда, ни туда.
Еще раз убедившись, что мой панцербатальон потерпел сокрушительный разгром и что если я не хочу повстречаться со злыми Иванами в тот момент, когда шансы целиком на их стороне, я быстро зашагал по главной улице в западном направлении. Снаряды и мины рвались где-то позади, а я тем временем вертел головой в поисках транспортного средства. Брошенная во время обстрела машина, мотоцикл или хотя бы велосипед – все что угодно, лишь бы увеличить расстояние между мной и наступающими русскими… С велосипедом я, конечно, погорячился, но на крайний случай сошел бы и он. Увидев брошенный грузовик, некогда принадлежавший храмовникам, я, прихрамывая, побежал к нему, будто он и в самом деле означал мое спасение. Сейчас вскочу за руль, вдавлю педаль газа и умчусь из этого места ужаса… Слишком поздно я услышал тяжелый гул за спиной. Меня догонял одинокий «мясник», которому, наверное, совершенно уже нечего было делать, раз он гоняется за одиночными вражескими солдатами. Мне бы залечь и притвориться мертвым, но я все продолжал бежать, пока за спиной не запульсировал огонь пушек и пулеметов. Последнее, что я помню из этой жизни – это тяжелые удары в бедро и грудь, резкую боль, вкус крови во рту и воспоминание о том, что тела людей в черной форме, если они не подают признаков жизни, русские похоронные команды тут же сжигают на кострах, чтобы те не превратились в зомби. А потом наступил вечный мрак и тишина, и даже боль куда-то ушла… Меня больше не было.
22 июня 1943 года. около 15:00. Второй Белорусский фронт, город Цеханув, подвижный КП рейдирующего 1-го мехкорпуса ОСНАЗ.
Командующий корпусом генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.
Решение притормозить на несколько часов и со всем тщанием разобраться с засадой оказалось правильным. Потери вышли ничтожными, вышедшие на рубеж открытия огня, ИСы расковыряли засаду своими стомиллиметровками, а брошенные в обход по флангам мехбригады превратили Цеханув в одну большую мышеловку. Всех впускать, никого не выпускать. Живыми у немцев не утек никто, «горбатые» на бреющем отстреливали даже одиночные фигуры в черном. Единственный кто немного обижается, это Слон: не дали ему, видишь ли, в неистовой атаке давить врага броней и гусеницами. Понимает, что такая атака стоила бы его бригаде очень больших потерь, но все равно обижается. Темперамент у него такой, а потому комбриг – это его служебный потолок. Орденов в соответствии с заслугами и генерал-майорское звание при выходе в запас – пожалуйста, а вот повышать в должности уже не стоит. Запорет.
Кстати, «Пантера» тут, на фронте, так и не появилась; вместо нее имеют место «четверки» с усиленной лобовой броней и длинноствольной пушкой – как раз то, что мы сегодня имели честь лицезреть. Очевидно, для Рейха, находящегося на грани краха, переход к производству нового, гораздо более сложного, танка был опасным шагом, чреватым снижением валового выпуска, так что промышленность, не успевающая восполнять потери, продолжила гнать уже отработанные модели. А может быть, дело в том, что «Тигр», на который возлагалось столько надежд, вообще ни одной минуты не побыл неуязвимой вундервафлей. Уж слишком хорошо мы подготовились к его появлению – как технически, так и организационно. Противотанковые орудия ЗиС-2, С-52 и БС-3 дырявят шкуру экзотического нацистского зверка на дистанции от пятисот метров (
Чтобы не ломать график продвижения, вперед без остановки в Цехануве ушли механизированная и две танковых мехбригады, а также гаубичники-артиллеристы, банально не успевшие дойти до того места, где мы давили засаду. Корпус на марше – это очень длинная колбаса. Короткий привал – минут на двадцать, достаточный, чтобы наскоро оправиться, осмотреть машины и зажевать сухпай – у них будет в местечке Глиноецк, километрах в тридцати по дороге в западу от Цеханува. А потом – вперед и только вперед. Под Плоцком наш спецназ во взаимодействии с отрядом Гвардии Людовой взял мосты через Вислу, и теперь парням срочно нужна силовая поддержка. Над ними уже барражируют штурмовики и истребители, но этого явно недостаточно. Так, что последние становятся первыми и первые последними, у нас в корпусе на марше случается регулярно, после чего части задержавшиеся по каким-то делам просто пристраиваются в хвост лидеру. А мы – то есть штаб корпуса, в котором все люди приближены к Вождю и облечены доверием – тем временем будем разбираться с тем, что тут произошло. Ни в коем случае нельзя дать возможность уцелевшим живорезам избежать возмездия и уйти к своим. С этим у нас строго. Аутодафе не устраиваем, но ВМСЗ[12] полевой трибунал таким деятелям выписывает без малейших колебаний. На кой нам сдались живые адепты Зла, охранники концлагерей, полицаи, участники карательных акций и прочая приравненная к ним публика? В нашем прошлом с ними цацкались – вот и получили в начале двадцатого века парады ветеранов прибалтийских и западно-украинских коллаборационистских формирований. В этом мире не будет не только депортированных народов, но и пособников врага и членов их семей, переживших Великую Отечественную Войну. Бежать теперь им из Европы все равно некуда. А если даже перебраться через океан – то толерантной к нацистам Канады больше нет, теперь это территория Соединенных Штатов Америки.
Но это все теория, выученная нами по книжкам и отдаленным последствиям тех событий, а практика – вот она, налицо. Цеханув – городок небольшой, и до начала операции «Руманцев» в нем проживало тысяч двенадцать населения. Не знаю точно, сколько народа осталось в живых после деятельности живорезов, но весь городок завален трупами и пропах смертью. Повсюду плач и скрежет зубовный; черные жрецы резали на алтарях в основном женщин и детей – и это их обнаженные трупы, частично просто обгоревшие, частично обугленные, штабелями лежат во дворе Мазовецкого[13] замка, превращенном в сатанинское капище. Чтобы прекратить смертоубийства, штурмовики засадили во двор несколько полных пакетов нурсов, начиненных напалмом, тем самым полностью выведя из игры верхушку жрецов и их помощников. Еще один алтарь, поменьше, был установлен на маленькой кольцевой площади, и живорезов от него «горбатые» отгоняли пушечно-пулеметным огнем.
А вот тут картина была уже более определенной и вызывала такое отвращение, что даже наш Просто Лёня (вот уж на что уже жизнерадостный живчик), выглядел по-настоящему потрясенным. И это при том, что ему уже не раз приходилось вместе с нами врываться в оккупированные врагом города и видеть арийскую действительность как она есть. И фиксировать факт преступлений немецко-фашистских оккупантов как раз и вменялось в его обязанности как начальника политотдела корпуса. И делал он подобную работу уже не раз, но только ТАКОЙ мерзости ему до сей поры не попадалось. Ни в Минск, ни в Париж наш корпус по горячим следам не входил. О таком мы лишь слышали или читали.
Местные – те, что все-таки остались живы благодаря действиям наших штурмовиков – тоже вносили в это ужасающее зрелище определенную ноту, усиливая общее впечатление: слышатся вой и плач; гнев и горе стелились над землей, взывая к отмщению. Пока было сложно назвать количество погибших, но и без того ужас зашкаливал. И к тому же оказалось, что рядовой состав этой живорезной бригады был не немецким, а состоял из ошметков дивизии «Галичина», намотанной нами на гусеницы на подступах к Люблину. Получается, не все намотали, кое-что осталось на развод… Разбежаться уцелевшие эсесманы не смогли, поскольку мои фланговые бригады плотно охватили городок с севера и юга, фактически замкнув кольцо окружения. И скоро сюда, на площадь, к месту преступления стали сгонять людей в черной форме, в исподнем или вообще тех, кто, пытаясь замаскироваться, умудрился разоблачиться догола.
