Дети взрослым не игрушки

– Я осторожно учительницу расспрашивала – она вроде ничего такого не замечала. Но сказала: кажется, ваша девочка и вправду печальная какая-то последнее время. Но на успеваемости не отражается, а это для них главное.

– А что все-таки Нора отвечает вам на прямой вопрос: что случилось? Почему ты плачешь?

– Отвечает: не знаю. В последнее время: ну сколько можно спрашивать?!

Однако я порасспрашивала еще. Обеих. Единственная зацепка: где-то месяцев десять назад (то есть практически накануне возникновения симптома) у Норы начались менструации. Может быть, все дело просто во временных гормональных «качелях»? И тогда права прабабушка-врач: не приставать, не обращать внимания? Бывают же, в конце концов, просто слезливые люди. Но Нора-то никогда раньше плаксивой не была! (Это я у матери специально уточнила.)

Оставался вариант «Подростковые тайны». Семья о них может даже не догадываться. Тогда слезы – отчаянный призыв о помощи, но «открыть коробочку» у родных не получается.

– Придешь ко мне без мамы? – спросила я. На самом деле мне еще хотелось бы увидеть прабабку, но не тащить же в поликлинику девяностолетнего человека!

Быстрый взгляд, пожатие узких плеч:

– Приду, если надо.

* * *

Нора оказалась на удивление контактной. Мы обсудили подружек, мальчика из 11-го класса (нравится, но не обращает на нее внимания), мальчика из Нориного класса (пишет письма, предлагает встречаться), выбор профессии (хочет стать педиатром). Все это было так нормально, что я все больше склонялась к «чистой физиологии» Нориных рыданий. Ну вот такая реакция организма на подростковую перестройку.

Потом зашел разговор о прабабушке. Она никогда никуда не спешит и все умеет объяснить.

– Повезло тебе.

– Да. Но она уже очень старая и скоро умрет. Я не знаю, как я без нее буду, – сказала Нора и заплакала. Вполне, на мой взгляд, уместно.

– Все умрут. Но, с другой стороны, она же у тебя вон сколько была и сейчас еще есть, – сказала я. – Это удача…

Я явно сказала что-то не то. Потому что тихий вежливый плач вдруг скачком перешел практически в истерику. Ждать полчаса (со слов мамы) мне было неактуально, поэтому я набрала воды в игрушечную мисочку, поднесла поближе и ловким щелчком отправила часть воды Норе прямо в нос. Девочка чихнула, перестала рыдать, вытерла физиономию ладонью и посмотрела на меня с удивлением.

– Полотенце вон там, – указала я. – Я помню свою фразу дословно. Либо «все умрут», либо «это удача». Что сработало?

– Первое, – сказала Нора и опустила голову.

– О! – обрадовалась я. – Экзистенциальный подросток! Тебя, как и Льва Толстого, гнетет то, что все мы смертны. Умрем, и никуда от этого не деться. И то и дело что-нибудь или кто-нибудь тебе об этом напоминает. Так?

– Не так, – Нора покачала головой. – Хуже.

– Куда уж хуже?! – удивилась я. И тут же испугалась (почему-то у меня возникло дикое предположение, что девочка не мыслит своей жизни без прабабушки). – Ты что же, собираешься покончить с собой, не дожидаясь естественной кончины?

– Нет. Я думала, но потом поняла, что это ничего не решит.

– Слава богу, ума хватило, – проворчала я. – Ну расскажи уже. Нитка: прабабушка – ее смерть – всехняя смерть – это понятно. А дальше? Ты-то тут с какого боку?

Нора начала говорить сбивчиво и невнятно, но постепенно нашла ось повествования и успокоилась. Я слушала со все возрастающим изумлением. Конечно, прабабка. Мыслит все еще ясно – и системно. Сила мозгов старого человека: от анализа к синтезу.

Нора-подросток, переход из девочки в девушку, отношения со своим меняющимся телом. Серьезная думающая девушка сразу вычленяет негативную проблематику: все это как-то нелепо, неловко, некрасиво, больно, грязно. Зачем это именно так? Почему? Большинство замыкаются в себе (или – теперь – лезут в интернет), но у нашей героини есть прабабушка. Прабабушка на своем пороге между жизнью и нежизнью уже прошла все кризисы, решила все проблемы и охотно и даже весело делится с правнучкой. Наше тело – это одежда. У тебя вот сейчас нарядов много, а когда я росла – у нас у каждого из шести детей по одному платью было, по одной паре обуви, и это считалось хорошо, богато. Мы платье берегли – сменить-то не на что. Может, потом, когда наука еще вперед пойдет, люди и тела менять научатся, как сейчас одежду меняют, это я не знаю, а пока – так. Когда обновку покупают, сначала к ней привыкнуть надо, обмять под себя, неловко в новом. Потом привыкаешь. С телом так же. Когда малыш только в нем поселился, видела, как он неловко ковыляет, хватает все – это он свое тело обживает, привыкает к нему. И все ловчее и ловчее делается. Потом привык уже – детки такие ладные да ловкие бывают, а тут бац – одежка-то меняется, пора уже в длинных штанах ходить или вообще в корсете: я их еще помню, кстати, сама не ходила, но в усадьбе на чердаке видала, вроде клетки такие. Вот у тебя сейчас так – одежка поменялась, потому что пора тебе уже к размножению готовиться потихоньку. Сейчас тебе опять в новом наряде неловко, конечно, но привыкнешь, обомнешься и еще так франтовато носить будешь, что все самцы заглядятся, не волнуйся. Ну и еще надо понимать, что одежда, которую каждый день носят, каждый день и снашивается. И наше тело так же. Вот твое новенькое еще, молодое, а мое уже совсем сносилось, до дыр – самой непонятно, как я в нем держусь еще. Ты старух мертвых еще не видала, наверное, а я-то по профессии и по жизни – много раз. И каждый раз смотришь и удивляешься: и как это она в этом еще вчера жила? В нем же и жить негде – такое все сношенное. Но снашивается оно не сразу, конечно, а постепенно: тут хрустит, там опустилось, там потрескалось, тут сморщинилось… И в любом это заметить можно, посмотри хоть на бабку твою, хоть на мать, хоть на любого человека. Нормальный процесс. Остановить его нельзя, да и не нужно вовсе, главное – отведенное тебе сполна прожить.

– Бабуль, а когда одежда совсем сносилась, куда ж тот девается, кто ее носил? – спросила внимательно слушающая Нора.

– На помойку, в компост, куда ж еще! – бодро ответила старуха, которая по мировоззрению, видимо, была атеисткой. – Надо же новым людям место освободить, чтоб они тоже свою жизнь жили и своим радостям радовались! Жизнь вперед идет, и это правильно. Мне вот на помойку в самый раз, а тебе жить и жить…

На том разговор, в общем-то, и закончился. А дальше… Дальше серьезный, вдумчивый и экзистенциально озабоченный подросток Нора полгода жила среди гардероба, в котором висели на плечиках или ходили взад-вперед платья разной степени изношенности.

– Пятки на пляже, – сказала девочка. – Мы отдыхать на море ездили. Вот они все лежат, и у всех почти они такие желтые и потрескавшиеся, как будто уже немного неживые. И ногти. Только у маленьких не так. И еще мне кажется, что мама каждый день стареет.

– А бабуля, небось, нет? – усмехнулась я. – Как огурец сморщенный, ага?

– Да пожалуй, она-то уже не меняется… – задумчиво протянула девочка.

И что, спрашивается, я могу с этим сделать? Люди смертны, тела снашиваются, никак в этом с остроумной старухой не поспоришь. А девочка видит воочию, как они изнашиваются прямо у нее на глазах, и плачет, плачет…

Подобное вытесняется подобным? Не помню точно, кто и как именно это сформулировал, но попробовать-то можно?

– Людей всегда занимал вопрос конечности их земного бытия, – сказала я. – И они по этому поводу очень много всего придумали. У твоей бабушки – авторский проект, и это очень-очень круто. Но будет нечестно, если ты его прямо вот так целиком и неизменным себе заберешь. Это как списать на контрольной. Придется тебе своими мозгами поработать.

– Это как? – спросила Нора.

– А вот так! – ответила я.

В последующие несколько встреч мы вспоминали и разбирали самые разные системы. Признаюсь: для подготовки я пользовалась «Энциклопедией мифов». От себя я пропагандировала «поля Верхней Охоты». Норе «поля» не нравились, она почему-то отстаивала хинаяну как путь независимого и мирского совершенствования личности без стремления в нирвану (очень сомневаюсь, что кто-то из нас понимал толком, в чем там суть).

Потом зашла мать и сказала, что уже две недели Нора не плачет. («Ура, вытеснилось!» – подумала я.) Спросила, что мы с ней делаем. Я, подумав, ответила, что занимаемся экзистенциальной философией. Она уважительно покивала и больше ничего спрашивать не стала.

Замок Броуди

– Я не хочу жить! Лучше бы меня не было! – заявила мне девочка-подросток.

Вполне себе обычная на вид девочка: полненькая, круглолицая, русые волосы стянуты сзади резинкой в хвостик. Не красавица, но и далеко не уродка, даже подростковых прыщей нет. Зовут Мира.

– Наверное, у каждого бывает такое настроение, – согласилась я, пытаясь «присоединиться». – Особенно в определенных возрастных периодах.

– Да у меня уже два года бесперечь такое настроение! – Мира пожала плечами. – Знали б вы, как мне надоело!

– Еще бы! («Бесперечь»! Однако! Немного сегодня подростков, уместно употребивших бы в своей речи это слово!) А давай ты мне поподробнее о себе расскажешь. Твоя семья, друзья, учеба, увлечения…

Семья полная: папа, мама, две дочки. Моя посетительница – младшая из двух. Учится в колледже на первом курсе – гостиничный сервис или что-то такое. Пошла туда без всякого желания, просто нужно же было куда-то пойти! В школе в последних двух классах тоже училась без желания и не особо преуспевала. Хотя могла бы пойти в 10-й класс. Однако в семье сказали (вполне разумно, на мой взгляд): если не хочешь учиться – иди специальность получай!

Близких подруг нет, но вполне достаточно хороших приятельниц: если захочется, всегда есть с кем погулять, пойти в кино, пошляться по магазинам. Но хочется в последнее время очень редко. Настоящих романов не было, было несколько попыток завязать отношения, но неудачных – «я поняла, что мне с ним неинтересно, не о чем разговаривать, а без этого – зачем?». (Я немедленно согласилась, что без этого в данном возрасте вроде бы и вправду незачем.)

Отношения с сестрой – хорошие, однако в последнее время не особо близкие. Но это и понятно. Сестра – взрослая, закончила образование, сейчас работает, живет отдельно с молодым человеком и собирается замуж. У нее своя жизнь.

Отношения с родителями – прохладные. Сейчас особых конфликтов нет, были в девятом классе, тогда от Миры требовали: учись! И ругались: почему не учишься?!

Выехали восемь лет назад из какого-то маленького и депрессивного среднерусского городка, почти деревни. Папа между Петербургом и малой родиной создал какой-то свой бизнес, тянет его изо всех сил, мотается туда-сюда. Финансово, как я поняла, достаточно успешен, но нервов все это требует уйму. В семье бывает требователен, но сил и денег на домашних не жалеет. Рукаст, умен, не чурается крепкого словца, при этом очень любит книги, читает классику и детективы. Мама говорит, что устала, скучает по своему городку, тихому и спокойному. Мира городок помнит смутно и по нему не скучает.

Долго занималась легкой атлетикой. Когда-то нравилось. Особых успехов не было, ходила в середнячках. Бросила в восьмом классе. Потом вдруг пошла на какие-то японские единоборства с мечом. Семья неожиданно горячо поддержала экзотическое увлечение дочери (уже понимали, что с девочкой что-то не так? Хотели, чтобы хоть чем-нибудь занималась?): купили всякую дорогую амуницию, сами мечи (их там нужно два), интересовались успехами. Но Мире быстро надоело, бросила. Потом были гитара и еще что-то. Как и отец, любит читать, даже сама пробовала что-то писать.

В общем, все обычно и как будто не за что зацепиться. Я пребывала в некоторой растерянности. Девушка не выглядела очень уж демонстративной (обычная, опять же, для подростка степень) и, кажется, ничего не преувеличивала и ни в чем существенном не врала. И уже два года ей не хочется жить…

Первое, о чем я подумала, – лишенность привычных физических нагрузок при отмене многолетних занятий легкой атлетикой (именно в этот момент Мира набрала вес), – иногда это существенно влияет на психологический статус подростка. Но тогда все должно было нормализоваться после начала весьма интенсивных «японских» тренировок. Не нормализовалось.

Нет настоящих друзей, но был и есть вполне обширный и дружелюбный «приятельский» социум. А большего Мира как будто бы и не запрашивает («Они меня зовут, а мне и не хочется»).

Явная астения: «я прихожу из колледжа и спать ложусь», «я понимаю, что надо учиться, а ничего не делаю». То есть задействована не только психология, но и физиология.

