На Забайкальском фронте

— Вот это молодец! — воскликнул изумленный Ветровой, выслушав капитана.

— Да вот и сам молодец налицо, — сказал капитан, кивнув на подходившего Шурова, и направился к отдыхавшим у подножия сопки солдатам.

Друзья остались вдвоем. Они присели на заросший травой бруствер окопа и, пока длился перекур, перебросились несколькими словами.

— Ну что ж, поздравляю, Роман. Пять-ноль в твою пользу, — первым заговорил Ветровой.

— Благодарю вас, — с подчеркнутой учтивостью ответил Шуров и уже серьезно: — Но могу тебе сказать, не помоги мне твои разведчики, пришлось бы не тебе, а мне тебя поздравлять. Маневр-то у тебя был классический!

— Был вот, да сплыл… Теперь взгреют на разборе…

— Соколков тебе все дело испортил. Он доложил, небось, что всю дорогу полз? — спросил Шуров.

— Соколков тут ни при чем, — махнул рукой Ветровой. — Тут я сам малость сплошал, а он пошел по моему следу.

— По твоему следу? Не может быть, — иронически проговорил Шуров. — Да какое он имел право подражать офицеру, которому „больше дозволено“! Ты накажи его за это.

— Ладно, ладно, хватит тебе иронизировать. За сегодняшнюю хитрость могу поставить тебе пятерку — так и быть. Но кто из нас вперед закончит забайкальскую академию — мы еще посмотрим!

— Это верно, — согласился Шуров. — Дай бог вашему теленку нашего волка съесть.

— Спасибо за аттестацию, приятель.

Заметив, как больно задела Ветрового эта шутка, Шуров переменил тон.

— А маневр у тебя был классический, — повторил он и полез в полевую сумку за картой.

В это время из сумки выпала записка: „Лейтенанту Ветровому“.

— А это что за послание? — спросил Сергей.

— Это я собирался на подушку тебе положить в тот день, когда поссорились, да забыл.

— Не устарела? А впрочем, битому все сгодится, — сказал он, пряча записку в карман гимнастерки.

— Не прибедняйся. „Битому“… Знаем мы таких битых! За битого, говорят, двух небитых дают, — усмехнулся Шуров.

Поговорив так минут пять, друзья разошлись.

Лейтенант Ветровой направился к своему взводу и, мурлыча про себя песенку о двух друзьях-однополчанах, достал из кармана записку Шурова. В ней было всего четыре слова: „Недруг поддакивает, а друг спорит“. Мудро сказано! И главное — кстати. Ну подожди, Роман! Научишь ты меня на свою голову! Я тебе покажу!»

Он подошел к своему взводу, весело спросил:

— Что приуныли? Ведь занятия-то не последние. Разве забыли, что за битого двух небитых дают?

Солдаты заулыбались, и лейтенант почувствовал, как его бодрость мгновенно передалась людям.

Раздалась команда, и повеселевший взвод с песней двинулся в путь. По широкой пади понеслась звонкая солдатская песня:

Кто учился в Забайкалье воевать, Тот в любом бою сумеет устоять. Крепок духом, силой воли боевой, Забайкалец наш всегда передовой!

Лейтенант Ветровой шагал рядом со строем. В его голове роились новые смелые планы и дерзкие замыслы.

В ДАУРСКИХ СОПКАХ

Майор Кулиш попал в Забайкалье после тяжелого ранения. Отлеживаясь в военном госпитале, он много размышлял по ночам о боях, в которых ему довелось участвовать, а больше всего вспоминал то, как его ранило.

Это было в излучине Дона. Гитлеровцы незаметно просочились в тыл и внезапно накрыли минометным огнем его КНП. Орудийные расчеты не выдержали вражеского натиска, отошли к Дону, а он остался без сознания, с перебитыми ногами в засыпанном окопе. Его спас от верной смерти заряжающий — солдат лет сорока Петр Афанасьевич Костюков. Рискуя собственной жизнью, утащил его прямо из-под носа у фашистов и доставил в медсанбат.

Очнувшись, майор немало подивился, что спас его именно Костюков — довольно неповоротливый человек, который с большим трудом постигал солдатскую науку. Особенно много пришлось с ним повозиться в запасном полку. Заставит, бывало, его ползти по-пластунски, а он оторвет живот от земли и ползет на четвереньках, выгнув вверх свою ребристую спину.

— Отставить! Вы убиты, начнем снова, — злился командир.

Ползет Костюков, а сам конечно же проклинает своего вредного несговорчивого командира. Что поделаешь? Приходится снова ползти.

По дороге в медсанбат они разговорились.

— Спасибо вам, Петр Афанасьевич, за все, — сказал, морщась от боли, Кулиш.

— Не за что благодарить меня, — ответил солдат. — Это я вам долг отплатил. Ведь вы тоже спасли меня под хутором Вертячим.

Кулиш нахмурил брови, стараясь понять, о чем говорит солдат.

— Что-то не припомню…

— Забыли? А я помню. Мне там пришлось целую версту под пулеметным огнем ползти. Ползу, помню, сам не свой. Пули по ранцу хлопают, аж пыль летит. Душа в пятки ушла. Ну, думаю, прощайся с белым светом, Петро, сейчас клюнет в спину и отбрасывай копыта. Да только ни одна пуля не клюнула меня в тот критический момент. Приполз я на огневую позицию. От ранца моего одни лямки остались. Спина, представьте, целая. А почему? Сами понимаете.

— Выходит, квиты мы? — попытался улыбнуться Кулиш.

— Так точно, товарищ майор.

Из медсанбата Кулиша отправили на станцию, потом он попал в иркутский военный госпиталь. После выздоровления просился в свой полк, а ему отказали в отделе кадров:

— Ваш полк и без вас неплохо воюет. Езжайте в Забайкалье. У вас богатый фронтовой опыт. Обучите новую батарею и поедете с ней на Запад.

Осенью он прибыл в даурские сопки, принял там дивизион, а примерно через полгода произошел случай, который заставил его вспомнить последний бой в излучине Дона и солдата Костюкова, который спас ему жизнь.

В подразделение пришло пополнение. Майор решил познакомиться с каждым солдатом в отдельности. Вызывал новичков к себе в землянку по одному. И вот к нему заходит высокий худощавый солдат с едва заметным пушком на верхней губе и докладывает:

— Товарищ майор, красноармеец Костюков прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы.

— Очень хорошо, — сказал майор, дописывая строчку. — Как раз нам не хватает одного наводчика. Откуда родом-то?

— С Дона я.

— А я с Кубани. Чуть не земляки. — Командир положил ручку и взял со стола спички, чтобы поджечь потухшую папиросу. Взгляд у него был спокойный. Густые вразлет брови, похожие на крылья черной птицы, придавали его лицу строгое и даже суровое выражение. Внимательно рассматривая чуть неуклюжую фигуру солдата, его бледноватое лицо, на котором яснели живые серые глаза, майор начал было рассказывать о том, что в войну в его взводе тоже служил один донской казак, но потом вдруг умолк, точно осекся. Серые глаза новичка показались ему очень знакомыми. Где он их видел?

— Позвольте… Как вы назвали свою фамилию? Костюков? А имя, отчество?

— Владимир Петрович, — с недоумением ответил новичок.

— Да уж не сын ли вы того самого донского казака — Петра Афанасьевича Костюкова?! — воскликнул майор, приподнявшись из-за стола.

Перед ним стоял действительно сын его бывшего солдата Петра Костюкова — белоусого артиллерийского разведчика. О существовании этого сына Кулиш знал еще в окопах Сталинграда по письмам, приходившим солдату от жены. Письма те были короткие, без особых новостей, но с большим количеством низких поклонов «от белого лица до сырой земли». Заканчивались они все одной неизменной фразой: «А еще прими поклон от твоего любимого сына Владимира Петровича…»

«Это что ж, самый старший?» — спрашивали Костюкова батарейцы. «Так точно! Наследник рода, — с гордостью отвечал отец, бережно пряча письмо. — Скоро мне на помощь придет».

И вот этот наследник рода — Владимир Петрович — пришел служить в батарею. Бывают же случаи!

Расспросив все об отце, который воевал теперь где-то в Белоруссии, командир дивизиона вспомнил Сталинград.

— Хороший у вас отец. Храбрец, умелец. Жизнь мне спас под хутором Вертячим. — И, бросив на солдатского сына испытующий взгляд, добавил: — Будем надеяться, что сын пошел в отца.

После беседы с командиром Костюков прибежал в свою землянку и тут же написал письмо отцу. В конце месяца пришли с фронта два письма — одно Владимиру Костюкову, второе — майору Кулишу. Петр Афанасьевич радовался, что нашел наконец своего командира батареи, сообщал ему все фронтовые новости, а в конце наказывал «держать сына в строгости и не давать ему никаких поблажек», напомнив при этом о памятном бое под хутором Вертячим.

Вскоре все солдаты знали, что отец у нового батарейца отважный фронтовик, спас жизнь их командиру, за что получил высокую награду. Артиллеристы с любопытством рассматривали своего товарища — сына героя — и немного сожалели, что наследник отцовской славы не по всем статьям пошел в отца: он был сутуловат, со впалой грудью и, должно быть, слабоват здоровьем. Трудно ему придется в строю, тем более в артиллерии.

Думал об этом и старшина батареи. Как-то вечером, после ужина, он вызвал к себе новичка и, может быть, для того, чтобы хоть чуть-чуть «поправить» внешний вид, или просто из уважения к его отцу заменил ему гимнастерку. Узнав, что прибывший имеет подходящее образование, решил сделать его своей правой рукой — писарем-каптепармусом.

— Куда вам в строй с таким хлипким здоровьем? — посочувствовал он.

«Тихая» должность писаря-каптенармуса вполне устраивала Костюкова. Правда, в детских мечтах об армии он видел себя не иначе как на лихом донском скакуне с обнаженной саблей в руке или в красивом строю автоматчиков, шагающих по Красной площади. Но мечты — одно, а действительность — другое. Попав в полк, он сразу же почувствовал, что солдатская служба куда труднее, чем ему казалось, и с его силой хорошим строевиком не станешь. Значит, остается одно — нестроевая служба. Тут не потребуются сильные мускулы и богатырское здоровье.

Не откладывая дело в долгий ящик, старшина пошел к майору Кулишу согласовать вопрос о своем писаре-каптенармусе, а Костюков тем временем занял за столом свое «будущее место» и, пока нечего было делать, начал писать письмо матери, что благополучно прибыл в часть, похвастал, что получил уже приличную должность.

Но дописать письмо солдату не пришлось. Вошел старшина и рассеянно сказал, что из его затеи ничего не получается: командир решил зачислить Костюкова в строй, в орудийный расчет.

Такое решение командира Костюкову конечно же не понравилось. Он повернулся к окну и, рассматривая сквозь забрызганные дождем стекла оголенные ветром деревья, думал: «Чем же вызвано такое решение? Уж не сердит ли командир за что-нибудь на отца?»

Начались горячие дни боевой учебы. Подъем вместе с солнышком, физзарядка, классные занятия, выход с орудиями на учебное поле в широкую падь, что тянулась между сопками. Трудновато было красноармейцу Костюкову в первые месяцы воинской службы. Ведь он был не просто солдатом, а сыном героя, и это накладывало на него особую ответственность. Сын героя должен быть достойным своего отца. Вот и тянись. Там, где было в его силах, он старался не ударить лицом в грязь: первым выбегал на физзарядку, отлично отвечал на политических занятиях, превосходно знал уставы, материальную часть пушки. Но когда доходило до физподготовки или тактики, Костюков мрачнел и опускал руки.

Вызовет его младший сержант Койшегулов к турнику, подаст команду подтянуться, а он повиснет «колбасой» висит. Одни ему сочувствуют, а другие, может быть, и подсмеиваются: «Вот, дескать, герой…» Не лучше выходило и на тактических занятиях. Как-то расчет начал перекатывать орудие. Костюков тоже помогал «по силе возможности». Вдруг наводчик Дутов кричит ему:

— Полегче, полегче, богатырь, колесо сломаешь!

И все засмеялись.

Но досаднее всего для Костюкова было то, что командир — тот самый командир, которого так хвалил отец, — совершенно не стремился поддержать его авторитет. Наоборот, он даже сам, как казалось солдату, частенько подставлял его под удар.

Однажды в часы самоподготовки ефрейтор Иванов занимался у перекладины с отстающими солдатами. В их числе был, конечно, и Костюков. Он уже успел несколько раз «повисеть» на турнике, тщетно пытаясь подтянуться, и вот снова подходила его очередь. Солдат готов был провалиться сквозь землю, только бы избавиться от такого испытания. Ведь опять придется краснеть не столько от натуги, сколько от стыда за собственную немощь.

И вдруг передышка. Его подзывает к себе младший сержант Койшегулов и направляет как художника в помощь редактору стенгазеты выпускать очередной номер. Прощай, турник!

Но Костюкову недолго пришлось помогать редактору. Пришел командир, укоризненно сказал:

— Неудачно вы подобрали себе художника.

— Почему же? Он хорошо рисует… — пояснил редактор.

— Об этом я знал еще год назад. Вот если бы вы помогли ему стать своего рода художником на учебном поле — я бы от души поблагодарил вас. — Майор повернулся к Костюкову и сухо, официально сказал: — Красноармеец Костюков, вас ждут спортивные снаряды.

Пришлось снова идти к турнику и снова, в который уж раз, тренировать свои мускулы, испытывать волю.

С приходом зимних холодов учиться стало еще труднее. Костюков приметил: чем хуже погода, тем она больше нравится командиру. В степи гуляет вьюга, метет сизая поземка. И ногам холодно, и руки зябнут. Засунет Костюков подбородок поглубже в воротник, чтоб потеплее было, вдруг слышит голос майора:

— Выше голову! Что нам ветер-то? Ведь он без сучков… — А потом подойдет поближе и скажет: — Держись, казак, атаманом будешь! — И так сверкнет своими черными задорными глазами, что невольно подумаешь: такому человеку действительно сам черт не страшен. Вот бы таким родиться!

В конце января дивизион начал собираться в зимний лагерь. Морозы стояли лютые. И в такое время предстояло больше недели прожить в чистом поле. Костюков думал об этом выезде с трепетом в душе. Он боялся не трудностей, которые ему придется пережить, а того, что вдруг не выдержит этих трудностей, простынет, заболеет гриппом, станет обузой и окончательно подорвет свой авторитет. «Вот так сын героя», — скажут потом солдаты.

Накануне выезда у Костюкова появилась небольшая надежда на «спасение». По графику подошла его очередь дневалить, и он должен был остаться в казарме. Но майор Кулиш, посмотрев список внутреннего наряда, сказал старшине своим твердым голосом:

— Костюков поедет на учения. — Потом обратился к младшему сержанту Койшегулову: — Надо приучить его к трудностям походной жизни, привить ему вкус к нелегкому солдатскому труду. Приказом здесь ничего не сделаешь. Приказом можно заставить солдата долбить мерзлую землю, тащить пушку. А вот чтоб он делал все это с душой, понимал смысл и значение своего труда — тут надо поработать. И немало…

На другой день дивизион выехал на учения. С утра было тихо и морозно, но к вечеру, когда артиллеристы преодолели большой отрезок пути, подул восточный ветер, а потом зашумела такая пурга — свету белого не видно. Дорогу замело, машины застревали через каждые пять — десять минут. Уже в сумерках заехали в перелесок, стало потише, зато там было больше снегу и машины буксовали чаще. Костюков сначала нещадно мерз, но потом нашел чудесное средство от холода — работа, движение. Как начнешь бросать лопатой снег — и мороз нипочем, даже жарко становится. Стараясь согреться, он работал усердно, во всю свою силу, и так устал, что, когда заехали в лес и натянули палатки, сел около печки и не мог пошевелиться — как прикипел.

В палатку принесли солому, которую привезли сюда на автомашине для постелей, насобирали поблизости сучьев, затопили печку. Но соломы было очень мало, а дрова оказались сырыми и еле тлели. От промерзшей земли тянуло холодом, дым слепил глаза. Командир взвода распорядился, чтобы каждый позаботился о себе — принес на подстилку хвои и попутно насобирал сухих сучьев. Но солдаты до того устали, что не желали «заботиться о себе». Лежал недвижимо и Костюков. Тут уж не до удобств — лишь бы не трогали.

Его покой нарушил майор Кулиш.

— Что это у вас так скучно? — спросил он, войдя в палатку. — А где хвоя? Где сухие дрова? Почему до сих пор не выполнено приказание командира взвода?

Когда все воины разошлись за дровами и хвоей, майор Кулиш тихо сказал вошедшему командиру взвода:

— Надо потверже. Безволие командира губит солдата.

Принесли пахучей хвои и сухих дров, настелили высокие мягкие постели. Весело загудела печка, осветив палатку ярким трепещущим пламенем. Задымилась махорка. А где махорка — там и поговорка.

— Теперь перезимуем! — пошутил приободренный Костюков, укладываясь на мягком ложе из пахучей хвои.

— А идти, чай, не хотелось? — иронически спросил Дутов.

— Приказом подняли!

— Приказ — он, брат, не только от холода, от верной смерти спасает, — сказал Койшегулов. — Вы читали в газете, как один дивизион во время отхода в болотах застрял? Некоторые стали тягачи ожидать, а лейтенант приказал своей батарее пробиться — и баста. Ох и помучились они там! Грязь по колено, колеса пушек вязнут, а лейтенант на своем стоит: пробиться! Так и пробились. А под вечер как вдарит фашист по трясине! Он знал, куда бить. Досталось там тем, которые буксиры ожидали. А тем, кто выбрался, ветер в спину и ни одной царапины.

Разомлевшие в тепле воины стали дремать, а Костюков все думал про застрявший в болоте дивизион и про того настойчивого лейтенанта, который своей твердой волей спас батарею от гибели.