По-хорошему стоило бы умыть руки, отдав эту публику на расправу местным пейзанам, но, по счастью, для этого дела у меня есть товарищ Санаев. Он сам все расследует при участии Просто Лёни, составит тройку полевого трибунала, вынесет смертные приговоры (ибо при таком составе преступления других быть не может), потом добровольцы из аборигенов по очереди вздернут преступников на построенной немцами же добротной виселице, а затем спалят их тела на специально для этого сложенном костре. Местные кричат, что этих гадов следует жечь живьем, но, несмотря на все мстительные рефлексы, такое категорически запрещено. И так уже наше вмешательство в историю, с одной стороны, сократило войну и уменьшило жертвы Советского Союза, а с другой стороны, побудило Гитлера к такому чудовищному выверту как прямое обращение к силам зла…
Одним словом, оставив дела с расследованием и воздаянием на товарищей Санаева и Брежнева, я отправился туда, где эсесовские панцерманы пытались организовать нам засаду. Не то чтобы эта засада была мне особенно интересна (ничего особо хитрого в ней не было), просто я хотел оказаться как можно дальше от того места, где совсем недавно творился ужас смертоубийства, а теперь будет вершиться судилище, которое покарает пособников палачей. И вот тут я наткнулся на Слона. Полковник Рагуленко в несвойственной ему задумчивости стоял над лежавшим навзничь трупом человека в черном танкистском комбинезоне со знаками различия гаупштурмфюрера ваффен СС и держал в руках солдатскую книжку, очевидно, при жизни принадлежавшую покойному.
– Смотри, Вячеслав Николаевич, – сказал он, протягивая мне сей предмет, – какого кадра нам повезло прищучить. Микаэль Виттман – кавалер железного креста первого класса, кавалер рыцарского креста с мечами, бриллиантами и дубовыми листьями. Фактически четырежды герой Рейха, четыре раза ускользавший от возмездия после разгрома своего батальона… а умер от пули, попавшей в спину, и выпущена она была, скорее всего, из пулемета ШКАС одного из наших штурмовиков…
– Там, в нашем прошлом, этого типа вроде бы тоже прищучил штурмовик, только британский, – сказал я, бегло просмотрев солдатскую книжку. – Интересно, правду писали, что ему для повышения авторитета на боевой счет зачисляли наши танки, подбитые его подчиненными?
– Вполне возможно, – задумчиво промолвил Слон и тут же добавил, кивнув на тело: – смотри, Вячеслав Николаевич, он двигается…
И точно: кисть руки, на один из пальцев которой был надет перстень «мертвая голова», вдруг заскребла по земле, а веки затрепетали, приоткрываясь. И хоть я человек далеко не робкий, тут же вспомнилась повесть «Вий», а также прочие уже современные нам ужастики о зомби и живых мертвецах. При этом как опытный человек, который на войне видел бесчисленное количество убитых – как врагов, так и своих товарищей, – я понимал, что этот Виттман никак не может оказаться живым. Пуля, попавшая сзади под лопатку, прошла прямо через сердце, и кровищи под ним натекло как под зарезанным кабаном…
Все дело кончил один из бойцов Слона – как я понимаю, механик-водитель командирской машины и наш современник. Пока мы глазели на «оживающего» зомби, этот рослый широкоплечий детина габарита «славянский шкаф», не особо вроде бы и спеша, отцепил с брони боевой машины тщательно заточенную и отбитую штыковую лопату и с хряском сверху вниз вонзил ее лезвие Виттману чуть выше гортани, перерубая горло и позвоночный столб. Веки покойника при этом открылись рывком, бледно-голубые остекленевшие глаза уставились в небо, кисти рук перестали скрести по земле, и, что самое интересное – из перерубленной шеи не вытекло и капли крови. Солдат еще раз поднял лопату, прицелился, и еще одни рубящим ударом отделил от правой кисти покойника указательный палец с кольцом «мертвая голова». И опять ни капли крови, будто отточенная сталь перерубила не человеческую плоть, а мертвую деревяшку.
– Ну вот и все, товарищ генерал-лейтенант, – сказал мне боец, закрепив лопату на своем законном месте, – а вы с товарищем полковником смотрели. А тут рубить надо было со всей дури или из огнемета жечь гадину, не жалея…
– Ну ты силен, Бычков… – сказал Слон, наконец отдышавшись, – благодарность тебе от лица советского командования в приказе и рукопожатие перед строем за спасение своего непосредственного командира и командующего корпусом.
