Дети взрослым не игрушки

– У меня был ключ. Маме я ничего не сказал. Я позвал двух своих друзей – тех самых Юру и Васю, они ее хорошо знали и охотно согласились. Мы думали, что делаем как лучше. Она в больнице так хотела домой, прямо дождаться не могла, и я, идиот, радостно улыбался и говорил: конечно, конечно, бабушка, тебе так хорошо дома будет! – и все больничные меня хвалили, какой у бабули внимательный внук, и она гордилась, я видел, ей приятно. И мне было приятно тоже. Я очень за ее здоровье беспокоился, но чувствовал себя хорошим. А был – убийцей.

– Вы с Юрой и Васей вынесли на помойку весь мусор из ее квартиры?

– Да. И вообще все откровенно старое и ненужное выбросили, и полы вымыли, и окна, и кухню, и я даже потом выстирал всё в стиралке и на тахте стопочкой сложил. А к ее приезду я все проветрил, и в холодильник поставил кефир, как она любила, хлеб, котлеты, пироженки, и еще цветок в горшке купил и на подоконник поставил, чтобы красиво.

– Что она сказала?

– Ничего фактически. Только что-то вроде: я знаю, ты хорошего хотел. И сразу легла. И отвернулась к стене. Я уже тогда что-то понял, но испугался и убежал. Теперь я думаю: если бы я хотя бы с ней остался, говорил с ней… То есть я, конечно, спросил: бабушка, тебе что-то еще надо? А она только рукой махнула: уходи, мол…

– Когда она умерла?

– В эту же ночь…

– Что сказали родители?

– Они сказали: что ж, она давно болела, сердце изношенное было, видать, срок подошел. Хорошо, что вы, ребятки, заранее все прибрали, теперь можно сразу квартиру сдать, а уж как ты колледж окончишь и армию отслужишь, так тебе сразу и отдельное жилье будет. Очень удачно.

– Смерть – единственная необратимая вещь в нашем мире, – сказала я.

– Если бы я знал… – сказал он.

– Теперь ты знаешь, – возразила я. – Знаешь благодаря ей, твоей бабушке. Уходя, она тебя поняла и простила, ты это понял?

– Да. Она во всех хорошее видела, я у нее учился. Мне сейчас девушки говорят: ты, Гриша, добрый. И я знаю: это из-за нее, бабушки. Но она меня поняла и простила, а я-то ее – не понял!

– Твоя жизнь – впереди, длинная. Много раз еще придется. Увидеть не себя «в творении добра», а того, другого человека. Что ему надо. Как он живет, каким способом приспосабливается к миру, а не твои представления о плохом и хорошем. Таким способом не только отдельных людей – целые народы, культуры уничтожали. Отбирали их среду, насильно делали им «чисто и красиво». Что был для твоей бабушки этот мусор?

– Кусочки мозаики. Мир. Замена того, что я вырос и мы, родные люди, с ней не общались. Она так достраивала себя и этим жила.

– Что ты мог?

– Уделять ей больше внимания – или не трогать, как мать и сказала.

– Вот видишь. Ты уже почти взрослый. Уроки бывают не только интересные, но и страшные.

– Это уж я понял.

– Теперь ради бабушки ты не смеешь его забыть.

– Не смею… – эхом повторил юноша.

На этом мы и расстались. Мне кажется, что, несмотря ни на что, бабушка воспитала Григория хорошим человеком и потому ее последний урок будет им в полной мере усвоен.

Богоискатель

Читала как-то раз публичную лекцию родительской аудитории. И одна из немолодых уже слушательниц задала вопрос, который сформулировала приблизительно так: «Скажите, вот вы работаете с подростками, понятно, что вы их профессионально выслушиваете, пытаетесь их понять, встать на их позицию и все такое. А вам как человеку бывает с ними реально интересно? Я спрашиваю не просто так, у меня самой трое сыновей – 6, 11 и 16 лет. Я прочитала много психологических книг и статей, стараюсь грамотно строить с ними отношения, и они (отношения) у нас хорошие и доверительные: мальчики со мной всем делятся, охотно разговаривают, рассказывают о своих делах, проблемах, наблюдениях, умозаключениях. И вот я себя то и дело ловлю на том, что то, что они говорят, мне совершенно неинтересно – оно все такое примитивное, тривиальное или просто за пределами моих собственных интересов. Если бы это не были мои собственные дети, я ни за что не стала бы поддерживать с ними общение. И вот я думаю: это со мной что-то не так? Или с ними?»

Даму на лекции я, как могла, успокоила, а про себя задумалась: бывает ли мне с приходящими ко мне подростками по-настоящему интересно? Ну вот действительно – чтобы не исследовательский такой интерес и не профессиональный (какой интересный случай! Сейчас мы его…), и не простое любопытство (надо же, как бывает!), а вот именно как человеку с человеком? И вспомнилась одна встреча.

Парень, представившийся Володей, выглядел очень взросло, я бы дала ему лет двадцать. Но он пришел по полису и адресу, относящемуся к нашей поликлинике, – значит, не больше семнадцати. И еще у него были мозолистые руки. Явление, невероятно редко встречающееся у современных городских подростков. «Может быть, стреляет из лука или арбалета?» – подумала я. Но решила пока ничего не спрашивать – сам расскажет. Однако Володя начал с вопроса:

– Как вы думаете, если Бог все-таки есть, он сам знает, что он такое?

Я молча и напряженно думала, наверное, минуты две – это для меня очень долго. В конце концов честно ответила:

– Слушай, я не знаю. Вроде бы по большинству существующих на сегодня религиозных доктрин получается, что должен знать. А вот если из формальной материалистической логики – тогда сомнительно. Мне лично почему-то кажется, что языческие боги – не знают. Они просто живут и куролесят, как умеют. А вот эти монотеистические сложные философские конструкты про Бога… черт их разберет, что там богословы за него и от его имени напридумывали… Познаваем ли Бог сам для себя?.. Ну, ты, Володя, спросил!

– Простите, пожалуйста, за беспокойство, – светски извинился юноша. Мне показалось, что если бы у него в руках была шапка, то он бы ее сейчас комкал, как крестьянские герои Некрасова и Эртеля. – Но очень меня этот вопрос интересует. Давно. Я еще у двух психологов спрашивал, у одного настоящего философа и одного настоящего священника…

«Значит, в Володиной парадигме бывают «ненастоящие философы» и «ненастоящие священники», – мысленно усмехнулась я. – А психологи, с его точки зрения, что, все настоящие?»

– И что же они тебе сказали? – спросила я вслух.

– Школьный психолог сказал, что лучше бы я интересовался своей успеваемостью. А второй – в психологическом центре – все спрашивал, какие у меня отношения с отцом. Священник сказал, что надо молиться, и Бог сам даст мне все ответы. Но я же даже не крещеный… А философ…

– Можно я угадаю, что сказал философ? – воскликнула я, моментально вспомнив наши «снобовские» философские дискуссии.

Володя удивленно кивнул.

– Философ назвал тебе небольшой список авторов и философских книг, которые ты непременно должен прочитать, прежде чем вообще на эту тему думать и рассуждать.

– Точно так! – улыбнулся Володя. – А как вы догадались?

– Встречались мне философы на жизненном пути, – нараспев, все еще вспоминая Некрасова, ответила я.

– Я попробовал, – закручинился между тем Володя. – Но почти ничего не понял.

– Это нормально, – успокоила я его. – Я там тоже далеко не всё понимаю. А всё ли понимают те, которые пишут? Но ты давно об этом думаешь – расскажи мне сейчас, до чего додумался.

– Везде же сказано, что человек – по образу и подобию Бога. Вот я и подумал, давно еще: мы, каждый из нас, как мыслящее, осознающее себя существо, появляемся откуда-то, как бы из ничего, и ничего про себя не знаем. И каждый отдельно и всем человечеством пытаемся узнать – наука, там, наблюдения всякие, опыты, философия, рассуждения. Что такое мыслящий человек? И много всего уже узнали, но еще больше осталось, наверное. Метод черного ящика, вы знаете?

– Знаю, – кивнула я. – Известно, что на входе, и видим, что получается на выходе, а что происходит внутри – неизвестно.

– Да, вот именно так, получается, мы в основном всё и изучали на протяжении человеческой истории. Что-то всегда можно было предсказать, но часто совершенно непонятно, почему оно получается именно так, а не иначе. А вдруг и Бог, если мы его подобие, тоже так?

– В каком смысле? Поясни.

– Ну вот Он однажды проснулся, осознал, что Он есть, что вокруг все вот такое, вот так устроено, вот так выглядит, вот такие у Него возможности все это менять. Но что Я такое? Неизвестно. И спросить не у кого – нет никого, кто знает.

– Тогда кто же Он? Сама Вселенная? Это она однажды проснулась?

– Не знаю, может быть. Но если это так, тогда по крайней мере понятно, что мы сами такое и почему все так. И зачем все это вообще.

– Да? Вот прямо все сразу и понятно?

– Ну конечно! Ему же или ей тогда надо как-то ту же самую задачу решать: я есть, это ясно, но что я вообще такое? А как решать? Вокруг – множество черных ящиков: делаешь так – получается вот это. Ну и вот – мы: одна из исследовательских лабораторий.

– Мы – это Земля? Человечество? – уточнила я.

– Ну да, конечно. Все вместе и каждый по отдельности – мы что-то вроде исследовательских дронов, которые мы запускаем, чтобы они для нас кое-чего делали, или посмотрели, или другую информацию собрали. Вот и Оно нас «запустило». Мы – инструменты.

– А как насчет биологической эволюции, в результате которой мы вроде бы и появились?

– Так у Него же времени много, Оно ж наверняка в других измерениях живет, – непринужденно сказал Володя. – Планковские единицы, знаете? Совсем как бы к нашей повседневной жизни отношения не имеют. Ну и у Него как-то так. Вот столько времени понадобилось, чтобы качественные дроны изготовить и запустить. И ничего страшного. И понятно, что мы накапливаем и передаем информацию и другой опыт, и изнашиваемся, и какие-то поощрения нам за нашу активность проектом предусмотрены…

– А вот чего нам не предусмотрено, так это стабильности и покоя… – подхватила я. – Не фиг и пытаться…

– Да-да, и если мы их вдруг своей свободной волей все-таки достигнем, то Вселенная эту программу, несомненно, просто закроет, – засмеялся Володя.

– Но до этого явно еще далеко, и, что интересно, проблема добра и зла в этой гипотезе снимается совершенно, потому что черный ящик не может быть добрым или злым…

– Он может быть только эффективным или неэффективным в плане решения поставленной задачи.

– И главное здесь, чтобы все как-то крутилось, сталкивалось между собой, и Оно, тогда получается, даже не наблюдает за всем этим, а просто…

– Оно просто аккумулирует это все.

– А вот вопросы этики, морали и всего такого?

– Так это Оно явно тоже исследует. Мы можем судить по тому, что исследуем это сами.

– То есть Ему все это не чуждо?

– Оно не знает. Но надо же всё проверить… Я думаю, что где-то есть лаборатории, которые работают без морали…

– А где-то тогда – без материальной цивилизации, чисто «в духе», ну, или, там, в энергии. Чтобы чистота эксперимента.

– Точно! Об этом я не подумал…

* * *

Под конец я не удержалась:

– Володя, а где ты учишься? В школе? В институте? На кого?

(Почему-то у меня возникла гипотеза о педагогическом институте.)

– Я учусь в училище, на столяра-краснодеревщика. Последний курс. А отец у меня – плотник. (Я мысленно взвыла от восторга, но не стала смущать парня ерническими высказываниями и параллелями.) Я с детства с деревом и уже третий год в отцовской бригаде работаю. (Мозоли!) Мне очень нравится.

– Володя, ты классный! – искренне сказала я юноше на прощание. – И мне кажется, что мы с тобой здо́рово поговорили.

Володя кивнул и смущенно улыбнулся.

* * *

Разумеется, я знаю о гипотезе: «Человечество, люди – это орудие, с помощью которого Вселенная познает саму себя». Но – точка истины для дамы с лекции: мне было с Володей захватывающе интересно, интересна его собственная личность и его собственные, самостоятельно выстроившие эту гипотезу мозги. Интересен разговор с ним, перебрасывание репликами.

Уважаемые читатели, а когда вам бывает интересно (именно интересно!) со своими детьми? И бывает ли вообще?

Изношенное платье

– Самое обидное в том, что мы готовились! – женщина страдальчески сдвинула брови и одновременно подняла взгляд к потолку, как будто кто-то там наверху должен был учесть факт их подготовки и сделать какую-то скидку, но почему-то не учел и не сделал. – Мы все образованные, культурные люди и понимаем: подросток – это очень непросто. Это перестройка, это физическая и эмоциональная нестабильность…

Если я правильно понимала ситуацию, подросток, о котором шла речь, сидел прямо напротив меня, на стуле, подобрав под себя ноги в красных кедах и иногда кидая на меня быстрые взгляды. Это была девочка лет четырнадцати-пятнадцати на вид, с длинной косой челкой, закрывающей пол-лица, и очень коротко подстриженным затылком. Стрижка ей шла, придавала капризно-озорной вид. Я приготовилась выслушать стандартный набор родительско-подростковых «терок»: не слушается, грубит, успеваемость поехала вниз, по ночам либо гуляет, либо сидит в социальных сетях, сделала татуировку, недавно нашли сигареты…

– Мы сейчас живем вчетвером, одни женщины. Отец Норы погиб в автокатастрофе пять лет назад. Мои папа с мамой давно в разводе, но Нора с дедушкой всегда хорошо общается… общалась. Еще есть моя бабушка, Норина прабабушка, ей в этом году девяносто исполняется, но она совершенно не в маразме, сама себя обслуживает и еще нас всех пытается строить, бывший военный врач-невропатолог; она для дочери с рождения и посейчас чуть ли не лучшая подружка, всегда со всеми вопросами – к бабуле в первую очередь.

(Мне показалось, что здесь в материном тоне прозвучала плохо скрытая зависть: из всех женщин семьи дочь в конфидентки выбрала не ее, а авторитарную умную прабабку.)

Я работаю фармацевтом, бабушка тоже в аптеке подрабатывает, все близки к медицине. Нора у нас всегда была спокойная, вежливая, серьезная, всегда сама училась, разбирала все по учебникам, никогда не списывала, занималась современными танцами, училась играть на гитаре, любила читать романы. И подруги у нее были такие же. Никогда никаких проблем – ни в школе, ни дома. И вот мы ждали и были готовы: наступит подростковый возраст, и все может измениться – и учеба, и общение, и интересы. Я много читала про подростков, ваши книги в том числе. Мы были готовы не давить, не скандалить, пытаться услышать, понять, принять, помочь. Но ничего из нами ожидаемого не случилось…

Тут я, признаюсь, ощутила некоторую растерянность. Она что же, пришла мне жаловаться на то, что у ее дочки НЕТ подросткового кризиса?! Мы, дескать, готовились, готовились – и все напрасно!.. Ну нет, такого просто не может быть! Действительно ведь нормальная, образованная семья…

– И что же вас сейчас беспокоит? – осторожно спросила я.

– Она все время плачет, – печально пожевав губу, мать наконец перешла к делу. – И ничего не говорит. Мы не понимаем, в чем дело. Может, вы разберетесь.

– Так. Давно плачет-то? – деловито поинтересовалась я, исподтишка разглядывая Нору. Нора по-прежнему так же исподтишка разглядывала меня.

– Уже полгода.

– Серьезный срок, – признала я. – И накануне, и за это время снаружи ничего не поменялось?

– Ничего, – вздохнула мать. – Ни дома, ни в школе. Оценки такие же. Подружки те же, просто общается с ними меньше. Делает все то же самое. Танцы вот только бросила, но она и до этого собиралась, там уже теперь все младше ее, ей неинтересно стало.

– Неудачный роман? По возрасту – самое время…

– Я ничего такого не замечала, да она и сама отрицает.

– Нора, может быть, у тебя что-нибудь болит?

Девочка отрицательно помотала головой.

– Да мы сто раз уже ее спрашивали! – воскликнула мать. – И даже к врачу ее стаскали, сдали все анализы. Всё в норме.

– У невролога были?

– У нас в доме свой невролог.

– Да, кстати, что говорит доверенное лицо Норы – прабабушка?

– Прабабушка говорит: дурь все это, пройдет, поменьше обращайте внимания. А как не обращать?

– Послушайте, ну опишите мне уже «это» как-нибудь.

Из описания выяснилось, что «не обращать внимания» на симптом Норы действительно затруднительно. Девочка может ни с того ни с сего заплакать, сидя за столом во время семейного ужина. Или смотря с бабушкой фильм-комедию. Или гуляя с матерью в Павловском парке. Или читая книгу. Или помогая прабабушке вылезти из ванной. На людях плачет практически бесшумно – просто текут слезы по щекам. Дома, заплакав, убегает к себе и там может рыдать. Утешать, расспрашивать – бесполезно, только еще хуже становится. Успокаивается сама, где-то через полчаса. Выходит, формально извиняется.

– А в школе как?