На Забайкальском фронте

«Выходит, твердые руки командира — они, как щит, и от пули, и от снаряда сберегут», — подумал солдат. Да и твердыми-то они, пожалуй, только кажутся. Взять хотя бы сегодняшний случай. Жестковатыми показались ему слова майора насчет хвои, зато как мягко теперь лежать на ней! Холодным показался упрек насчет сырых дров, зато как тепло, светло и уютно стало в палатке!

С учений красноармеец Костюков вернулся очень усталый, но бодрый и довольный. Он выдержал испытание, не заболел, не подвел батарею! Вечером, примостившись у тумбочки, написал домой бодрое письмо, сообщил, что здоровье становится у него все крепче, аппетит, о котором так беспокоилась всегда мамаша, теперь даже выше нормы.

Перед майскими праздниками дивизион подводил итоги зимней учебы. Майор Кулиш подробно говорил, чего достигли орудийные расчеты и чего надо еще достичь, говорил о передовиках учебы и об отстающих. Дойдя до Костюкова, сказал:

— Красноармеец Костюков за эту зиму сделал широкий, твердый шаг вперед и стал крепким середняком. Особенно меня радуют его заметные успехи по физической подготовке. Еще один шаг — и он догонит своего батьку. Вчера я получил от его отца письмо — с праздником поздравляет всех нас. И между прочим сообщает, что теперь он командует орудийным расчетом и стал кавалером ордена Славы. Интересуется успехами сына. Думаю, что сын не подведет отца. За зиму он добре прокалился на сорокаградусных морозах. Теперь наступает лето. Поджарит его знойное солнце, промоют на четыре ряда дожди и выйдет из него настоящий солдат!

Началась пора летней учебы — солдатская страда: пора пыльных походов, жарких учений. Дивизион с утра выходил на учебное поле или спешил в спортгородок, на винт-полигон. После обеда артиллеристы снова выкатывали свои пушки, снова тащили их на огневые позиции, копали окопы, глубокие траншеи, маскировали их дерном.

Упарившись за день у пушки, Владимир Костюков бежал вечером к турнику, брусьям. Почувствовав с некоторых пор в себе силенку, он понял, что стоит на правильном пути, и начал настойчиво тренироваться. Командир, проходя через спортгородок, всякий раз полушутя спрашивал:

— Ну как? Получается?

— Получается! — не то восторженно, не то удивленно отвечал солдат, выполняя на турнике сложные упражнения.

«Получалось» не всегда. Не один еще раз он, пробираясь по пути к мастерству, поскальзывался, срывался и потом снова поднимался и слова карабкался вверх, вперед.

Осенью дивизион выехал на боевые стрельбы. Стояла ненастная погода. Ливневые дожди размыли дороги, превратили низины в вязкие болота. То и дело застревали в грязи орудия, и артиллеристам приходилось вытягивать их из глубоких колдобин, тащить на себе. Особенно тяжело было преодолевать залитую водой пойму небольшой речушки. Колеса орудий тонули в липкой грязи, обессилевшие лошади падали. Командир дивизиона вызвал трактор, но ждать его не было времени: на полигон приказали прибыть не позже двенадцати ноль-ноль.

Досталось в тот день артиллеристам. Костюков до того устал, что не мог пошевелиться. Сел на лафет завязшего орудия и сказал, тяжело дыша:

— Чего зря мучаемся? Мы же не верблюды. Вот придет трактор и вытащит.

Койшегулов покачал головой и сказал с укоризной:

— Да был однажды такой случай на фронте. Одна батарея тягач поджидала, чтобы вытянуть из болота пушки. А когда тягач пришел — уже вытаскивать некого было. Да я же вам рассказывал. Ну и память у вас!

Костюков опустил голову — застыдился оттого, что так скоро забыл про печальный случай, о котором рассказывал сержант во время зимнего выезда.

Выбравшись из вязкой поймы, дивизион направился длинной колонной к полигону. Лошади тянули по скользкой дороге вымазанные в грязи орудия, по обочине шагали артиллеристы из взводов управления. Навстречу дул сильный порывистый ветер, трепал мокрые полы солдатских шинелей, шумел в придорожных кустах. Иногда кто-нибудь отставал, но, почувствовав на себе строгий взгляд командира, ускорял шаг, догонял товарищей.

Объезжая на коне растянувшуюся колонну, майор Кулиш вдруг увидел странную картину. Рослый краснощекий солдат Прокопьев шел почему-то без карабина и вещевого мешка, а шагавший с ним рядом Костюков нес два карабина. «Взаимная выручка. Заботу проявляет», — догадался майор и едва заметно улыбнулся. Давно ли самого Костюкова тянули на буксире… И вот он уже сам выручает товарища.

Майор всячески воспитывал и поощрял у подчиненных чувство взаимной выручки, но при этом всегда предостерегал от крайностей, чтобы выручка не переходила в излишнюю опеку, которая губит солдата, подрывает в нем веру в собственные силы. Нужна ли сейчас выручка красноармейцу Прокопьеву?

Прокопьев в дивизион пришел недавно. До этого служил ездовым в хозяйственном взводе, частенько отрывался от подразделения, и это чувствовалось теперь на каждом шагу, в каждом его поступке. Подозвав к себе и «шефа» и «подшефного», Кулиш спросил:

— Зачем это понадобилось?

— Он устал. По фронтовому закону… — начал объяснять Костюков.

— В этом нет никакой нужды. Зачем вы унижаете товарища? Он сам способен гору свернуть.

Костюков передал Прокопьеву его ношу, и они направились к колонне. Глядя им вслед, майор ободряюще крикнул:

— Шире шаг!

К полудню дивизион прибыл на полигон. Заработали саперные лопаты. Надо было скорее оборудовать огневые позиции, вырыть окопы для укрытия. Костюков настойчиво долбил каменистый грунт, выбрасывая на поверхность комья земли и тяжелые серые камни. Лицо у него покрылось потом. Ему хотелось быстрее всех вырыть окоп, по чем глубже он копал, тем больше уставал. Грунт становился все тверже и тверже. А тут еще надоедливый ветер слепил глаза, бросал в лицо землю.

Когда огневые позиции были полностью оборудованы, сделали перекур. Во время разговора наводчик Дутов мечтательно сказал:

— Отдохнуть бы теперь, ребята, минут сто двадцать, а то и все триста шестьдесят. Ведь стрельба требует твердой руки, верного глаза. А мы все трясемся с устатку, как в лихоманке. Откуда взять точность?

— Хорошее пожелание! — поддержал его появившийся у орудия майор Кулиш. — Но вот в чем загвоздка: на войне стреляют не всегда, когда захочется, а тогда, когда надо. Ясно? — иронически спросил он и, согнав с лица приметную улыбку, громко скомандовал: — По местам! Приготовиться к стрельбам!

Дивизион майора Кулиша получил на стрельбах отличную оценку.

К Октябрьским праздникам красноармеец Владимир Костюков уже стал круглым отличником боевой и политической подготовки. Его сфотографировали у развернутого Знамени полка. Вручив на память солдату карточку, командир сказал:

— Пошлите ее отцу. Пусть порадуется гвардеец!

Он пожал воину сильную жилистую руку, с гордостью оглядел его. Это был уже не тот сутулый бледнолицый юноша, что докладывал ему когда-то о прибытии в дивизион. Перед майором стоял стройный, подтянутый солдат с широкой грудью и округленными плечами, в которых чувствовались сила и ловкость. От его смуглого, обветренного лица веяло здоровьем, энергией. Именно таким хотел видеть майор наследника боевой славы, ведя его твердой рукой через все заторы нелегкой солдатской жизни.

