На Забайкальском фронте

Пока старшина переживал да сокрушался, до предела уставшие и до последней нитки промокшие связисты спешили к Оленьему Рогу.

Раскисшая земля уже не впитывала воду, она стояла лужами в низинах, сбегала ручьями с пригорков. Солдаты то и дело проваливались в колдобины, натыкались на камни и тарбаганьи поры, падали, но тут же поднимались и бежали снова.

Габай с тяжелой катушкой за спиной бежал впереди и, поминутно смахивая с лица дождевую воду, старался разгадать, почему же все-таки именно ему, а не кому-нибудь другому дали такое ответственное задание? Взвесив все, он пришел к выводу; сделали это, чтобы изучить его окончательно, показать замполиту, какую глупость он допустил, вручив Габаю именной автомат. Вот не выполнит Олесь в срок ответственное задание, и тогда скажет командир роты замполиту: «О людях, дружище, надо судить не по песням, а по делам».

Преодолев глинистый взлобок, добрались до косматой сопки Олений Рог. Наконец-то все трудности позади. Но где же командный пункт?

Несколько минут связисты ходили у подножия сопки, тщетно пытаясь отыскать палатку, автомашину или оружие, но на вымытой дождем траве не было никаких следов. Габай надел последнюю восьмерку на сломанную ветвь орешника, сиял с уставшего плеча аппарат и, подключив к нему конец кабеля, проверил линию: она работала. Из штаба сообщили, что дивизион обогнул Олений Рог с востока и вышел на южный склон сопки.

Новость ошеломила связистов. «Что же делать? — тревожно подумал Габай. — До дивизиона — не менее двух километров, а запасного кабеля у них одна шпуля — восемьсот метров». Солдат с неприязнью посмотрел на косматую сопку, которая отрезала им путь к цели. Бежать назад за кабелем? Но для этого потребуется не менее получаса. Тогда они не уложатся в срок. Правда, причина уважительная. При чем же связист, если у него кончается кабель? Но ведь дивизион без связи теряет всякую силу. Ему нельзя передать приказ, он как бы парализован. Олесь вспомнил слова лейтенанта Ивушкина: «Рука как рука — мускулы, пальцы; все на месте, а без нервов не действует, висит плетью…»

Шли драгоценные секунды. «А что, если рвануть напрямик?» — мелькнула в голове мысль. Ее, кажется, угадал напарник, и солдаты, не сговариваясь, бросились на крутой склон сопки Косматой.

В первую же минуту они почувствовали, как трудно штурмовать ставшее на их пути препятствие. Склон был густо покрыт мелколесьем, а выше — вязкая глина. Дождь превратил ее в серую массу, которая разъезжалась от малейшего прикосновения.

Чтобы преодолеть скользкую крутизну, Макееву пришлось лечь на ветви, упереться в серый валун, а Габай, добравшись до его головы, встал ему на плечи и, хватаясь за кусты, полез выше.

У старой сосны он упал. Потом упал еще раз и скатился в кусты орешника. «Может быть, все-таки сбегать за кабелем?» — мелькнула мысль, но ее тут же заглушили слова командира: «К пятнадцати ноль-ноль».

Олесь поднялся и, схватив обеими руками лозину, которую пригнул ему сверху Макеев, стал карабкаться выше. В лицо ему хлестали мокрые ветки. Сучки задевали за гимнастерку, путались под ногами, шиповник больно колол руки. Но солдат уже не оглядывался назад… Он молча спорил сам с собой: «А разве легче было тому сталинградскому связисту, который сжимал зубами концы провода? А разве легче было израненной, обожженной летчице, которая делала мне автомат».

Минут через двадцать они перевалили через Олений Рог и сбежали по южному склону вниз.

У подножия сопки стоял у мотоцикла лейтенант Ивушкин и, поглядывая на часы, поджидал связистов. Запыхавшийся Габай подбежал к лейтенанту, объяснил, что кончилась катушка, и, оставив станок и телефонный аппарат, побежал к артиллеристам одолжить провод. Ивушкин включил аппарат в линию, повернул ручку и вдруг услышал голос старшины Бандуры.

— Я спрашиваю, положено или не положено выполнять к сроку приказания? — гремел старшина, не зная еще, с кем говорит. — Ну что я доложу командиру?