– Да не… – сказал Бычков, – ничего бы он вам не сделал, товарищи командиры. Слишком слабый. Я такие вещи нутром чую еще с Равы-Русской. Но чем дальше, чем больше людей живорезы принесут в жертву своему «богу», тем будет хуже. Вы уж товарищ генерал-лейтенант, передайте товарищу Сталину, что такие жертвоприношения необходимо пресекать, не останавливаясь ни перед чем. Если надо, то и Бомбой по Берлину. А то и вправду для местных «Вий» станет как документальное кино.
«Да, в самом деле, – подумал я, глядя на безголовый труп германского танкового аса, – даже если мы заигрались в изменение истории, дело в любом случае надо доводить до конца. И как бы там ни было, о случившемся сегодня необходимо доложить товарищу Сталину. Пусть Верховный теперь думает, как противостоять этой напасти. Нам на фронте для полного «счастья» не хватает только эсесовцев-зомби, рогатых чертей и прочей нечисти… Впрочем, наше дело правое, война священная, а значит, враг будет разбит и победа будет за нами. И еще – надо будет поговорить с Просто Леней и товарищем Санаевым на предмет того, было ли их контингентом что-нибудь подобное… И посмотреть во дворе замка, не слоняется ли там без дела чей-нибудь обгорелый труп. Не знаю, быть может, я зря беспокоюсь, но предчувствия в данном случае у меня очень нехорошие… Опять же, если не принять соответствующих мер. А какие меры следует предпринимать, я просто не знаю. В святую воду, молитвы и прочее верится слабо, в нынешних священствующих истинной веры нет и на горчичное зернышко. Поэтому хотелось бы чего-нибудь поматериальнее, вроде серийного производства мечей-покладенцов, от одного прикосновения которых нечисть будет рассыпаться в прах…»
27 июня 1943 года. 22:35. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.
Присутствуют:
Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин;
Начальник генерального штаба – генерал-полковник Александр Михайлович Василевский;
Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;
Специальный консультант Верховного Главнокомандующего – комиссар госбезопасности третьего ранга Нина Викторовна Антонова.
– Итак, товарищи, – сказал Верховный, внимательно посмотрев на присутствующих, – вы все читали рапорт товарища Бережного о происшествии в Цехануве. Скажу честно, если бы это был не Бережной…
Опережая дальнейшую речь Вождя, быстро заговорил Берия:
– Наш наркомат сразу по поступлении соответствующей информации отправил в этот Цеханув специальную следственную комиссию. И почти одновременно туда прибыла бригада следователей из Ватикана…
– Инквизиция? – с интересом спросил Верховный.
– Да, товарищ Сталин, инквизиция, – подтвердил генеральный комиссар безопасности. – К сожалению, все изложенное в рапорте товарища Бережного находит подтверждение из других источников. Товарищи из Ватикана тоже в шоке. Чего-то подобного, на физическом уровне, в их епархии не было уже лет восемьсот…
Тут заговорила Антонова:
– Восемьсот лет назад католическая церковь, подавляя ересь альбигойцев, сама зверствовала над своими оппонентами не хуже гитлеровских фашистов. А ведь причина разногласий заключалась всего лишь в том, что манихейское мироощущение жителей Прованса говорило им, что поскольку материальный мир создан не Богом, а его извечным соперником Сатаной, то существование в бренном теле надо кое-как перебедовать, чтобы потом, претерпев весьма ограниченные муки, попасть прямо в рай. И тут является католическая инквизиция со всем инструментарием для сожжения живьем, колесования, отсечения голов и повешения за шею: «Предсмертные мучения заказывали? Доставка в рай согласно вашим верованиям гарантируется.» Поговорки про то, что сила есть – ума не надо, а также про дурака, молитву и разбитый лоб появились далеко не вчера. Так что, таких проявлений, как те, что полезли у нас в последнее время, в обозримом историческом периоде не было вообще, и известны они нам только по сказкам, мифам и прочим легендам – а все это не более чем дым, невозможный, однако без наличия огня.