ИМЕННОЙ АВТОМАТ

Эту белокурую ясноглазую девушку в авиационном полку называли Уралочкой, потому что приехала она сюда из уральского городка. Она была самой веселой летчицей во всей эскадрилье. Даже в очень трудные минуты не падала духом, ободряла подруг:

— Не горюйте, девчонки. Придет и на нашу улицу праздник. Закончится война, снимем мы кирзовые сапоги и наденем самые модные туфли, сбросим куртки и комбинезоны и нарядимся в длинные-предлинные платья. Ох и потанцуем в честь нашей победы! Небу будет жарко!

Хорошо воевала Уралочка, заслужила несколько государственных наград. А потом случилась беда. Эскадрилья бомбила железнодорожный узел и попала под огонь фашистских зениток. Загорелся бензиновый бак, зачадил комбинезон. Раздуваемое ветром пламя обжигало руки, лицо. Самолет с трудом дотянул до леса. Обожженная, израненная летчица, к великому счастью, попала в партизанский лагерь. Оттуда ее переправили на Большую землю.

В военном госпитале объявили суровый приговор: небо для нее закрыто навсегда. Вместо штурвала — костыли. Холодной зимой приехала она в свой городок, в родительский дом. «Что теперь делать? Как мстить за исковерканную жизнь, за погубленную молодость?» — раздумывала она длинными зимними ночами, обливая слезами подушку.

И она нашла способ мстить врагам: пошла на военный завод делать оружие для фронта. Когда позволяло время, писала короткие записки и вкладывала их в магазины автоматов. В этих записках она призывала бойцов беспощадно громить захватчиков, очищать нашу землю от фашистской чумы.

Один из таких автоматов с запиской-наказом попал в забайкальский приграничный полк, в роту связи. Записку обнаружил при осмотре нового, только что поступившего оружия старшина роты Федосий Бандура и отнес вместе с автоматом в ротную канцелярию, где в это время находились командир роты капитан Дроботов и замполит лейтенант Ивушкин. Прочитав записку, они решили ознакомить с нею всю роту и послать ответное письмо на военный завод. Потом стали обсуждать, кому же вручить это, можно сказать, именное почетное оружие.

— Я предлагаю вручить автомат лучшему отличнику роты ефрейтору Гудову, — сказал старшина. — Достоин по всем статьям.

Лейтенант Ивушкин долго молчал, о чем-то раздумывая, потом сказал:

— В этой записке большой агитационный заряд, и мы должны использовать его в полную силу. Предлагаю вручить автомат нашему ротному запевале Олесю Габаю.

— Беззаботному, расхлябанному Габаю почетное оружие? — удивился старшина. — Да вы что — смеетесь?

— А почему бы и нет? — ответил вопросом на вопрос замполит. — Парень он неплохой. А поет как! Заслушаешься! Так может петь только человек с хорошей душой. Правда, серьезности ему действительно не хватает. Но отличником он вполне может быть. Приказом этого, конечно, не сделаешь. Тут надо другое… Надо затронуть его сердце, разбудить душу. Я думаю, что записка от бывшей летчицы заставит его призадуматься над своим поведением.

Капитан Дроботов поглядел на замполита, потом перевел взгляд на старшину и, качнув головой, сказал:

— А ведь лейтенант дело говорит. Гудов у нас и так отличник. Надо нам других подтягивать.

— Возможно, я ошибаюсь, — с обидой в голосе пробурчал старшина, — чего-то недопонимаю. Наверно, устарел. Собирался после войны на сверхсрочную остаться. Но, пожалуй, не стоит. Поеду в свою Линовку сады разводить. — Он тяжело вздохнул и вышел из землянки.

Под вечер выстроили роту. Лейтенант Ивушкин вышел из каптерки и стал перед строем. В руках у него был новенький вороненый автомат с круглым магазином — пистолет-пулемет конструктора Шпагина. Лейтенант окинул строй взглядом, негромко заговорил глуховатым голосом:

— Товарищи! В наш полк поступила большая партия вот таких автоматов. Это великолепное боевое оружие. Как видите, оружейники все силы отдают для победы. Несколько автоматов получила и наша рота. В одном из них мы обнаружили записку. — Замполит показал всем небольшой тетрадочный листок. — Вот что в ней написано: «Дорогой мой неведомый друг! Своими искалеченными в бою, обожженными в огне руками я сделала тебе этот автомат. Бей беспощадно гитлеровских захватчиков. Мсти за муки и страдания нашего народа. Мсти за мои раны, за мои слезы, за мою кровь. Мсти за почерневшие от ненависти сердца. Мсти за все, за все! Желаю тебе большого солдатского счастья и больших удач в бою! Бывшая военная летчица Тося Филимонова. Почтовый ящик 74386». — Замполит сделал небольшую паузу и уже громче, с накалом продолжал: — Израненная, искалеченная девушка пришла на завод, чтобы делать для нас автоматы. Нелегко стоять смену у станка, но она трудится. Так можем ли мы учиться вполсилы, если наши отцы, матери, сестры отдают для победы все, на что только способны! Имеем ли мы право учиться вполсилы, если Родина дает нам все, чтобы победить врага! — Лейтенант прошел вдоль строя и, остановившись на левом фланге, продолжал: — Каждый боец нашей роты может и обязан стать отличником боевой и политической подготовки. Может и должен стать отличником и красноармеец Габай.

Сказав это, Ивушкин приказал солдату выйти из строя. Габай широко шагнул вперед, громко топнул каблуком, небрежно повернулся и, высоко подняв голову, чуть заметно улыбнулся, как бы говоря стоявшим перед ним товарищам: «Это дело для нас знакомое. Можете прорабатывать…» Да, он был вполне уверен, что его сейчас начнут упрекать за то, что опоздал в строй или за посредственную оценку по физкультуре. А может быть, за грязный подворотничок или оторванную пуговицу. К этим упрекам и нотациям он уже настолько привык, что у него против них, как выразился однажды старшина, «выработался иммунитет». Весь его вид как бы говорил: «Давайте, давайте, воспитывайте, если времени не жалко!»

Но замполит вдруг сказал:

— Этот автомат мы решили вручить нашему замечательному ротному запевале и будущему отличнику Олесю Габаю. Думаю, что он оправдает наше доверие. Ведь запевала должен быть запевалой в любом хорошем деле.

Замполит подошел к Габаю и вручил ему автомат. Растерявшийся солдат с недоумением взял оружие, вопросительно поглядел на лейтенанта. Он подумал, что произошла какая-то ошибка или розыгрыш. Лицо у запевалы густо покраснело, на лбу выступил пот. Он попробовал было улыбнуться, но губы не слушались. В землянке, где была построена рота, стало душно, чаще затикали ходики, громко выстукивая над самым ухом.

Когда прозвучала команда «Разойдись!», Габай еще несколько секунд стоял на своем месте, потом медленно, в раздумье, пошел в угол казармы. Ему не хотелось ни с кем говорить, а тем более шутить, как делал это всегда. В нем росло какое-то неприятное чувство: будто он кого-то обманул.

Обмана и фальши Габай не выносил. Если опаздывал в строй — никогда не сгибался, чтобы встать незамеченным, шел во весь рост. Если нарушал дисциплину — не прятался за спины товарищей, признавался в открытую. А тут получалось так, будто он выдал себя за кого-то другого, скрыв свои недостатки.

В конце недели Габай по совету Ивушкина написал бывшей летчице письмо, в котором поблагодарил ее за прекрасный подарок и заверил, что будет беречь его как зеницу ока. Больше писать ему было нечего: фашистов бить не имеет возможности, а отличных успехов в учебе не достиг — хвалиться нечем. Отдав почтальону солдатский треугольничек, ротный запевала загрустил еще больше: все думал, как выйти из создавшегося положения, жалел замполита. Сколько в роте замечательных ребят, а замполит по молодости лет допустил такую оплошность — оказал честь не тому, кому следует.

Олесь невольно замечал, что солдаты стали относиться к нему суховато, сдержанно, давая понять, что начальство чтит его не по заслугам. Однажды, входя в казарму, он услышал знакомый голос ефрейтора Гудова:

— Ребята, давайте споем. Вон за песню какие подарки раздают!

Чтобы избежать подобных колкостей, Олесь стал внимательнее следить за внешностью, проворнее действовать на занятиях. Как же отставать от товарищей с именным автоматом в руках!

Примерно через месяц Габай получил от бывшей летчицы Тоси Филимоновой ответное письмо. Она рассказывала об успехах своей бригады, о счастье, которое приносит ей труд.

«…Когда фашисты подбили мой самолет, то, наверно, поминали меня, проклятые, за упокой. А я живу, да еще как! Работа кипит, и не надо мне ни отдыха, ни покоя. Идут мои новенькие автоматики на фронт и мстят врагу свинцовыми пулями. Родные мои! Как я хочу, чтобы каждая моя машина несла смерть врагу. Дорогие мои, берегите, изучайте наши машины, сумейте вовремя исправить. Любите их так, как любила я когда-то свой самолет. Я получаю сотни писем от бойцов. Они пишут мне о своих боевых делах, о своих думках. Пишите и вы мне, как овладеете оружием. Если вы еще в запасной части, пишите о своих успехах в боевой и политической подготовке, если уже воюете — докладывайте, как бьете проклятых из наших автоматов».

Прочитав письмо, Олесь решил начистоту поговорить с замполитом роты. После ужина он увидел его около штабной землянки и сказал сдавленным от волнения голосом:

— Товарищ лейтенант, пора исправлять ошибку. Я больше не могу так.

— Какую ошибку? — не понял Ивушкин.

— Ну насчет автомата. Вы же мне его по ошибке дали. Чего зря волынку тянуть? Сегодня получил от нее письмо. Просит написать про успехи. А что я ей напишу?

— Письмо получили? — обрадовался Ивушкин. — Это очень хорошо. Пойдемте в мою землянку. Все ушли в кино. Вот мы с вами и почитаем, что она пишет. Да еще песню с вами споем.

— Мне теперь не до песен.

— Что вы так приуныли? — Лейтенант поднял к небу глаза, как-то приятно прищурился и с удивительным наслаждением воскликнул: — А погодка-то, погодка какая! Чуете ли вы весну, красноармеец Габай? Неужели не чувствуете?

Над военным городком спускались сумерки. Чуть-чуть подмораживало. С крыши штабного автобуса падали редкие капли, точно старались разбудить дремавшую землю.

Минут пять спустя они уже были в землянке лейтенанта. Олесь с интересом рассматривал стоявшие на этажерке книги, висевшие на стене карты. Узнал, что замполит, оказывается, сегодня тоже получил письмо от заводских девчат — подруг летчицы.

Лейтенант снял китель, сел на табуретку. На нем была майка, такая же голубая, как его глаза. На лоб спадали светлые волосы, расчесанные на косой пробор. Быстро прочитав письмо, Ивушкин весело воскликнул:

— Великолепное письмо! Молодец летчица!

— Письмо-то хорошее, да что на него мне отвечать? — сказал, запинаясь, Олесь. — Про боевую и политическую подготовку спрашивает. Одним словом, подвел я вас. Надо завтра же передавать автомат Гудову.

— Да, Гудову есть что рассказать и про боевую и про политическую. Круглый отличник! Не то что некоторые… Но как же нам поправить дело? Отобрать у вас автомат и передать Гудову? Но что же мы летчице скажем? Напишем, что вначале ее автомат попал в руки одному разгильдяю, а потом мы его передали достойному воину? Это же не годится. Что же на заводе подумают про наш полк? Нет, тут надо придумать что-то другое. У вас теперь один выход — догонять Гудова.

— Легко сказать…

— Что? Не осилите? Мне кажется, что у вас вся беда в том, что вы никак не можете осознать, где вы служите. Вы же связист, а связь — всему голова. Без связи невозможно выиграть ни одного боя. Если полк — это богатырь, то связь — его нервы. Вам приходилось видеть человека, у которого не действует рука? Рука как рука: мускулы, пальцы, — все на своем месте, а не действует, висит вот так плетью. В чем причина? Нерв испорчен, связи нет. Любой богатырь без связи немощь, инвалид.

Лейтенант помолчал, посмотрел на потемневшее окно и как бы про себя сказал:

— Вы слышали о подвиге сталинградского связиста Дубова? В бою он получил задание восстановить порванную связь. Тяжело раненный осколком снаряда, он истекал кровью. Но, умирая, сжал зубами концы провода и восстановил связь. Помог выиграть бой.

Ивушкин помолчал, прошелся по землянке и, остановившись напротив Габая, сказал:

— Вы говорите, я ошибся в вас, дал промашку. А может быть, вы ошибаетесь в себе, не верите в свои силы. Вы думаете, все герои и отличники учебы — люди из особого теста, недосягаемые для простых смертных? Ничего подобного. Они такие же, как все. Только у них упорства да старания побольше.

Они проговорили до вечерней поверки. Прощаясь с Габаем, лейтенант сказал:

— Скоро у нас будут ответственные учения. Порадуйте летчицу и докажите, что я не ошибся в вас. Тогда отпадет надобность отбирать у вас автомат и передавать его Гудову.

Быстро бежало время. Подошла пора учений. Всю неделю стояла хорошая погода. А потом вдруг подул ветер, погнал по полю серые клубки перекати-поля. Частые стремительные струйки дождя с шипением пронеслись по взъерошенной придорожной траве и пошли, пошли игристыми волнами в мутную даль, к Оленьему Рогу.

Капитан Дроботов быстро вошел в палатку и, сдвинув на затылок капюшон, с которого ручьями стекала вода, проговорил:

— Нужна еще одна линия связи к Оленьему Рогу. Красноармеец Габай, назначаю вас начальником направления.

Наступила тишина. Капитан оглядел вставшего перед ним сероглазого веснушчатого солдата, перевел взгляд на лейтенанта Ивушкина, точно спрашивая его, не рано ли он дает связисту столь ответственное задание.

— О выполнении доложить мне в пятнадцать ноль-ноль, — уже на ходу сказал капитан старшине и пошел вместе с лейтенантом к сопке, где его ждал мотоцикл.

Старшина Бандура ушам своим не поверил, когда услышал, что такое важное задание ротный доверяет Габаю — тому самому солдату, из которого, по его мнению, сделать настоящего связиста так же трудно, как из него, старшины Бандуры, оперного певца.

Но приказ есть приказ. Бандура дал Габаю в напарники расторопного крепыша Макеева и, отправив связистов в путь, призадумался. В туго натянутый брезент палатки настойчиво хлестал дождь, где-то рядом журчал полноводный ручей.

Старшина Бандура невзлюбил Габая с первых дней службы, невзлюбил за легкое отношение к учебе. Военная служба — дело серьезное, а у Габая то песенка, то шуточка. Спросил его старшина как-то про устав, а он ему в ответ: «Я академии не проходил… — И, чтобы посмешить товарищей, добавил, коснувшись ладонью лба: — Каптерка у меня маловата для этого дела…»

Правда, в последнее время Габай стал как будто посерьезнее, но ему еще, по мнению старшины, далеко до того, чтоб выполнять такие важные задания на ответственных учениях. Ведь заканчивалось лагерное лето, по всему соединению уже пронеслась весть о хорошей стрельбе артиллеристов, о славных делах стрелков, саперов. А связисты что ж — не достойны похвалы? Большие надежды старшина возлагал на учения. И вот опять подвернулся этот беззаботный солдат.

«Завалит Габай, — подумал старшина. — Как пить дать, завалит. И тогда роте не получить отличную оценку».

Старшина хорошо понимал, на какое важное задание послали Олеся Габая.

Может быть, командиру надо сейчас же отдать приказ открыть по «противнику» огонь, а связи нет. А этот вертопрах Габай сидит, поди, где-нибудь под кустом и орет во все горло «Распрягайте, хлопцы, копий да лягайте опочивать». Пропоет, бездельник, отличную оценку, подведет под монастырь всю роту.