— Доложите капитану Дроботову, что связь обеспечена, — сказал лейтенант. — Приказ выполнили точно в срок.

— Это кто? Это вы, товарищ лейтенант? — растерянно спросил Бандура.

— И еще передайте на все точки, что красноармеец Олесь Габай, попав в трудное положение, не растерялся, преодолел сопку Косматую и в считанные минуты оказался на южном склоне.

— Что вы говорите? — обрадованно воскликнул старшина. — А я из-за него хотел уволиться после войны.

— И ехать в Липовку садовничать?.. — продолжил Ивушкин.

— Совершенно точно…

— Не советую спешить, — проговорил Ивушкин. — А вдруг не возьмут в садовники? Ведь садовник — человек особенный. Иной, к примеру, увидит куст — и ну корчевать его «в общем и целом». А хороший садовник как сделает? Он ненужный бурьян расчистит, найдет хороший росток…

— Чую, чую, в чей огород камешки кидаете, — догадался Бандура. — Урок усвоен, спасибо…

Подбежал с проводом Олесь, в один миг срастил кабель и, подхватив аппарат, пустился что было сил к штабной палатке. Макеев следом маскировал линию.

Дождь перестал так же внезапно, как и начался. Посветлело небо. По всему склону сопки Косматой ярко зазеленели травы, на листьях кустов янтарем засветились дождевые капли. Олесь вышел из штабной палатки артиллерийского дивизиона и направился к лейтенанту Ивушкину. От усталости его покачивало. Промокшая до нитки гимнастерка сдавливала плечи, в сапогах хлюпала вода. Но его бодрила удача: связь дана точно в срок. Из штаба уже доносились позывные, отрывистые команды, приказания. «Рука набирает силу», — подумал он и удовлетворенно улыбнулся.

— Ну а теперь сушить ноги, — сказал Ивушкин и поглядел на небо, где заливался жаворонок. — Тоже сушит перышки…

Замполит был доволен, что помог солдату почувствовать свое назначение. Лейтенант допускал, что, может быть, и еще придется немало положить труда, употребить и строгий приказ, и горячий призыв, и теплое слово. Но он твердо верил в успех. Будет в войсках Забайкальского фронта еще один отличник. Обязательно будет! Найденный росток уже потянулся вверх, как тянется вверх буйная зелень, омытая дождем, пригретая теплым солнцем.

БРАТЬЯ МИХЕЕВЫ

Танкисты Михеевы появились в рядах Красной Армии в тридцатых годах, когда японцы, захватив Маньчжурию, стали беспокоить наши восточные границы. Почуяв недоброе, ульяновский колхозник Дмитрий Федорович Михеев написал на Восток Василию Константиновичу Блюхеру письмо, в котором наказывал зорко оберегать восточные рубежи Родины и одновременно просил командующего ОКДВА взять под свое начало трех его старших сыновей, определить их на службу в один танк. И чтоб стоял этот танк на государственной границе — на самом опасном месте.

Желание отца было удовлетворено. Так появился михеевский танковый экипаж. Командиром стал старший брат Павел. За рычаги сел бывший колхозный тракторист Федор. Третий брат, Иван, стал мотористом. Сам Дмитрий Иванович тоже переселился за Байкал. «Чтоб способнее было наставлять сыновей».

А линию братья Михеевы взяли правильную. Отслужив срочную службу, пошли в военное танковое училище. Позже туда же поступили еще два подросших брата — Виктор и Владимир. Перед войной была создана михеевская танковая рота. Командиром ее стал Виктор Михеев. Павла назначили заместителем. Федор, Владимир и Иван командовали взводами.

Отважно сражалась михеевская рота на фронтах Великой Отечественной войны. Дралась в Белоруссии и на Украине. Разила захватчиков сокрушительным огнем в донских степях и на днепровских переправах, давила их гусеницами в степных оврагах и на железнодорожных разъездах. Тяжелыми были те кровавые оборонительные бои. Танкисты бросались на вражеские стальные клинья, но, не выдержав натиска превосходящих сил, откатывались назад.

Осенью незабываемого сорок первого года в роту пришло печальное письмо — отец сообщал о геройской гибели сына Александра — комиссара части, — проклинал гитлеровских разбойников, звал сыновей к мести.