Вождь внимательно выслушал эту речь, а затем спросил:
– Товарищ Антонова, вот вы, как человек к нам в достаточной степени посторонний, скажите – какое мироощущение присутствует у наших, советских людей? А то мы сами несколько затрудняемся этого определить – так же, как обычный человек не может сам вытянуть себя за волосы из болота…
После небольшого раздумья та произнесла:
– В подавляющем большинстве советских людей присутствует мироощущение строителя и защитника Царства Божия на земле – то есть коммунизма. В этом уверены даже люди из разряда так называемых репрессированных – в основном те, что считают себя арестованными или даже осужденными в результате ошибки или чьего-то оговора. Вы, товарищ Сталин, сами знаете их фамилии, а также то, что эти люди составляют золотой фонд советской державы. Без этого мироощущения, свойственного большей части народа, Советский Союз пал бы еще в самом начале войны, потому что для того, чтобы так драться с превосходящим по всем параметрам врагом, как летом сорок первого года дрались бойцы и командиры Красной Армии, необходимо обладать непробиваемым осознанием своей правоты… При этом ничтожное меньшинство, в значительной степени любимое и обласканное властью, носит в себе уже описанное выше манихейское мироощущение. Эти люди уверены, что дела обстоят так, что хуже быть не может, что общество в Советском Союзе развивается в неправильном направлении, и что если бы им дали в руки неограниченную власть, они бы показали всем и каждому, как правильно строить социализм в соответствии с заветами товарища Ленина…
– Мы знаем, о ком вы говорите, – хмуро кивнул Сталин, – и сделаем все, чтобы эти люди так и остались ничтожным меньшинством и не распространили заразу своего «мироощущения» на все советское общество. Но сейчас разговор не об этом… Товарищ Антонова, вы же общались с немецкими пленными и солдатами так называемых евровойск – скажите, каково моральное состояние немецких солдат и что нам, по-вашему, следует предпринять с целью предотвращения нарастания негативных явлений?
– Первым делом следует отметить, что моральное состояние пленных эсесовцев больше всего напоминает одержимость, – ответила та. – При этом старшего офицерского состава и жрецов нового бога у нас в плену нет вообще, а если кого-то и удается взять живьём, то состояние этих людей напоминает буйное помешательство в крайнем своем проявлении, что быстро приводит к смерти. При этом известно, что до пленения они вели себя вполне осмысленным образом. Никакие успокоительные средства не помогают даже в максимальной дозе. Это состояние не делает их ни сильнее, ни умнее, – оно делает их непримиримыми. Победить их можно только уничтожив всех до последнего, что наши бойцы и командиры делают в меру своих возможностей. Моральное состояние солдат и офицеров вермахта крайне подавленное, но в строю их удерживает две вещи: страх перед возмездием, которое, как им говорят, несут Германии советские бойцы, и присяга, принесенная ими непосредственно Гитлеру как военному вождю немецкого народа. Эти люди дезориентированы и морально разгромлены. И дело тут не только в потере надежд на благополучный исход войны. Дело в культе нового арийского бога, безнадежно сломавшем их жизненные установки. И дальше для них будет только хуже. К настоящему моменту мы полностью отрезали от Германии покоренные страны с так называемым «неарийским» населением. Внутри кольца фронтов остались только непосредственно германские земли, и жрецы культа арийского бога неизбежно потянут на свои алтари немецких женщин и детей. Я не берусь утверждать, что солдаты вермахта восстанут против Гитлера, но в силу указанных выше причин наступит момент, когда своих жрецов-живорезов немецкие солдаты будут бояться больше, чем бойцов Красной Армии. В таком состоянии полной деморализации уже находятся разные вспомогательные части, евровойска, фольксшурм, фраубатальоны и чуть в меньшей степени рабочие полки, которые планируется собрать исключительно при непосредственной угрозе вторжения на территорию Германии. Во-первых – эти люди нужны Гитлеру на своих рабочих местах, во-вторых – они все равно не пойдут воевать далеко от своих домов и заводов.
Сталин некоторое время в задумчивости вертел в руках трубку и, наконец, произнес:
– И вы, товарищ Антонова, продолжаете считать, что в случае смерти Гитлера исчезнет то, что связывало немецких солдат в единую организацию, после чего вермахт, а за ним и третий Рейх, рассыплются в прах? А если найдется преемник, которому немецкие солдаты принесут новую присягу, и все повторится сначала?
– Сначала не повторится, – уверенно ответила Антонова, – кто бы ни объявил себя преемником Гитлера, реальной власти, чтобы установить контроль за положением, у него не будет. Даже СС будут бессильны, поскольку управление ими Гитлер замкнул лично на себя. Если вы действительно хотите знать мое мнение – скажу, что в ожидании краха Третьего Рейха мы тоже не должны сидеть спокойно. Требуется выявлять местоположение руководящих структур врага, места массовых жертвоприношений и укрытия наиболее одиозных персонажей (за исключением самого Гитлера) и наносить по обнаруженным целям удары высокоточным оружием. Также необходимо атаковать транспортные узлы и средства вражеской пропаганды. В идеале надо сделать так, чтобы все то время, что мы потратим на подчистку европейских хвостов, Третий Рейх подвергался непрерывным точечным бомбардировкам, которые должны убить как можно меньшее количество гражданских, но при этом до минимума уменьшить транспортную, информационную и административную связность. Но скажу честно: чем быстрее мы покончим с Гитлером и его уродливым детищем, тем будет лучше для всех.
– Товарищ Берия, – выдержав недолгую паузу, обратился Сталин к комиссару госбезопасности, – у вас, как у нашего старого товарища, есть что добавить к словам товарища Антоновой?
– Нет, товарищ Сталин, – покачал тот головой, – ситуация настолько неординарна, что я даже не знаю, что по этому поводу отдельно сказать. Пожалуй, и в самом деле, как говорят врачи, эту болезнь лучше лечить симптоматически – ровно до тех пор, пока мы не получим возможность покончить с этим делом раз и навсегда.
– Симптоматически? – спросил Верховный, – это по возможности авиационными ударами, препятствуя проведению жертвоприношений и уничтожая жрецов как основных носителей угрозы?
– Именно так, товарищ Сталин, – подтвердил лучший менеджер всех времен и народов. – По счастью, Варшавское восстание нашего мира было гораздо более осмысленным, своевременным и успешным, чем то, которое помнят товарищи из будущего, а все потому, что в его руководстве были не лондонские агенты и буржуазные националисты, а наши польские товарищи из Гвардии Людовой. В результате нам удалось не только заблаговременно захватить город вместе с мостами через Вислу и предотвратить массовое убийство гражданского населения, запланированное на момент начала нашего наступления, но и уничтожить большое количество жреческих команд, заранее введенных в этот город.
– Тут вот в чем дело, товарищ Сталин… – хмыкнул Василевский, – в тот момент, когда в Варшаве вспыхнуло восстание, а севернее и южнее польской столицы в прорывы фронта устремились механизированные корпуса ОСНАЗ товарищей Бережного и Катукова, противнику, а особенно его командованию, было уже не до подавления восстания и организации резни. Большие и малые начальники, а также рядовые эсесовцы думали только о том, как бы успеть выскочить из захлопывающейся ловушки. То, как наш механизированный ОСНАЗ умеет быстро и качественно замыкать окружения, известно всем.
– Хорошо, товарищ Василевский, то, что хорошо кончается… – задумчиво заметил Сталин. – Скажите, по вашему мнению, в какие максимально возможные сроки наша Красная Армия сможет, как говорит товарищ Антонова, покончить с Гитлером и его уродливым детищем?
Василевский заговорил бодро и уверенно:
– В настоящий момент успешно завершена первая фаза операции «Румянцев». Линия фронта по восточной границе Германии установлена на всей ее протяженности – от чешской границы до Данцига. В городе идут тяжелые уличные бои. Восточнее Данцига наши войска вышли к побережью Балтийского моря и отрезали от территории Германии Восточную Пруссию с городом Кенигсберг. Комендант города Кенигсберга и командующий 1-м восточнопрусским военным округом генерал от инфантерии Эрнст фон Лейзер отказался от почетной капитуляции, и в настоящий момент войска Прибалтийского фронта завершают приготовления к Кенигсбергской наступательной операции.
Тут Антонова сочла нужным уточнить кое-какие детали.
– Восточная Пруссия считается сердцем и первоисточником германского милитаризма, нацеленного на восток, и именно ее мы ампутируем у Гитлера в первую очередь, – сказала она. – Насколько нам известно, в германских войсках уже распространяются пропагандистские заявления, что крепость арийского духа будет держаться против нас вечно.
– Товарищ Василевский, – сказал Сталин, – я вам уже говорил, что будет даже желательно – испытать на этом городе новейшие и самые мощные вооружения. Заодно все будут знать, что бывает с теми, кто отказывается от наших миролюбивых предложений. Теперь сообщите, как обстоят дела с подготовкой второй фазы операции Суворов, а также планирования высадки на Британские острова и вторжения в Испанию…
Василевский прокашлялся и сухо произнес:
– Что касается второй фазы операции Суворов, могу доложить, что предназначенные для нее войска повсеместно вышли на исходные рубежи. В настоящий момент к ним в обход вражеских узлов сопротивления подтягивается артиллерия, подвозятся топливо и боеприпасы, а также подходят маршевые пополнения. Ориентировочная готовность к началу наступления – с десятого по двадцатое июля. Одновременно адмиралом Ларионовым подготовлен дерзкий план высадки на Британских островах, больше опирающийся на ловкость рук и непопулярность режима короля Эдуарда, нежели на грубую силу. Начать десантную операцию с кодовым названием «обратный Оверлорд» рекомендуется одновременно с началом продолжения операции «Суворов». При этом, насколько мне известно, король Георг требует, чтобы его доставили в Лондон с первой же волной десанта…
– Он прав, – кивнула Антонова, – так будет шанс, захватив и отстранив Эдуарда, одновременно возвести на трон нашего короля Георга. Но только я посоветовала бы все подготовить тщательнее и ударить тогда, когда будет полная гарантия успеха, то есть в первой половине августа после завершения Южногерманской наступательной операции…
– Что ж, – сказал Сталин, – есть мнение, что все сказанное необходимо тщательно обдумать и заново взвесить. Вызывать в Москву товарища Ларионова, который в настоящий момент находится в Бискайском заливе, думаю, ни к чему. Его адвокатом побудете вы, товарищ Василевский, а товарищ Сталин и товарищ Антонова будут вам оппонировать. Пусть лучше позже, но уж наверняка. И с британским королем мы еще переговорим. На этом наша сегодняшняя закончена, встретимся через трое суток в том же составе.
30 июня 1943 года. 05:35. Третий рейх, Вюртемберг-Гогенцоллерн, пригород Ульма Херрлинген, дом семьи Роммелей по адресу Wippinger Steige 13.
Фрау Люси Роммель (в девичестве Моллен), честная жена (почти вдова) и мать, а также добрая католичка.
С тех пор как Эрвин пропал на Восточном фронте, наша семья угодила под плотное наблюдение. Ежесекундно я ощущала на себе пристальное внимание гестапо. Эти люди были повсюду: они прохаживались у нашего дома, смотрели из соседских окон, они следовали за нами куда бы мы ни направлялись… Они словно бы даже и не скрывали своего присутствия, давая нам понять, что ускользнуть или спрятаться от них невозможно. Да мы бы не стали и пытаться… Уже давно нами завладело чувство беспомощности и обреченности, став чем-то привычным и повседневным.
Мы проживали в Винер-Нойштадте, на так называемой Роммель-вилле – ее построили для моего мужа в то время, когда он командовал в Вене Терезианской военной академией. О, это были счастливые предвоенные дни, когда мой супруг был любимцем фюрера… В нашем доме перебывал весь высший свет Рейха, или, по крайней мере, большая его часть. Правда, когда мы оставались наедине, Эрвин говорил, что служит не фюреру, а Германии, но, честное слово, это было так по-детски… В те безмятежные времена фюрер и Германия были для нас синонимами.
Поделиться книгой: