Низвержение Зверя

– Господин Верховный Главнокомандующий, вы выкручиваете мне руки! – возмущенно заявил король. – Добрый хозяин не должен поступать так по отношению к своему гостю.

– Добрых людей среди нас сейчас не осталось, господин король, – ответил Сталин. – Война за выживание не способствует проявлениям доброты. Теперь мы все злые, и память у нас на дела вашего истеблишмента крепкая. Гоняясь за своими призрачными чисто британскими интересами, ваши политики умудрились натворить такого, за что вам следует не только выкрутить руки, но и оторвать голову. Но мы себя сдерживаем, ибо это будет уже перебор. После того как закончатся все пертурбации, вам гарантируется прежний объем полномочий, но Палату Общин при этом будут составлять совсем другие люди, а в Палату Лордов политики будут кооптироваться не исходя из их знатности, а за заслуги перед страной. Делать Великобританию частью Советского Союза нет смысла, но заключить военно-политический союз и разместить у себя наши базы вам придется. Мы не сможем оставить без своего контроля территорию, которая может быть использована в качестве плацдарма при развертывании нападения на Советский Союз.

– Я признаю ваше право ставить мне условия, господин Верховный главнокомандующий, – угрюмо произнес король. – Британия сейчас изрядно ослабла, а вот ваша страна сильна как никогда. Но, насколько я понимаю, это далеко не все, что вы хотели мне сообщить?

– Совершенно верно, – подтвердил Сталин, – у меня к вам есть разговор, касающийся тех самых буров, которые вызвали ваш гнев. Во-первых – должен сказать, что эти люди изначально не подпадают под наше с вами соглашение, поскольку не были захвачены нами в плен, а добровольно перешли на сторону Красной Армии с оружием в руках. Поэтому у нас к ним особое отношение. Во-вторых – они вполне оправдали наше доверие, существенно облегчив Красной Армии проведение целого ряда наступательных операций на территории Европы. Поэтому мы уже задумались, чем бы таким, не считая орденов и медалей, по-настоящему большим, вознаградить этих людей за их беззаветный героизм…

– Я вас понял, господин Верховный Главнокомандующий, – с горечью произнес король, – вы хотите, чтобы я сам, собственной рукой, предоставил независимость бурскому Трансваалю, или как там будет называться их государство…

– У вас просто нет другого выхода, Ваше Величество, – сказала Антонова, – после этой злосчастной войны Великобритания будет не в состоянии удержать ни одну колонию. Флот понес потери, армия повыбита, а те, кто выжил в войне и на той и на другой стороне, устали от всего этого и больше всего хотят покоя. Канада уже никогда не вернется под вашу власть; Рузвельт, претворивший в жизнь Доктрину Очевидной Судьбы, несмотря на другие свои неудачи, почитается в Америке наравне с Вашингтоном. Попытка хотя бы заговорить о Канаде вызовет в американцах ярость, а Британия совсем не в том состоянии, чтобы воевать с одной из двух сущих мировых сверхдержав. Австралия и Новая Зеландия от вас далеко и привыкли жить почти самостоятельно. Их будущее – не колонии, и даже не доминионы, а члены Британского Содружества, организации даже не политического, а культурного толка. Для этих стран британский монарх будет лишь формальным главой государства, намного более формальным, чем в самой Британии, поскольку у него там вообще не будет никаких прерогатив, кроме церемониальных. Еще одна жемчужина в вашей короне – это Индия. Туда сейчас из последних сил рвутся японцы, а внутри страны решения ее судьбы ждут как националисты Чандры Бооса, так и непротивленцы Махатмы Ганди. И те и другие видели вашу власть в гробу, и это при том, что ваша восьмая армия, сражающаяся на Бирманском фронте, почти целиком сформирована из индусов. Из англичан в ней только старшие офицеры. Эти люди уже привыкли убивать и умирать, и в английских захватчиков своей земли они будут стрелять точно так же, как и в японских. Что касается африканских колоний, то вам не удастся удержать не только южную Африку, где имеется организованное бурское сопротивление, но и вообще ни одно крупное колониальное владение. Причем это касается не только вас, британцев, но и Франции, Италии, Португалии и Испании…

– Госпожа Антонова, вы говорите это, опираясь на опыт вашего мира? – тихо спросил король.

– Именно, – ответила та, – только здесь картина будущего распада колониальной системы выглядит еще более очевидно. Если в остальных частях света освободившиеся от колониальной зависимости страны создали более-менее состоявшиеся государства, то Африку после ухода европейцев ждал глубокий цивилизационный регресс. Поля, на которых можно снимать по четыре урожая в год, леса с редкими и ценными породами дерева, все виды полезных ископаемых в недрах и нищее, голодающее, неграмотное, постоянно воюющее между собой чернокожее население, являющее миру примеры такого изуверства, что даже отставные эсесовцы краснели как пятнадцатилетние гимназистки. Буры Южной Африки, освободившись от вашей власти, пытались избежать такой судьбы и перегнули палку в другую сторону, явив миру политику апартеида – то есть полностью раздельного существования черной и белой рас, что тоже не привело ни к чему хорошему…

– Так чего же вы хотите, господа большевики и их потомки? – с недоумением спросил король Георг, выпрямившись на стуле и переводя взгляд с одного собеседника на другого, – разрушить колониальную систему, созданную европейскими странами, или же сохранить ее для себя?

Отвечать взялся Сталин.

– Как всякие нормальные большевики, мы хотим уничтожить эксплуатацию человека человеком, особенно эксплуатацию колониального типа, основанную на прямом вооруженном насилии, при помощи которого колонизаторы-эксплуататоры удерживают в повиновении обираемое ими местное население. – В голосе советского вождя явственно звучал грузинский акцент, улавливаемый даже чутким английским ухом короля Георга. – И в то же время нам очень не нравится то, что побочным продуктом такого освобождения станет тот самый глубокий цивилизационный регресс, о котором уже упоминала товарищ Антонова. Голод, нищета, дикость и межплеменные войны – это совсем не тот итог процесса деколонизации, к которому мы стремимся. Мы пока не знаем, как это сделать, но наша задача – подобно хитроумному Одиссею, пройти между Сциллой и Харибдой этих двух крайностей.