В ту памятную ночь танковый полк вместе с пехотой занял оборону в перелеске под украинским хутором Яров. Для того чтобы гитлеровцы не обошли опорный пункт с юга, командир полка послал михеевскую роту в засаду на южную окраину перелеска, где проходила проселочная дорога. Несколько часов рота, замаскировавшись, простояла в засаде. А на рассвете на дороге появилась колонна фашистских танков. Она спешила, шла на предельной скорости. Для безопасности гитлеровцы сделали по перелеску несколько безответных выстрелов и, не останавливаясь, пошли дальше. Когда колонна вышла напротив перелеска, командир роты лейтенант Виктор Михеев крикнул:

— За брата, огонь!

Грянул мощный залп. Все танковые пушки ударили по вражеской колонне. Верно посланные снаряды рвали гусеницы, корежили уязвимую бортовую сталь. Запылали баки с горючим, черно-синим дымом охватило колонну. Гитлеровцы выскакивали из машин, падали в придорожную траву, чтобы укрыться от смерти. Когда несколько уцелевших задних машин повернули вспять, командир роты скомандовал:

— В атаку!

Точно подхваченные ураганом, танки ринулись вперед. Они давили гусеницами укрывшихся в траве гитлеровцев, крушили метким огнем отходящие вражеские машины. Не многим фашистам удалось уцелеть в этой яростной схватке.

Дивизионная газета писала тогда о братьях Михеевых: «Лица их покрылись неистребимым загаром, руки огрубели, почернели в трудные и тяжелые месяцы испытаний на Украине. Братья Михеевы закалились в огне этих испытаний. Они были железными людьми, а стали стальными».

В тревожные дни, когда михеевская рота сражалась под Сталинградом, на Востоке постигали нелегкую военную науку еще три танкиста Михеевых. Учились упорно, настойчиво, чтобы скорее прийти на помощь своим братьям на Западе.

С командиром танкового батальона подполковником Михеевым мы встретились перед большими тактическими учениями. Это был широкоплечий коренастый офицер с широкими угловатыми челюстями и узкими зоркими глазами. Говорил он спокойно, неторопливо, и было даже странно: предстоял ответственный момент в жизни батальона — нелегкие учения, а он вроде бы и не чувствовал этого — не суетился, не повышал голоса, не гонял посыльных, как будто шел обычный учебный день. На вопрос, все ли готово к выезду в район сосредоточения, он как-то неопределенно пожал плечами, скупо улыбнулся и сказал:

— Если все нормально, танк должен ходить сам, без буксира и толкачей. Значит, сам должен двигаться и батальон, без понуканий и подстегивания.

О боевой подготовке батальона, о методике обучения и воспитания говорил обстоятельно, со знанием дела:

— Сколотить батальон в единый боевой организм — дело трудное. Ведь сколько людей, столько характеров, наклонностей и привычек! Надо, чтобы люди притерлись друг к другу, спаялись накрепко, слились в одно целое. Растопыренными пальцами врага не собьешь. Туго сжатый кулак нужен. Чтобы один за всех и все за одного. Чтобы каждый чувствовал себя частью целого и болел за успехи товарища не меньше, чем за свои.

В каждом слове комбата сквозило: батальон живет по законам войскового товарищества. В прошлом некоторые экипажи из-за слабой натренированности не смогли получить высокую оценку по стрельбе. Это встревожило весь батальон. Командир роты капитан Александриков, как и другие офицеры, начал отыскивать причины неудачи и пришел к выводу, что необходимо изменить метод проведения танкострелковых тренировок. «Надо сделать так, чтобы взвод всегда располагался компактно», — подчеркнул он и начал проводить танкострелковые тренировки по-новому.

Экипажи стали отрабатывать упражнения повзводно, меняясь учебными местами внутри взвода. Закапчивает взвод заниматься на одних учебных местах — переходит на другие, никогда не рассыпаясь, всегда сохраняя свою организационную силу. Это была полезная методическая находка. Но дело не столько в ней, сколько в том, что офицер сразу же позаботился, чтобы его методом воспользовались все командиры рот и взводов. Теперь танкострелковые тренировки по такому методу проводят во всем батальоне.

Так поступают и другие танкисты. Научился, к примеру, старший лейтенант Клюев отлично готовить вкладные стволики — и уже спешит помочь товарищам. Сделал старший лейтенант Казначеев любопытное приспособление для определения ночью продолжительности коротких остановок танка — и новинка пошла по всем подразделениям. В батальоне стало правилом: если человек потерпел неудачу — непременно помочь ему. Но коли проштрафился — не жди сочувствия.