В общем, я постепенно склонялась к тому, что проблема вполне может оказаться медицинской и мне следует направить девочку к неврологу или психоневрологу, который подберет ей медикаментозное лечение. Все-таки навязчивые мысли о «лучше бы меня не было» при всей их вроде бы теоретичности (суицидных попыток не было, никогда никому Мира самоубийством не угрожала) … Но все же, все же!

Уже прикидывая, как я объясню Мире, куда, зачем и почему ей следует обратиться, я вспомнила про ее увлечение чтением и спросила, просто так, на всякий случай:

– Если сравнить с литературными героями, то ты кто?

– Золушка наоборот, – сразу же ответила Мира.

Я сильно удивилась. И моментально почувствовала зацепившийся за что-то существенное крючок. Неужели девочка приемная? Знает – и до сих пор не упомянула об этом?! Не может быть! Или неродная, как у Золушки, – только мать? Золушка наоборот. Неродной – отец?

– Поясни, пожалуйста. Почему Золушка, и что значит наоборот?

– Моя сестра Таня – она от первого брака мамы. Но папа ее воспитывал с пяти лет. И она ему как родная. Мы сюда переехали, когда она в институт учиться пошла. Папа ей всю учебу оплатил. И квартиру сейчас покупает (то есть часть она сама заработала, а остальное он даст). И он ею гордится, потому что она «всегда старалась не посрамить честь семьи». («Господи, лучше бы он поменьше классики читал!» – подумала я.) А я хоть и родная дочь, но неудачная, не учусь в полную силу, ничего нигде не добилась, да еще и разжирела как свинья.

– Что за чушь ты несешь?! У тебя нормальная, очень симпатичная фигурка, как раз такая, как нравится очень многим.

– Это не я несу. Это папа так говорит, прямая цитата.

– Мира, немедленно пришли ко мне этого папу!

– Он не пойдет, он говорит, что все психологи – шарлатаны. Раньше их не было – и ничего, обходились. А если я не просто лентяйка и дармоедка, а психическая, то пусть меня психиатр таблетками лечит.

«А ведь я ее тоже чуть-чуть не послала туда же! – испуганно подумала я. – Подтвердив тем самым высказывания этого провинциального самодура».

– За спрос денег не берут. Скажи, психолог велел прийти родителям. Лучше обоим, но обязательно – только отцу.

* * *

Не пришел, как и ожидала Мира. Сказал: тебе лишь бы оправдания своему безделью находить. Бегают жаловаться только слабаки. Твоя работа – учиться, вот и делай ее на пятерку! (Боже мой, сколько раз я это с детства и посейчас слышала! Неужели никто из говорящих не понимает, что в этих словах нет ну вот ни капельки смысла?!)

– А какая позиция во всем этом у мамы?

– Когда его нет, она признает, что он не всегда прав. Когда он есть, она просто молчит, потому что «устала что-то ему доказывать, он все равно только себя слышит».

Итак.

Мать младшую дочку просто «сдала».

«Удачная» сестра благополучно ушла в свою жизнь.

Близких друзей, которые могли бы утешить и поддержать, у Миры нет, и в таком состоянии их не заводят. Духоподъемная любовь в нынешнем состоянии ей тоже вряд ли светит.

Папа от коммуникации со мной отказался категорически.

Что же у нас есть?

Есть сама Мира. И где-то, несомненно, есть ее ресурсы, ведь, если отвлечься от папиных закидонов, – она совершенно нормальная, полноценная девушка.

С этим и будем работать.

Как я и ожидала, довольно быстро выяснилось, что девочка, по сути, очень похожа на папу (а не на слабую маму и весело-оптимистичную сестру), то есть бревно пилили с двух концов: она сама тоже весьма амбициозна и считает, что, ничего не достигнув, и жить не стоит. Что такое это «достигнуть» в ее случае – не имеет ни малейшего представления.

Идея, что люди могут жить, не стремясь «достигнуть» (я, как рассказчик историй, легко доказала ей это на множестве примеров, начав прямо с себя) и фокусируясь на чем-то другом, оказалась для нее инсайтом.

Через некоторое время выяснилось, что Мира пишет стихи. Подростковые, достаточно банальные по содержанию, но тем не менее очень неплохо сделанные. ЛИТО для нее я нашла очень быстро и не постеснялась использовать папины «примочки», то есть сыграть на чувстве долга: ты знаешь, я с трудом договорилась, там серьезный отбор, но ко мне они прислушиваются, так что ты уж меня не подведи, явись туда именно в тот день и час, когда мы договорились, и принеси именно те стихи, которые мы с тобой отобрали.

Руководительница ЛИТО была мною предупреждена, и все прошло как по маслу. Мира стала ходить в ЛИТО и была там вполне заслуженно успешна. Если где-то что-то прибавится, где-то непременно убавится – убавилось, конечно, апатии и нежелания жить. После некоторой профориентации несколько осознавшая себя Мира покинула гостиничный колледж и перевелась в педагогический – там и учиться показалось интереснее, и успехи стали получше.

Но все это время я думала про папу. Литература так литература, решила я наконец и написала ему записку: «Если Вам небезразлична судьба Вашей дочери, прочтите классический роман «Замок Броуди»».

Вы читали? Даже не знаю, советовать или нет. Один из самых жутких романов, которые я за свою жизнь прочла. И там как раз про это – про отца и оправдывающих (или не оправдывающих) его ожидания детей. И проистекающую из этого судьбу.

Конечно, не удержался. Прочел. Сама Мира не видела, но потрясенная мать сказала ей, что отец – плакал.

Отношения отца с дочерью после этого эпизода изменились кардинально. Сила литературного слова. Что ж, я всегда об этом знала.

Ничто на земле не проходит бесследно

Телефонный звонок по обычному городскому телефону (все давно звонят по мобильнику, только мама – по городскому, из-за нее его и не выключаю).

– Катя, здравствуй, прости, что беспокою, даже не надеялся, что этот старый телефон еще действует, пожалуйста, дай совет, мне очень нужна твоя помощь.

Голос не узнаю. Но очень мало людей в этом мире обращаются ко мне на «ты». Семья, одноклассники, однокурсники, еще пара-тройка друзей из детства. Всё.

– Простите, пожалуйста, а вы кто? И чем я могу вам помочь?

– Я Михаил Ведерников, мы вместе учились в университете. Мила Громова сказала мне, что ты теперь психолог, и посоветовала…

О, Мишка! Сокурсник, энтомолог, «ботаник» в самом чистом виде. Мы не дружили, но, пожалуй, приятельствовали и на первом курсе входили в одну компанию. Я даже обрадовалась, хотя понимала уже, что повод Мишкиного возвращения в мой круг вряд ли окажется радостным.

– Окей, Мишка, будешь говорить по телефону, или встретимся?

Встретились. Обрадовалась еще два раза. Первый раз – что вижу Мишку почти не изменившимся, таким, как помню: рассеянный взгляд из-под очков – привет из юности. Второй раз, с мягкой насмешкой, – у нашего «ботаника» оказались такие обычные проблемы!

Ребенок не хочет учиться! Младший сын, тринадцать лет. Второй брак. Первый Мишкин брак я помню отчетливо: она тоже наша однокурсница, не красавица, но чертовски обаятельна и харизматична, приезжая, Мишка таскался за ней как хвост, влюбился без памяти, красивейший ранний роман, семья была против женитьбы, но Мишка настоял, родился ребенок, а потом все как-то очень быстро кончилось и они разбежались… Теперь припоминаю: мне говорили, что много лет спустя Мишка женился на своей аспирантке. Получается, что это и было тринадцать лет назад. Как же летит время!

– Кать, поверь, у нас в доме уже давно не жизнь, а какой-то непрекращающийся кошмар! Мне просто не хочется идти с работы домой. С головой у Витьки все в порядке, это даже не обсуждается. Но! Раньше он учился в математической школе, легко поступил и мог бы… Но он ни черта не делал, за уроки его приходилось сажать, угрожая ремнем! Ты представляешь, насколько это для нас «органично»! Разумеется, в конце концов нас оттуда попросили: ваш мальчик, безусловно, способный, но мы готовы учить только тех детей, которые сами этого хотят. Мы решили: ладно, может быть, эта программа ему все-таки тяжеловата. Перевели в обычную школу. Так там он совсем расслабился! Уроки не учит, конспекты не ведет, ему никогда ничего не задано, использует малейший повод, чтобы в школу не пойти совсем, врет напропалую…

– А что делает-то? Интересы какие-нибудь есть?

– Ни-че-го! Абсолютно ничего. Музыку бросил еще в прошлом году.

– А все же? Уроки он не учит, ну надо же ему как-то проводить время.