– Да вы, господин Сталин, настоящий кремлевский мечтатель, решивший облагодетельствовать весь мир… – без всякой иронии сказал король.

– Нет таких задач, с которыми не справились бы большевики, – твердо сказал Сталин, – надо только вооружиться самой правильной теорией, составить точный план и приступить к работе засучив рукава и не боясь трудностей.

– Что ж, возможно, у вас действительно что-то получится, – неохотно согласился король Георг. – А все потому, что вы, господин Сталин, гораздо умнее вашего предшественника, так как понимаете, что разрушение всего и вся до основания обычно никого не делает счастливым.

– Товарищ Ленин тоже это понимал, – буркнул тот, – да только у него было слишком много разных попутчиков себе на уме, чьи истинные цели далеко расходились с теми речами, которые они произносили на митингах. Но мы в значительной степени знаем, что делать. Ведь Российская Империя до революции во многом напоминала эдакую неофициальную колонию Европы, у власти в которой находился союз компрадорской буржуазии и помещиков-латифундистов. В результате этого плоды труда подданных русского царя, вне зависимости от их национальности и вероисповедания, по большей части утекали в карманы парижских и лондонских банкиров. Да, нам пришлось разрушить старую систему до основания, потому что сопротивлялась она нам с такой силой, что о переделке речи даже не шло. Да и опыта у нас было маловато. – Сталин подался вперед и, не сводя глаз с короля, добавил: – Но сейчас мы планируем сделать все при меньшем сопротивлении человеческой среды и значительно умнее… Но для того, чтобы начать, нам необходимо независимое бурское государство с дружественной нам верхушкой.

– Хорошо, господин Сталин, – немного поерзав на стуле, вынужден был согласиться король Георг. – Я тоже не злой человек и отнюдь не против облагодетельствовать всех кого возможно… Но я не понимаю, какое отношение независимое бурское государство имеет к вашим, как вы сами признались, «весьма туманным» планам перестройки колониальной системы?

Верховный ответил:

– Чтобы подключить обычную электрическую лампочку к гидростанции на пятьсот миллионов киловатт, необходим понижающий трансформатор, и, как правило, не один. Мы не оставляем надежды на то, что в отношении бурского государства нам удастся избежать наихудшего, ибо самые большие мерзавцы из них и не подумали переходить на нашу сторону, а посему сразу после задержания нашими войсками их все-таки ждет совместный трибунал и хорошо намыленная веревка. Есть мнение, что для этого необходимо заключить трехстороннее соглашение, согласно которому вы с некоторыми оговорками будете даровать бурскому государству независимость; наш человек из буров, командир полка спецназначения имени генерала Де Ла Рея майор Пит Гроббелаар ее примет как временный глава государства, а присутствующий тут товарищ Громыко подпишется под этим документом от лица Советского Союза, который будет гарантом выполнения этого соглашения и арбитром в случае возникновения каких-либо споров. Все дальнейшие условия и детали этой дипломатической операции вы будете обговаривать именно с товарищем Громыко, а после того как с фронта вернется господин Гроббелаар, то уже и с ним самим.

– Хорошо, господин Верховный Главнокомандующий, – с тяжким вздохом сказал король Георг, – я готов принять на свою голову все, что ниспослала мне судьба, и понимаю, что, помимо предложенного вами трехстороннего соглашения, вы заключите с бурами свой договор, которому они будут следовать даже с большей охотой…

Верховный утвердительно кивнул.

– Разумеется, такой договор с новым бурским правительством будет заключен, – сказал он, – но обсуждать его с вами я не вижу никакого смысла. А все потому, что с момента вашей победы в англо-бурской войне прошло более сорока лет, но пепел их растоптанной родины до сих пор стучит в бурские сердца. Вы, англичане, и не думали врачевать нанесенные вами раны, что и явилось причиной ваших бед. И помните, что ваша задача – не вернуть утерянное влияние и утраченные территории (ибо для этого у вашей Британии явно не хватает сил), а хотя бы сохранить то, что пока осталось под вашим контролем. Помните: до того как мы получим возможность развернуться на восток, в Индии тоже может рухнуть все и сразу, если японцы все же найдут достаточно резервов и прорвут Бирманский фронт. Войны они ни в коем случае не выиграют, но и лишней крови при таком развитии событий прольется немало. А мы этого не хотим.

7 июля 1943 года, 13:05. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина, рабочий кабинет Вождя.

Обычная, казалось бы, история: приехал к отцу с фронта сын… Но только не в этом случае – ведь отца звали Иосиф Виссарионович Сталин, Верховный Главнокомандующий Советского Союза, а сын по документам числился Василием Железняком, командиром тяжелой истребительной авиадивизии ОСНАЗ, хотя на самом деле все знали, кто он такой. Сам Сталин уже и забыл, когда в последний раз испытывал стыд за младшего сына. А ведь даже тогда он знал и чувствовал, что у мальчика цельная натура, что из него может выйти толк и что настанет однажды тот момент, когда тот не только не посрамит имени отца, но и прославит собственное. И теперь, когда Василий получил в жизни надежных боевых товарищей и большую мечту о космосе, Вождя охватывала гордость при виде своего отпрыска. Сталин не был эмоциональным человеком, но все же в душе он переживал за своих детей. И с некоторых пор ему стало за них спокойнее. Ведь и Светлана, после того как Василий, не обращаясь к старшим товарищам, вместе с кунаками устранил ее соблазнителя, стала гораздо уравновешеннее и прилежнее в учебе. Ну а идея отдать ее в суворовских корпус для девочек, предназначенный для дочерей погибших на войне бойцов и командиров, и вовсе возымела почти чудесное действие. Рыхлый избалованный ребенок превратился в стройную и подтянутую девочку, научившуюся мыслить четко и ясно. Отдавая дочь к суворовкам, Сталин особо распорядился, чтобы ей не давали никаких привилегий, только привилегия быть лучшей в соответствии с реальными заслугами. Светлана должна была познать сладость собственных побед, а не только почивать на лаврах, принадлежащих отцу.

И вот Василий на пороге кабинета. Вождь видел сына нечасто, ведь тот почти непрерывно пребывал в своей дивизии, дислоцированной там же, где второй и первый мехкорпуса ОСНАЗ (то есть в Польше), и теперь ему было интересно, что расскажет о войне человек, который будет делать это не по обязанности, а как сын отцу. Неужели тому не захочется рассказать обо всем начистоту, тем более что ни одного порочащего сигнала с фронта не поступало. Василий выдержан, хладнокровен, храбр (что для летчика-истребителя немаловажно), решения принимает взвешенные; его дивизия всегда в передовиках «производства», имея самые низкие потери при наиболее значительных боевых результатах. С личным составом дружелюбно ровен, имеет некоторое количество друзей, среди которых особо выделяется Александр Покрышкин, – но это именно друзья, а не подхалимы, собутыльники и любимчики. Спину в бою они ему прикроют и добрый совет при необходимости дадут, однако пытаться выгадывать что-то для себя из знакомства с сыном Вождя не будут. Как Василий с самого начала попал в Особую Авиаэскадру, так и сошелся с тамошними пилотами и приставшим к ним Покрышкину, – и те задали ему планку. А дальше оставалось только поддерживать набранную высоту…

Кроме того, они и вправду давно не виделись. Последний раз Василий приезжал с фронта после битвы под Брянском, а потом было недосуг, и сыну и отцу. Советскому вождю было интересно, какое впечатление произведет на него Василий теперь, и ждал момента встречи даже с некоторым волнением.

Что ж – в дверях стоял красивый, бравый военный, чем-то неуловимо похожий на своего отца в молодости. Кажется, изменилось выражение его глаз… В нем была зрелость и твердость человека, познавшего жизнь и прочно занявшего в ней свое место.

– Здравствуй, отец, – сказал Василий, на мгновение как бы в нерешительности остановившись на пороге, – вот я и приехал…

Возникла некоторая неловкость: оба теперь воспринимали друг друга иначе, не так как прежде. Сталин подошел к Василию поближе и скупо улыбнулся – морщинки разбежались от уголков его глаз.

– Ну, здравствуй, сын… – ответил он, с удовольствием и затаенной гордостью оглядывая молодого человека и отмечая ко всему прочему, тот явно возмужал и даже вроде бы стал выше ростом. – Я действительно рад тебя видеть.

– Как ты, отец? – спросил Василий, проходя в кабинет.

– Впервые за долгое время у меня все хорошо в семье, – ответил Сталин. – Ни про тебя, ни про Светлану уже давно не говорят ничего плохого, так что я могу спокойно заниматься государственными делами, не оглядываясь при этом на своих детей. Конечно, остается страх, что однажды тебя собьют, но я понимаю, что точно такой же страх за своих детей испытывают миллионы родителей по всему Советскому Союзу…

Наступила пауза. Сталин прошелся туда-сюда по кабинету, словно собираясь с мыслями.

– Отец! Я знаю, что ты беспокоишься о Якове, – сказал Василий, проявив удивительную проницательность (впрочем, эту способность он тоже унаследовал от отца). – Он с самого начала попал в эти жернова, и мне очень жаль, что так получилось. Думаю, что если бы я сейчас[16] узнал его получше, мы бы смогли подружиться.

– Да, – эхом отозвался Сталин, отведя взгляд куда-то в сторону, – думаю, сейчас вы бы смогли подружиться. А то, что было между нами раньше – это все наша горячая кавказская кровь. Я грузин, и он грузин. Я был тогда занят своей страной, которую нужно было поднимать из руин, а он, двадцатилетний мальчишка, потерял голову из-за какой-то юбки! – Голос Вождя стал громче. – Стреляться он вздумал, мальчишка! Ну застрелился бы он – и что, чем бы это помогло его жене?

– Глупо это как-то все вышло, – вздохнул Василий, – а еще глупее то, что он попал в плен.

– Яков не сам попал в плен, – ровным тоном сказал Сталин. – Лаврентию удалось выяснить, что он был похищен своими так называемыми сослуживцами и передан представителям германского командования – как говорится, за бочку варенья и корзину печенья. Что с ним сейчас, я не знаю, но недавно мне через Швейцарию передали предложение Гитлера поменять Якова на его любимца Гейдриха. Наверное, хочет слиться с ним в священном экстазе, перед тем как мы окончательно закопаем его Третий Рейх.

– Меняй, – убежденно произнес Василий, – с Гейдрихом или без него – фашизм в любом случае обречен, зато Яков останется жив, а тебя перестанет мучать совесть из-за того, что твой старший сын вырос затравленным волчонком.

– А ты и в самом деле изменился, Василий… – произнес Сталин, пытливо, с прищуром, вглядываясь в лицо сына – ясное и мужественное. – Раньше ты не говорил мне таких слов…

– Да я изменился, – подтвердил тот, – и не только для того, чтобы радовать твою отцовскую гордость тем, что у тебя правильный сын. Знаешь, когда перестаешь пить, через некоторое время организм освобождается от проникшей в него дряни, и тогда начинаешь мыслить четко и ясно. Осознав это, я задумался: почему мы такие какие есть – ангелы и злодеи, кристально честные люди и подлецы, безоглядные стяжатели и святые бессребреники?

– Ну-ка, ну-ка, Василий… – заинтересовался Сталин, – и к какому же выводу ты пришел?

– Все мы – продукты влияния окружающей человеческой среды, – сказал Василий. – Если никаких людей вокруг нет, то взрослые дичают до обезьяноподобного состояния за несколько лет, а дети вырастают подобными Маугли. Но только это не благородные сказочные герои как у Киплинга, а люди-животные, которые бегают на четвереньках, мычат, блеют или гавкают…

– Совершенно с тобой согласен, ведь не зря же сказано, что бытие определяет сознание, – сказал Сталин. – Но хуже всего, когда неправильная человеческая среда формирует таких существ, которые на первый взгляд выглядят как обыкновенные люди, но на самом деле ими не являются. Они грамотно разговаривают, за столом пользуются ножом и вилкой, а для того чтобы погадить, деликатно уединяются в сортире… и в то же время они действуют по жизни только исходя из самых примитивных животных инстинктов: алчности, похоти, мелкой агрессивной злобы, зависти и инстинкта самосохранения. Правда, есть мнение, что одним только воспитанием такие вещи не объяснишь и наследственность в поведении индивидуума тоже играет свою роль…

– Но последнее научно не доказано, – возразил Василий, – принимая постулат воздействия наследственности на поведение без строгих научных доказательств, мы рискуем слишком близко подойти к позиции нацистов, которые все в поведении человека объясняют вопросами крови. Зато противоположный тезис лежит строго в русле марксизма и одновременно, канонического христианства, – голос Василия стал немного насмешливым, – которое учит, что свободная воля дана человеку для того, чтобы он сам мог отличить добро от зла. А тот, кто не сумел этого сделать, тот и не человек вовсе, а, как ты и сказал, человекообразное животное.

Сталин вздохнул и внимательно посмотрел на сына.

– И где же ты, Василий, поднабрался таких премудростей? – спросил он, очень довольный в душе. – Неужели тогда, когда вел воздушные бои с асами люфтваффе в небе над Польшей?

– Забудь о люфтваффе, отец, – отмахнулся тот, – мы с ребятами его съели. Совсем. Во время последнего наступления «мессершмитт» или «юнкерс» в небе было уже не найти, не то что год назад. В основном подбирали с земли всякую дрянь – вроде заблукавших живорезов…

– Погоди… – перебил Сталин, – неужели у немцев совсем не осталось самолетов?

– Самолеты, может, где-то и остались, врать не буду, – ответил Василий. – Но, говорят, у них совсем нет бензина, даже синтетического, а также почти не осталось летчиков, даже новичков. Теперь авиация, как и танковые войска, в Германии целиком находятся в ведении СС, со всеми вытекающими из этого последствиями. Уже были случаи, когда новенькие летчики на новеньких самолетах перелетали на наши аэродромы – только бы не служить так называемому «арийскому богу». Думаю, что Гейдриха Гитлер хочет выменять у тебя только для того, чтобы назначить рейхсмаршалом авиации вместо этой надутой пустышки Геринга. Но там кого ни назначай, ноль в любом случае останется нулем.

– Нет, сын, – с мрачным видом произнес Сталин, – Якова мы выменивать не будем – ни на Гейдриха, ни на кого-либо еще. Он там, в немецком плену, не единственный наш человек, и что скажут другие матери и отцы, когда товарищ Сталин с использованием служебного положения выменяет своего сына из плена, а их детей оставит на мучения фашистам? Нехорошо может получиться…

– Тогда, как бы оно ни было, поддержи его детей, – убежденно сказал Василий, – даже Евгения, хоть с его матерью Яков никогда не был расписан. Признай его своим внуком – и, я уверен, что он никогда не опозорит твоего имени.

– Хорошо, – согласился Сталин, – я подумаю над этим. Если я не ошибаюсь, мальчику сейчас семь лет. Думаю, что если определить его в суворовское училище, быстро станет понятно, действительно он наш родственник или нет.

Сделав паузу, Сталин внимательно посмотрел на Василия и добавил:

– Но в любом случае мне не нравится ситуация, когда мои сыновья – что один, что другой – сходятся с женщинами, делают им детей, а потом расстаются с ними как ни в чем не бывало. Серьезнее надо относиться к вопросам семьи и брака. Товарища Коллонтай, с ее теорией о стакане воды, я не зря оставил в Швеции до скончания ее века. Пусть среди них пропагандирует свою свободную любовь, а нам тут такого счастья не надо. И, кстати, как у тебя обстоят дела с Елизаветой Виндзор?

– Лиззи – милейшее существо, старательная и добрая девочка, – сказал Василий. – Но ей же всего шестнадцать лет и она очень легкомысленна… Я ей, конечно, нравлюсь, но не как живой человек со своими достоинствами и недостатками, а как красивая восковая кукла в ярком мундире из музея мадам Тюссо.

– Когда я увез твою мать на фронт Гражданской войны, ей тоже было шестнадцать… – хмыкнул Сталин.

– И чем хорошим это закончилось? – спросил Василий. – Я же помню, как вы постоянно ссорились – то из-за одного, то из-за другого. Ей хотелось блистать вместе с тобой в обществе, ходить в театры и на выставки, а у тебя все не было на это времени. Но больше всего ее угнетало бессилие, когда она не могла защитить от произвола даже своих близких знакомых. Когда ГПУ арестовало восемь ее однокурсниц по Промакадемии, она пошла к Ягоде, и этот вампир нагло, в глаза, соврал матери, что все восемь ее подруг скоропостижно умерли в тюрьме от инфекционной болезни. На самом деле это был такой сигнал от чекистской мафии, что они без суда и следствия расстреляют кого захотят и никто не сможет им помешать, будь это хоть сам Сталин…

– Надежда с этим вопросом ко мне не обращалась, – сухо сказал Сталин, пройдясь по кабинету и наконец остановившись у окна. – А если бы и обратилась, то вряд ли бы я ей помог. Ведь это было время, когда я верил Ягоде, да и Ежову, как самому себе, а обо всех подробностях той истории мы узнали уже намного позже, когда люди Лаврентия после расстрела Ежова начали пересматривать дела[17] и ворошить ради этого архивы. Столько дерьма тогда сразу всплыло на поверхность – даже жутко вспомнить…

– И что, ты думаешь, в наркомате дяди Лаврентия перевелись любители выбивать показания и подделывать отчетность? – спросил Василий, и голос его зазвенел сдерживаемым гневом. – Мерзавец Заковский расстрелян, зато Влодзимерский жив, здоров и невредим. Ты поинтересуйся, отец, делами тех, кто был расстрелян в октябре сорок первого, когда наркомат дяди Лаврентия переводили в Куйбышев. Тебе доложили, что все они изобличены, но на самом деле ни каких-то доказательств на этих людей, ни даже признательных показаний у Влодзимерского не было – и он, подсовывая тебе на подпись постановление, просто воспользовался твоей занятостью и доверчивостью. Я боюсь, что как только закончится война, все снова вернется на круги своя: такие вот Влодзимерские повылезут изо всех щелей и примутся искать повсюду врагов народа, ведь те, кто победил Гитлера, будут им уже не нужны…

– Вот, значит, и поговорили… – сказал Сталин, бросив на сына быстрый взгляд. – Конечно, хочется назвать тебя наивным мальчишкой, который идет на поводу у наших врагов, но я не могу. Дело Влодзимерского было одним из первых, которое доложила мне товарищ Антонова. Я приказал Лаврентию проверить – и все подтвердилось. Пришлось за невнимательность в работе сделать нашему лучшему менеджеру замечание[18]. Но Влодзимерского и иных, попавшихся на тухлом, мы пока не трогаем, хотя внимательно следим за всеми их делами. Хочешь знать, почему?

– Не знаю, – пожал плечами Василий, – лично мне кажется, что ты, отец, думаешь, что Влодзимерский, конечно, мерзавец, но он полезный мерзавец. Свое дело знает, так что расстреливать его совсем не надо, достаточно погрозить пальчиком, чтобы больше так не делал.

– Да нет, Василий… – тяжело вздохнул Сталин и прошелся обратно; теперь они снова стояли рядом. – Дело не в этом. То, что мы сейчас делаем, не нравится слишком многим. Когда закончится война и они решат действовать именно по движениям Влодзимерского и других подобных ему, которых мы уже взяли на прицел, мы с Лаврентием поймем, что новая фронда начала действовать – а значит, и нам самим пора сделать с ними то, что уже было сделано с Бухариным, Рыковым, Каменевым, Тухачевским и компанией. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Василий, – хотя и не могу одобрить. Неужели нельзя обойтись без этих чисток, Больших Процессов и прочей охоты на ведьм?

– Нельзя, Василий, – назидательно сказал Сталин. – Регулярные чистки в стране просто неизбежны. Ведь если в эту комнату перестанет заходить уборщица с веником, шваброй и тряпкой, то через небольшое время тут станет как в хлеву. Так же и с государством. Пока мы не научимся со стопроцентной вероятностью определять карьеристов, дураков и мерзавцев исключительно научным методом, нам придется регулярно чистить от них партийный и государственный аппарат, потому что на запах карьеры такие люди летят как мухи на сладкое.

– Да уж, отец… – невесело усмехнулся Василий, – не хотел бы я быть на твоем месте. Может быть, мне и в самом деле заделаться британским принцем-консортом? А что – работа непыльная и, главное, не грязная. И даже папенька Лиззи не особо против: понимает ведь, что без Советского Союза ему теперь никуда, да и от старой британской аристократии после разгула нацистов в Британии остались только рожки да ножки…

– Вот-вот, – согласился Сталин, – все он понимает. Два дня назад я его тут нагибал и укрощал как строптивого жеребца, после чего мы расстались почти друзьями. В ближайшее время твой авиакорпус переведут во Францию. Там вы будете поддерживать десантную операцию на Британские острова под названием «Обратный Оверлорд». Елизавета и Георг, разумеется, отправятся вместе с вами. Папеньку мы снова посадим на его трон, а твоя Лиза будет рядом с ним и… с тобой. И ты пойми, что ради интересов страны ты должен вскружить голову молоденькой девчонке и женить ее на себе. А интересы страны – это такая жестокая штука, против которой не иду даже я. Британию стоит привязать к нам не только договорами, но твоей женитьбой на наследнице престола. И точка.

– Я понял, отец, – подтянулся Василий, – если это задание партии и правительства, то я сделаю все что могу, хотя и личных чувств при этом никто не отменял. Лиза мне нравится, но она еще совсем ребенок, ровесница нашей Светланы. Ну нет у меня тяги к незрелым девочкам, как у некоторых.

– Один год до совершеннолетия Елизаветы Виндзор пролетит так быстро, что ты глазом моргнуть не успеешь, – тихо сказал Сталин, – Сделай это, сынок, а я в свою очередь постараюсь сделать так, чтобы тебе никогда не пришлось стыдиться своей страны… А теперь иди, мне надо побыть наедине и кое-что обдумать. К сожалению, с завершением боевых действий настоящая политика только начинается. В этом ты тоже прав.

14 июля 1943 года. 10:05. Франция, Дюнкерк, ТАКР «Адмирал Кузнецов».

Писатель-фантаст и инженер-исследователь Роберт Энсон Хайнлайн (36 лет).

Сегодня утром дядюшка Джо напомнил плохому парню Гитлеру, что о том не забыли и скоро гарсон принесет к его столику окончательный счет. После месячной паузы русские взломали фронт в полосе от Карловых Вар до Зальцбурга и пинками погнали бошей на запад, – только треск пошел по тому, что еще осталось от нацистского государства. Наступление только началось, но у русских такой значительный перевес в силе, что в течение недели, максимум десяти дней, их наступление достигнет своих целей, отрубив у Рейха еще треть территорий с преимущественно католическим населением. И такая прыть кое-кого в Америке даже пугает. А мы трое пока относимся ко всему этому без испуга. Как прежде мы изучали хомо советикус как вид, так сейчас предмет нашей заботы – видовые особенности «старших братьев». Они существенно отличаются от обычных большевиков, и это необходимо учитывать в наших расчетах.

Нам, американцам, удивительно то, как быстро русские большевики смогли набрать такую сокрушающую мощь, даже находясь под непосредственным военным давлением сильного врага. Два года назад боши гнали их беспомощные армии от границы до самой Москвы, и казалось, что большевистская Россия потерпела окончательное поражение. Потом, по прошествии шести месяцев, русские собрали силы, поднатужились и нанесли вражеским армиям первые болезненные поражения. Это были еще не нокаутирующие удары как сейчас, а всего лишь звонкие пощечины, но ведь перед этим Гитлер вообще не терпел никаких неудач. При этом «старшие братья» русских вышли на поле боя далеко не сразу; первые успешные контрнаступления большевики провели сами, появившийся чуть позже генерал Бережной просто добавил этому процессу энергичности, как в хороших комедиях с Чарли Чаплином. Только смешно стало далеко не всем; боши, например, не смеются до сих пор.

Потом, по прошествии еще полугода, русские и их «старшие братья» уже бились с бошами как равные с равными. И в этой схватке они сломали вражескую мощь и повернули войну вспять. Но то, что происходит сейчас, самым существенным образом выходит за рамки возможного. Государство, застигнутое вражеским нападением врасплох и почти разгромленное, получило возможность наносить по врагу удары сокрушительной силы. И что удивительно: девять десятых этой мощи не прибыло из другого мира вместе со «старшими братьями» и не поступило от нас по ленд-лизу, а было построено на русских заводах. И это при том, что еще пятнадцать лет назад промышленность Большевистской России не представляла собой чего-то отличающегося от нуля, как и промышленность Царской России. В прошлую Великую Войну русская армия не могла обеспечить себя даже винтовками и патронами, и тем разительней выглядит положение, которого сумели добиться большевики.

Некоторым политиканам в Вашингтоне такой ход событий активно не нравится. Они рассчитывали, что Россия и Германия увязнут во взаимном истреблении, в то время как американское государство выйдет из самоизоляции и невероятно усилится, после чего будет держать весь мир, и в том числе Россию, за неоплатных должников или, в лучшем случае, за младших партнеров. Но дела складываются так, что еще непонятно, какой партнер в планируемом Совладении на самом деле будет младшим, а какой старшим. Проанализировав наш разговор с «мамочкой» (тов. Антонова) по поводу баланса общественных и частных интересов, мы пришли к парадоксальному выводу. На самом деле значительное, как два к одному, преобладание общественных интересов над частными в советской системе является ее сильной, а не слабой стороной, ибо позволяет сосредоточить существенные средства на прорывных направлениях. Уж «старшим братьям» наверняка досконально известно все, что способно принести прибыль или дать их стране технологическое преимущество. Именно так они перед войной закрывали технологический разрыв, отделявший их от развитых стран, и по этой же технологии они рассчитывают уйти от нас в отрыв.

За счет этого русские не единожды будут обходить Америку на поворотах. Так, например, нам известно, что по схеме обратного ленд-лиза русские закупили большое количество самого разнообразного промышленного и лабораторного оборудования, а мы даже не представляем, какую конечную цель при этом преследуют наши будущие партнеры по Совладению. Но даже если нам станет что-то известно, то наш частный бизнес еще потребуется долго убеждать, что эти проекты могут принести хорошую прибыль. И в итоге американскому государству все равно придется плюнуть и сделать то же, что и русские, но на более скудном бюджетном финансировании. Игра в чужую игру на чужом поле – это верный путь к подчиненному положению в будущем союзе. Не будет ничего более глупого, если после войны мы окажемся вынуждены покупать какие-то русские товары, особенно если учесть, что после войны Франция, Италия и Германия тоже будут Россией, наряду с прочими частями Европы, не имеющими самостоятельного значения.

Правда, бытует мнение, что такое опережающее преимущество Советов продлится ровно до тех пор, пока у штурвала государства находится такой гений и самородок как дядя Джо. А потом начнется то, что у них же называется «кто в лес кто по дрова». Правда, я бы не советовал особо на это надеяться и рассчитывать перехватить инициативу. Есть подозрение, что «мамочка», мистер Ларионов, а также мистер Бережной (его мы пока лично не знаем), сумеют привести к власти нужного человека, который с их точки будет не хуже, а даже лучше нынешнего советского вождя. Кандидатур – из умных, умелых, решительных и, самое главное, любимых солдатами командиров – среди большевистских генералов хоть отбавляй. Сомнительно, что во главе государства станет кто-либо из самих «старших братьев»; составленный мной список из трех самых вероятных фамилий гласит: «Василевский, Рокоссовский и Черняховский». Послужной список этих людей можно считать безупречным, они любимы войсками и никогда не подвергали сомнению основы существующего в России коммунистического строя. Командно-административная система, которую используют большевики, наилучшим образом подходит как раз для военных; бизнесмены, (или, как говорят у Советов, «хозяйственники») в ней вянут.

Впрочем, помимо обсчетов параметров будущего Совладения, мы с Лайоном и малышом Айзеком занимаемся наблюдением за подготовкой десантной операции в Британию. До этого нечто подобное получалось только у стариков-римлян, наших предков англов, саксов и ютов, а также у Вильгельма-завоевателя. Испанские короли, да и французский император Наполеон, как ни пыжились, ни тужились, ничего подобного совершить не смогли. Правда, основные силы британского флота будут не препятствовать, а способствовать вторжению, а большая часть британцев готовится встретить русских не как захватчиков, а как освободителей. У короля Эдуарда Восьмого, который сначала отрекся, а потом вернулся на трон, военные силы крайне незначительные. Большая часть британской армии или сгинула в войне на востоке, или перешла на сторону законного короля Георга. Но если бы спросили меня, я бы сказал, что в Британии легитимны оба короля, просто Эдуард законен, пока Англия находится на стороне Германии как полусоюзник-полувассал, а Георг будет законен, когда на Британские острова вступят русские.

Подготовка к вторжению идет полным ходом. Сюда, в Дюнкерк, место прежнего позора англичан, прибыла не только русская авианосная эскадра и самые боеспособные корабли итальянского и французского флотов, британская эскадра (остатки) сэра Джона Тови, все корабли «старших братьев», какие только существуют в природе, но и два корпуса морского десанта, оснащенные весьма экзотической техникой. Помимо морских сил, в окрестностях Дюнкерка сосредоточены воздушно-десантные корпуса, которые месяц назад брали Париж и Тулузу. В ближайшее время ждут прибытия еще одного авиакорпуса особого назначения, а также короля Георга с семьей. Без него высадка не состоится, поскольку турнуть узурпатора с трона – это прерогатива именно законного короля. Появление тут Величеств и Высочеств будет означать, что к десанту все готово и королю Эдуарду остается только молиться, потому что время его истекло.

Водолеты русской морской пехоты, стремительные и кусачие как морские осы, способны доставить десант к цели со скоростью до семидесяти узлов. Достигнув берега, они имеют возможность выходить на сушу и дальше почти так же быстро двигаться по дорогам. Этот прием они применили в Италии, в течение одного светового дня не только высадив морской десант в Бриндизи, но и выдвинув передовые подразделения до самого Рима. Поэтому, как мне кажется, верные королю Эдуарду британские солдаты напрасно копают свои окопы от Дувра до Гастингса на том берегу Канала. Русские обойдут их изящным пируэтом и высадят десант прямо в Лондон. Возможно, какие-то из подразделений морской пехоты захватят аэродромы, куда потом посадочным способом будут высаживаться воздушные десантники. Впрочем, через плечо к мистеру Рокоссовскому, который готовит эту операцию, мы не заглядывали, и по аналогии с предыдущими такими десантами можем только догадываться, как оно там будет. Когда дойдет до дела, то посмотрим, насколько мы с Лайоном проницательны. В нашем писательском мастерстве это немаловажное качество…

Часть 31. Закат Британии вручную

16 июля 1943 года. Утро. Мюнхен, тюрьма Штадельхайм.

Мафальда Савойская, жена принца Филиппа Гессенского, а ныне личный враг Гитлера, интернированная после краха королевского режима в Италии.

Перед самым вторжением русских в Италию, когда мой отец уже отстранил от власти Муссолини и в Риме начались беспорядки, я взяла двух младших[19] детей и как последняя дура на последнем же самолете вылетела в Германию к мужу Филиппу Гессенскому. Мой супруг, помимо того, что уже три года считался официальным главой Гессенского дома и титулярным ландграфом Гессенским, в то же время являлся видным деятелем нацистской партии и обер-президентом (губернатором) провинции Гессен-Нассау. Эту заразу он подхватил, когда после свадьбы жил в нашем доме в Риме (вилла Поликсена) и близко сошелся с Муссолини. Впрочем, я как добрая католичка придерживалась прямо противоположных убеждений, и чтобы не вызывать бесплодных споров, дома мы избегали всяческих разговоров о политике. Правда, это не значило, что последствия этой политики избегли нашей семьи.

На следующий день после того, как я покинула Рим, в Вечный Город уже вступили русские авангарды. Их командование проигнорировало заявления моего отца (короля Виктора-Эммануила III) и главы нового правительства маршала Бадольо о том, что Италия выходит из войны и объявляет нейтралитет. Позже я узнала, что отец и брат, запершись в Квиринальском дворце, попытались оказать русским вооруженное сопротивление и были ими немедленно убиты, а папа Пий вышел к захватчикам Рима во главе процессии своих кардиналов и благословил их, несмотря на то, что ни один из них не был католиком. Слезы обиды за такое предательство Папы, совершенное буквально на трупах моих родных, подступали к моим глазам, хотя, по большому счету, мне было уже все равно. Меня с детьми по прямому указанию Адольфа Гитлера арестовали сразу, едва наш самолет приземлился на аэродроме под Мюнхеном. И почти одновременно с этим был отстранен от своей должности обер-президента мой муж; его поместили под домашний арест, а наших старших сыновей Отто и Генриха мобилизовали в фольксштурм.

Я не знаю, чего Гитлер таким образом хотел добиться, ведь я не состояла ни в каких партиях, не занималась политикой и не составляла заговоров, а моя семья на тот момент не просто утратила в Италии власть, но и была почти уничтожена. Так что в политическом смысле я не представляла из себя ровным счетом ничего. Но меня все равно схватили и заточили в Мюнхенскую тюрьму. Потом мне сказали, что меня бросят на жертвенный алтарь в том случае, если папские суды начнут выносить ближайшим сподвижникам Муссолини смертные приговоры за союз с дьяволом и приводить их в исполнение, сжигая этих людей живьем на кострах. Я была поражена, что такое дикое средневековье снова в ходу и, более того, поощряется большевиками, с которыми Папа вступил в сговор. Меня возмущала жестокость католической церкви, возродившей этот древний варварский обычай. Подумать только: в середине двадцатого века людей снова сжигают живьем за их политические и религиозные воззрения, а простонародье ходит на эти аутодафе как на какие-то цирковые представления!

Мое возмущение длилось ровно до тех пор, пока с ознакомительной целью меня и моих младших детей не отвезли на мистерию в мюнхенский собор Святого Павла, превращенный в сатанинское капище. Делалось это с целью устрашить нас, показав нашу собственную судьбу, ибо все мы – и я, и дети – были предназначены к жертве на этом алтаре, но перед этим наши души следовало погрузить в пучину отчаяния. Это девок из простонародья можно резать на шабашах массово, едва успев выгрузить на железнодорожной станции из товарных вагонов, а особы королевской крови нуждаются в долгой и тщательной подготовке. Мне уже пообещали, что сначала убьют всех моих детей, чтобы я видела их мучения, и только потом жрецы с ножами возьмутся за мое тело. После той поездки я долго плакала и молилась, плакал и маленький Отто, и только Лизхен, которой исполнилось всего три годика, ничего не поняв из увиденного, так и осталась пребывать в блаженном неведении.

Но на небесах на меня и детей, очевидно, имелись свои планы. Дни шли за днями, а наше существование все длилось и длилось. Тем временем большевистские армии, то медленно, то рывками, приближались к Мюнхену… Впрочем, мы, узники, до самого последнего момента оставались в неведении, и только нервное поведение охранников, их бегающие глаза свидетельствовали о том, что во внешнем мире происходят какие-то события, заставляющие их опасаться за свое будущее. И действительно, эти их опасения были не напрасны. Вчера вечером до Мюнхена стал доноситься глухой рокот артиллерийской канонады. Сразу пронеслась весть, что раз слышны пушки, то большевистские армии уже совсем близко, еще немного – и мы все станем свободными. Или умрем, подумала я, потому что не имела доверия к людям, убившим моего отца и брата. К тому же мой муж был видный нацист, а я, принцесса без королевства, могла доставить беспокойство этим людям одним лишь фактом своего существования. Да и Гитлер едва ли захочет оставлять нас в живых.

На следующее утро (то есть уже сегодня), прямо на рассвете, узников – женщин, детей и подростков – собрали во внешнем дворе тюрьмы. Да, были тут и подростки – мальчики и девочки – человек тридцать в полосатых одеждах. Не все в Германии заворожены Гитлером: есть молодежь, которой противен нацизм и которая не боится идти на виселицы, гильотины и жертвенные алтари за свои идеи. Я подумала, что вряд ли нас собирались вывозить куда-нибудь в тыл, ведь машин нигде не было видно… Но при этом на высоком задрапированном черной тканью помосте возвышался заляпанный потеками крови походный алтарь. Это могло означать лишь одно: что нас не гильотинируют и не повесят, а принесут в жертву «арийскому богу», то есть Сатане, и сделают это по всем правилам. Мне еще подумалось, что если бы не такие особые обстоятельства, то сюда позвали бы и посторонних зрителей. Как оказалось, среди немцев есть немало людей, которые с радостью ходят смотреть на публичные казни и особенно на жертвоприношения, когда на алтарях во имя Сатаны жрецы в черном режут обнаженных женщин и детей.

Вот тут-то я поняла, что это конец. Что сегодня моя жизнь и жизнь моих детей оборвется, и все мы предстанем перед Престолом Господним… Мы ждали команду храмовников СС, которая должна была подъехать как только закончит свои дела в других местах, готовились к смерти, молясь и проклиная Гитлера, а в воздухе витало ощущение перемен… Судя по громким звукам канонады, от которых вздрагивала земля, бой шел где-то неподалеку. Кроме того, в вышине, намного выше легких кучевых облачков, нарезал круги высотный русский разведчик, подобный зоркому пернатому хищнику, – а это означало, что Мюнхен вот-вот станет полем боя. И вот тут мне отчаянно захотелось жить… захотелось, чтобы пришли злые русские, спасли несчастных узников и убили самодовольных палачей из СС! И чтобы я успела своими глазами увидеть их смерть. И самое главное – я знала, что ни одному русскому солдату не придет в голову убивать моих маленьких детей, даже если они решат расстрелять лично меня как королевскую дочь и жену нациста…

Мы ждали, ждали… Притихшие, мы прислушивались к происходящему, не в силах проникнуть взглядом через высокий кирпичный забор с колючей проволокой поверху. И вот по ту сторону ворот раздались гудки автомобильного клаксона. Очевидно, это были как раз были те, кого так ждали – охранники бегом бросились распахивать тяжелые металлические створки. Затем во двор въехала большая легковая машина и два огромных грузовика в черной раскраске с опознавательными знаками принадлежности к ордену храмовников СС. Из легковой машины вылез подтянутый худощавый офицер в черной форме, а из кузовов грузовиков стали спрыгивать и разбегаться в стороны увешанные оружием солдаты. Их было очень много – слишком много для того, чтобы принести в жертву сотню беззащитных и обессиливших от страха женщин и детей-подростков.

А потом произошло необъяснимое. Офицер, вылезший из легковой машины, подошел к начальнику тюрьмы и, не меняя равнодушного выражения лица, застрелил его в упор из пистолета. Это был странный выстрел – как будто открыли бутылку шампанского… Но оберст Крюгер, сложился пополам, упал на землю и умер. И тут по все территории тюрьмы стали раздаваться похожие хлопки. Пулеметчик с вышки упал с таким звуком, будто шмякнулся мешок с навозом, и следом с грохотом и бряцанием свалился его пулемет. Несколько минут назад все эти люди были живы и предвкушали щекочущее нервы зрелище жертвоприношения – и вот теперь они необратимо мертвы… Но я еще не была уверена по поводу нашей собственной судьбы. Люди, перебившие охрану, выглядели как настоящие храмовники, и никто не ждал от них ничего хорошего. По крайней мере, узники, несмотря на происходящий погром, продолжали стоять на том же месте, где и раньше, в полном молчании.

Наконец наше существование заметили.

– Уведите этих людей обратно в камеры! – махнул рукой с зажатым пистолетом главарь храмовников, – пока все не закончилось, им здесь не место.

Повинуясь командам, отданным на нижнегерманском диалекте, мы повернулись и, ничего не понимая, побрели обратно – туда, откуда нас вывели час назад. Следующие несколько часов Отто плакал, я непрерывно молилась, а Лизхен мирно спала у меня на руках. Тем временем канонада приблизилась к тюрьме вплотную; иногда от близких разрывов с потолка даже сыпалась всякая дрянь. Потом грохот боя обошел нас с двух сторон и немного удалился на запад, в направлении центра города. Мы явно оказались на территории, занятой русскими. И именно в этот момент я подумала, что, быть может, тогда весной мне не стоило сломя голову мчаться в Германию, а лучше было бы на время попросить убежище у Святого Престола… Ведь если Папа Пий сумел договориться с большевиками, то, быть может, и за меня бы замолвил словечко.

И вот дверь в камеру снова открылась… Но по ту сторону были уже не люди в черных мундирах храмовников или тюремные надсмотрщики, а солдаты, одетые в незнакомую мне военную форму цвета хаки. Впрочем, среди них попадались другие, в камуфлированных мундирах, похожих на те, что носят в ваффен-СС, но только без рун «зиг», серебряных черепов, кинжалов со свастикой и прочих атрибутов. И именно они на нижнегерманском диалекте объясняли нам, куда идти и что делать.

И вскоре мы снова стояли на том же внешнем дворе, и наши непокрытые головы пекло полуденное солнце… Только обстановка изменилась. Черные грузовики храмовников исчезли, и вместо них можно было видеть запыленные грузовые автомобили, крашенные в тот же выцветший цвет хаки, что и форма русских солдат. Кажется, что эти машины приехали сюда, в Мюнхен, прямо из Москвы, обогнув половину земного шара…

Мы выстраиваемся на своем прежнем месте, но никто не направляет оружие в нашу сторону. Мы ждем – и вот, наконец, в окружении других русских появляется офицер в пятнистой форме, и я с удивлением узнаю в нем человека, командовавшего людьми в мундирах храмовников, которые и принесли нам спасение.

Все с тем же нижнегерманским акцентом он говорит, что все мы свободны и наше заточение закончилось.

Оглядев нас с выражением сурового сочувствия, он добавил:

– Многие ли из вас, наверное, не имеют куда пойти, не знают, что сегодня будут есть и где преклонят голову… В городе еще идут бои, фанатичные нацисты еще цепляются за каждый угол, но наши товарищи скоро их оттуда вышвырнут. Но все равно это работа займет как минимум день-два, а до того отпускать вас туда просто опасно. В своей полосатой тюремной одежде вы будете мишенью для любого врага. А посему здесь неподалеку, в нескольких километрах на запад, у местечка Хартхаузен, на опушке леса уже разбит палаточный лагерь, предназначенный для несчастных бедолаг вроде вас…