Вечером подполковник Михеев собрал командный состав, чтобы дать последнее напутствие перед учениями, рассказать о задачах, которые поставлены перед батальоном, о трудностях, которые могут встать перед танкистами, о том, как преодолеть их. Все это он говорил официально, с трибуны. А потом сел за стол и, оглядев подчиненных, сказал:

— А главное, товарищи танкисты, не забывайте нашего главного закона — поддерживай товарища, а он поддержит тебя. Боевая спайка — вот что необходимо для успеха. — Подполковник достал из кармана конверт, извлек из него густо исписанный лист бумаги и газетную вырезку, вложенную в него. — С фронта получил, от брата Федора, — пояснил он и зачитал небольшую заметку о том, как в одном бою лейтенант Сочков спас экипаж Федора Михеева от явной гибели.

Танкисты вместе с пехотой дрались за плацдарм на берегу реки. Фашистское штурмовое орудие «фердинанд», стоявшее в конце обрывистого оврага, выходившего к реке, сильно мешало продвижению танков. Стоило кому-либо выдвинуться вперед, как его тут же настигал вражеский снаряд. Лишь одному танку, которым командовал лейтенант Юрий Сочков, удалось пробиться сквозь огонь врага. Танк рванулся на предельной скорости к вражескому орудию, но рядом грохнул снаряд, и машина отважного танкиста загорелась. Вот-вот взорвутся снаряды. Надо скорее бить по «фердинанду». Но фашистская самоходка стояла под самым обрывом, туда никак нельзя было направить снаряд. Коммунист Сочков сделал все, что мог для спасения товарищей, — направил свой танк к самому краю обрыва и рухнул горящей массой вниз на «фердинанд». Враг замолчал. Путь михеевцам был открыт…

Потом комбат взял в руки письмо от брата. Федор писал ему о том, как михеевская рота неделю спустя отблагодарила своих спасителей. Это было под Харьковом. Два танка из взвода, которым командовал Сочков, были посланы в разведку и попали в западню. Надо было спасать танкистов. Михеевцы бросились в гущу боя. Холмистая местность позволила подойти совсем близко. Танк Федора выскочил на бугор и со второго выстрела поджег вражескую машину. Но в это время из оврага вынырнул еще один фашистский танк, зашел в подлесок и взялся палить по нашим попавшим в западню машинам. Медлить нельзя было ни минуты. Над товарищами нависла смертельная опасность.

— Огонь! — скомандовал Федор.

Но выстрелить пушка не успела. По броне грохнули один за другим два снаряда. Заклинило башню, свалился замертво механик-водитель. Что делать? Как выручить товарищей?

Решение пришло само собой. Федор сел за рычаги и на предельной скорости ринулся вперед. Дым застилал глаза, но он же и позволил ему подойти к цели. С разбега Михеев ударил фашистский танк в правый борт, опрокинул его на дно оврага. Жизнь товарищей была спасена.

Закончив рассказ, подполковник помолчал, потом коротко заключил:

— Вот это и есть войсковое товарищество, без которого невозможно победить врага.

Утром батальон вышел на тактические учения. Перед ним была поставлена задача переправиться через реку, захватить плацдарм и удерживать его до подхода главных сил.

В голубую высь утреннего неба взлетела ракета, и бугристый берег реки мгновенно ожил. Из укрытия, траншей, из прибрежных кустов устремились к переправе танки и цепочки автоматчиков. Зеркальная гладь реки, окрашенная малиновой зарей, дрогнула и заволновалась.

— Полный вперед! — раздался голос на понтонном мосту, куда только что взошли три головных танка.

Загремели артиллерийские выстрелы, застучали пулеметы, но танкисты и десантники, казалось, не слышали этого шума, напряженно вглядывались в приближающийся противоположный берег: скорее бы встать на твердую землю, уцепиться вон за ту зеленую полоску, и тогда уж никакие силы не скинут их в воду.

В упорном бою за плацдарм на правом берегу реки танковый батальон подполковника Михеева показал высокую огневую и тактическую выучку. Особенно ярко здесь проявилось чувство взаимной выручки, которое так старательно воспитывал комбат у подчиненных.

Вот несколько танков вышли на берег и, не теряя времени, устремились вперед, через рытвины и косогоры. Кажется, еще один рывок — и «противник» будет опрокинут. Но тут на правом фланге наступающих ухнуло несколько артиллерийских выстрелов. Посредник взмахом флажка остановил танки, а старшему лейтенанту Казначееву объявил, что у его машины разбита гусеница. Казначеев замешкался, и «противник» начал наседать. Танк сержанта Бойко вырвался было вперед, однако тут же отошел в зеленую ложбину. Сизый пороховой дым, пушечные выстрелы напоминали боевую обстановку. «Кто же поможет Казначееву?» В шлемофоне послышался басок соседа — старшего лейтенанта Никитина:

— Натягивай сапог, прикрою!

Экипаж начал натягивать гусеницу, а рядом верным защитником встал танк Никитина. Временами он чуть-чуть отходил назад, потом снова выдвигался вперед, используя складки местности. Но как ни пытался «противник» оттеснить машину к обрыву реки, ему это не удавалось.

Переправа продолжалась. Когда подошли остальные машины, танковая рота решительно двинулась вперед.

Подобных примеров взаимной выручки было немало и при форсировании реки, и во время последующего продвижения вперед. Это радовало комбата.

Оттеснив «противника» от берега, наступающие подразделения пошли дальше. Там проходила главная полоса обороны «противника». Послышались артиллерийские выстрелы, у подножия сопки захлопали взрыв-пакеты, имитируя взрывы. Встретив серьезное сопротивление, пехота залегла и начала окапываться, а танки зашли в молодой лесок, чтобы укрыться от глаз авиационной разведки. Выждав удобную минуту, подполковник Михеев поднял батальон в наступление. В воздух взвилась сигнальная ракета, на холмистое поле боя вслед за танками устремилась пехота. Танкисты взламывали оборону «противника», уничтожали ожившие огневые точки, поддерживали друг друга метким огнем и смелым маневром.

Интересный случай произошел в пади Урулюнгуй. Танки, преодолевая сопротивление «противника», выходили к Лысой сопке. Над полем клубились густые облака серой пыли, от которой разбросанный вокруг кустарник имел уже не зеленый, а, скорее, свинцовый цвет. Участок был удобен для обороны, и «противник» упорно сопротивлялся. Танк сержанта Бойко шел на левом фланге. Уничтожив пулемет «противника», который мешал продвигаться пехоте, он перерезал дорогу и направился к холму, заросшему бурьяном. Правее двигался танк старшего сержанта Козлова, неподалеку стоял посредник с белой повязкой на рукаве.

Урча мотором и лязгая гусеницами, машина сержанта Бойко прошла через ложбину и стала подниматься на косогор: за кустом была замаскирована пушка «противника». Ее не заметили ни Бойко, ни наводчик Пирожков, ни механик-водитель Титовский. Посредник уже хотел вывести «обреченный» танк из строя, но дело вдруг приняло неожиданный оборот. Пушка, не видимая с фронта, хорошо просматривалась с фланга. Оттуда ее сразу заметил старший сержант Козлов и, развернув орудие, расчистил путь соседу. Рука посредника, намеревавшегося взмахнуть белым флажком, застыла на месте.

Михеевцы действовали дерзко, но осмотрительно, быстро, но без рывков и суеты. Наблюдая за танком сержанта Бойко, командир полка — невысокий чернявый полковник — не удержался от похвалы:

— Михеевская закваска! Хоть сейчас на фронт!

…Девять сыновей дальневосточного колхозника Дмитрия Федоровича Михеева сражались на фронтах Великой Отечественной войны. Трое из них — Михаил, Семен и Петр — доламывали войну на Востоке — пробились с боями сквозь железобетон японских укреплений, перевалили через крутые перевалы гигантского хребта, прошли сотни километров по размытым маньчжурским дорогам. И на Тихом океане свой закончили поход…

И ВИНТОВКА СТАЛА АВТОМАТОМ

В самом начале службы с Ринчином Будаевым произошел такой случай. Пошел он в кино. На экране возникла широкая равнина, какие бывают в долинах Селенги. В окопах притаились бойцы, а с противоположной стороны двигались ровные вражеские цепи. Каппелевцы идут в полный рост. Передовые цепи ускорили шаг и, казалось, вот-вот ринутся в атаку, чтобы смять все живое на своем пути. Потом Ринчин услышал выстрелы из наших окопов, и несколько вражеских солдат упали на землю. А остальные все шли. Разве остановишь их выстрелами? Вот тут-то и заработал Анкин пулемет. Чапаевка с таким ожесточением колотила свинцовым дождем вражеские цепи, что Ринчин не выдержал, захлопал в ладоши и закричал что-то на своем, бурятском языке, да так громко, точно был в это время не в кинозале полкового клуба, а там, в уральской степи, вместе с чапаевцами.

Вернувшись из кино в казарму, Ринчин связал ремнем матрац, рассовал в карманы свои солдатские пожитки и пошел докладывать старшине, что… уходит служить в пулеметную роту.

Ринчин начал объяснять, почему он хочет быть пулеметчиком, стал пересказывать, что увидел в кино. Когда дошел до «психической атаки», весь преобразился, сжал кулаки, приставил их к самому лицу. Руки его при этом дрожали, точно он в самом деле держался за ручки раскаленного пулемета.

Старшина Сахаров был человеком строгим, но тут так расхохотался, что вконец смутил молодого солдата. Потом он перестал смеяться, усадил Будаева перед собой и начал беседовать с ним по душам. Старшина сам был когда-то пулеметчиком и любил свое оружие до самозабвения. Пулеметчиком, считал он, надо родиться. Пулеметчик, по его убеждению, должен иметь особый характер, врожденную сноровку. «Недаром же нас называют лихими, — любил говорить он. — Разве пристанет это определение, скажем, снайперу или артиллерийскому наводчику? Там нужны другие качества». В бурятском пареньке старшина с первых же дней разгадал характер отчаянного пулеметчика. Глаз у него цепкий, руки проворные, сильные, движения точные, ловкие. Из него вполне может выйти отменный пулеметчик. Но разве можно в армии переходить из роты в роту по собственному желанию? Где же этот парень находится — в бурятском поселке или в передовом стрелковом полку?

Старшина терпеливо объяснил молодому солдату, что такое воинская дисциплина и воинский порядок, потом спросил:

— А почему вы хотите быть обязательно пулеметчиком? Разве плохо стать автоматчиком? Автомат тоже грозное оружие.

— Согласен! Отпустите меня в роту автоматчиков, — взмолился Ринчин.

— Автомат, конечно, дело заманчивое, — сказал старшина. — Но, к сожалению, он кое в чем уступает винтовке.

— В чем?

— У него нет штыка. А штык в бою — самая надежная штука, ни осечек, ни перекосов не имеет.

— Почему же автомат без штыка сделали? — возмутился Ринчин.

— Надо бы винтовку заставить стрелять, как автомат, — сказал старшина. — Между прочим, в нашем полку есть два солдата, которые пытаются превратить винтовку в автомат. Я могу вас с ними познакомить. Хотите? — Старшина внимательно оглядел молодого солдата, перевел взгляд на его свернутый матрац и, прищурившись, спросил: — Вы что-нибудь слышали про винтовку Героя Советского Союза Хусена Андрухаева? Ах, не слышали? Ну так я вам расскажу.

И он рассказал о знаменитой винтовке. Не одну сотню фашистов уничтожил из нее прославленный герой. А когда погиб, его винтовку взял старшина Ильин и уничтожал из нее фашистов. Потом винтовку передали красноармейцу Гордиенко. Оружие героя переходило из рук в руки как награда. Около тысячи гитлеровцев уничтожили из нее бойцы одной роты. Далеко не каждый пулеметчик или автоматчик имел такой счет. И выходило, что дело не только в оружии, но еще и в том, в чьих руках оно находится.

Утром после завтрака старшина Сахаров отвел Ринчина Будаева в тир, где тренировались два полковых спортсмена-скоростника Кузнецов и Копейкин. Они познакомились. Кузнецов был солдатом общительным, принял Будаева как старого друга, рассказал, чего добились они за три месяца упорных тренировок. Результат вроде бы неплохой — пятнадцать выстрелов в минуту, но такая скорострельность их не устраивала. Надо добиться лучших показателей.

С Копейкиным Ринчину поговорить не удалось: тот тренировался молча, в разговор не вступал, как будто на кого-то сердился. Кузнецов пояснил: