Пространства и смыслы. Памятные страницы истории Арабского Востока

Картографический комплекс, на который опираются их описательные данные, не содержит данных о Чёрном море. На карте мира, сопровождающей сочинение Ибн Хаукала, Атрабзунда (Трапезунд) оказывается на берегу пролива, идущего от ал-Кустантиниййа (Константинополь) в Бахр ал-Мухит (Окружающий океан) и в устье канала, соединяющего, по мнению арабских картографов, пролив ал-Кустантиниййа с морем ал-Хазар[167]. Это же представление отражено и в текстах, как, например, у того же Ибн Хаукала.

По карте Ибн Хаукала, начальная часть изображения моря Рума почти совпадает с данными ал-Истахри: из Окружающего океана (т. е. части Атлантики) показаны соединяющиеся между собой моря, начиная от Гибралтарского пролива. В главе «море ар-Рума» и при описании карты Ибн Хаукал перечисляет области и населённые пункты побережья, такие, например, как Танжер, Тиннис, Дамиат, Фараму, Аскалон, Бейрут, Триполи, Латакию, ал-Массису (т. е. Мопсуестию), города в верховьях Евфрата и Тигра. Эти города, по его мнению, весьма близко находятся от моря Рума.

Перечислив большое количество разных городов у побережья и у истоков рек, разных округов, не уточняя, правда, какому государству принадлежат эти населённые области, он пишет, что море Рума тянется до тех пор, пока не дойдёт до самого края земли Египта, простираясь по этой земле к Сирии, проходя вблизи области ас-Сугур, в которой известен город Таре, затем проходит по территории Византии до города Анталия, затем переходит через Константинопольский пролив и по другой стороне продолжается до Афин, далее до берегов Калабрии, Лангобардов, Ифранджи и Румии (т. е. Италии), проходит далее до страны ал-Андалус, впадая затем в Окружающее море[168].

Отдельно от описания моря Рума Ибн Хаукал пишет, что в правой части карты показан пролив, который называется ал-Кустантиниййа. На этом участке суши читается «балад ар-Рум» (بلد الروم, Прим. сост.), т. е. Византия. Слово «страна» находится на другом участке суши, а также на побережье небольшого участка [суши] в середине пролива ал-Кустантиниййи. На побережье лежат области Македонии, Пелопоннеса, Венеции, Калабрии, области ал-Анкабризи, Ифранджи и Джиликии. В углу [карты] — страна ал-Андалус. В нижней части моря ал-Мухит — пустыни севера.

Этот пролив при описании северной его части, как бы в обратном направлении с севера на юг, Ибн Хаукал описывал так: Константинопольский пролив впадает в море Рума из моря Окружающего до того [места] о котором я говорил раньше, от самого севера до пустынных окраин, которые не посещают из-за холода, и уходит он [пролив на севере] в бедную из бедных землю Гога и Магога (йаджудж и маджудж)[169]. Народы йаджудж и маджудж фигурируют как жители дальнего востока ойкумены в сочинениях ал-Хорезми, Ибн Хордадбеха, Ибн ал-Факиха и др., но по материалам ал-Истахри, Ибн Хаукала и Ибн Фадлана, они обитают на севере.

Итак, Ибн Хаукал внёс существенные коррективы в представления ал-Истахри. Последний описывал Каспий, называя его морем Хазар, следующим образом: Это море не соединяется ни с одним из морей на поверхности земли, и если человек объедет вокруг моря, то вернётся к тому месту, с которого начал (путь) без помех, разве только пресная река впадает в него… (имеется в виду Итиль)[170].

Ибн Хаукал же соединил море ал-Хазар, посредством реки Итиль, с проливом ал-Кустантиниййа, добавив в описание моря Хазар ал-Истахри существенную деталь: Это море не соединяется ни с одним из морей на поверхности земли ни способом смешения, ни способом связи, кроме того, что входит в него из реки ар-Рус, известной как Итиль, и оно (море) связано ответвлением, ведущим от него к проливу, (который) выходит из земли ал-Кустантиниййа, с морем Окружающим (выделено мной — Т. К.). И если человек объедет вокруг этого моря… [далее — как у ал-Истахри][171].

На обеих картах показан широкий полукруг земель ар-Рума; граничит с ними область ас-сакалиба, которая располагается по обе стороны Константинопольского пролива[172].

Таким образом, как на карте, так и в тексте Ибн Хаукала, восточноевропейские водные пути представлены одним водным потоком, связывающим малоазиатские и византийские земли с севером. Ибн Хаукал выразил таким образом полученную информацию о торговых связях северных земель (Руси, Хазарии, Волжской Булгарии, Скандинавии) с Византией и Востоком. То обстоятельство, что представители этой школы географов не знали о существовании Чёрного и Азовского морей, показывает преимущественный интерес их к областям ислама и Поволжья.

Следует отметить, что даже на первый взгляд заметно большое сходство опубликованных карт ал-Балхи и Ибн Хаукала, поэтому необходима дальнейшая систематическая работа по сравнению текстов и карт авторов. Соотношение произведений трёх авторов не поддаётся пока уверенному отождествлению, вследствие чего приходится вспомнить замечание М. де Гуе, который около 150 лет назад сказал, что относительно сочинений ал-Балхи, ал-Истахри и Ибн Хаукала существует путаница[173].

В 2002 г. была опубликована прямоугольная карта и её отдельные части из «Книги чудес наук и диковин виденного воочию» анонимного автора, который жил между 1020 и 1050 гг. в Египте. Автор использовал данные книг более двадцати предшественников, а также оригинальную информацию, полученную от современных ему торговцев и путешественников.

Китаб гара’иб ал-фунун ва мулах ал-’уйун можно перевести как «Книга чудес наук и диковины виденного воочию» (по материалам сайта http://www.bodley.ox.ac.uk/bookofcuriosities; сайт был позднее закрыт)[174]. Рукопись хранится ныне в Бодлеянской библиотеке в Оксфорде. Это копия анонимного арабского трактата XI в. — космография, включающая текст и карты, неизвестные ранее. Труд состоит из двух книг: Книга I, о небесах, в десяти главах, и Книга II, о Земле, в двадцати пяти главах. Оригинал не сохранился. Сочинение является предметом совместного исследовательского проекта Восточного института и Бодлеянской библиотеки; она публикуется в полном объёме на указанном выше вебсайте. Изучала рукопись Э. Сэвидж-Смит, работающая в Оксфорде и занимающаяся исследованиями в области средневековой исламской картографии и астрономическими инструментами, истории арабской медицины, гаданий и магии.

Рис. 11. Фрагмент прямоугольной карты «Книги чудес» (Rapoport Y., Savage-Smith Е. The Book of Curiosities and Unique Map of the World // Cartography in Antiquity and the Middle Ages. Fresh Perspective, New Methods. Ed. иy R. J. A. Tallberg and R. W. Unger. (Technology and Change in History. Vol. 10). Leiden; Boston: Brill, 2008. P. 121–138. MAP 123. Fig. 1.

Работая совместно с проф. Лондонского университета Й. Рапопортом, исследующим различные аспекты средневековой мусульманской истории, учёные выяснили, что анонимный автор жил между 1020 и 1050 гг. в Египте, был литератором, но едва ли учёным. Он цитировал прошлых и современных ему арабских учёных. Также он обладал собственной информацией, сведениями торговцев и путешественников.

На картах «Книги чудес», так же, как на подавляющем большинстве арабских карт, юг показан сверху, север — снизу, таким образом, восток и запад меняются местами, что необходимо учитывать при реальном рассмотрении карты. Карта мира Анонима не повторяет известные изображения Земли ал-Истахри, Ибн Хаукала и ал-Идриси, хотя в тексте встречаются топонимы и гидронимы, встречающиеся у этих авторов. На новом вебсайте можно найти переводы с арабского языка и краткие пояснения авторов исследования к отдельным частям карты. (Ныне он закрыт. Вместо него — см. сноску 174 на стр. 79.) В правой нижней части карты мира показана Европа с очень большим Пиренейским и Иберийским полуостровами, Пелопоннесом, хотя таких имён на карте нет. Цепь морей, начинающаяся, как на картах «классической школы» арабских географов, из Атлантики и тянущаяся через Гибралтар, проходит через Средиземное море и включает в себя остальные моря как заливы. Названий их нет. Далее воды переходят в Константинопольский пролив (как у ал-Истахри и Ибн Хаукала), но наименований тоже не имеется. На побережье, на правой стороне пролива обозначена Анталия, а на левой оконечности европейского континента отмечен Константинополь, вблизи некоей коричневой каменной стены. Не исключено, что имеются в виду известные «Длинные стены», греч. Μακρός τέίχος — внешний рубеж обороны в 50 км от Константинополя от Деркоса на Чёрном море до Силимврии на Мраморном. Стены были построены в 512 г., однако впоследствии были полуразрушены из-за землетрясений и недосмотра властей, тем не менее восстанавливались и существовали и в гораздо более позднее время. На карте Анонима правее Константинополя, снизу вверх, есть надпись: сакалиба. Ниже Константинополя и правее — надпись: ал-Куман[175]. Исследователи интерпретируют это название как Киев (al-Kūyābah), искажённое ал-Куйаба. В таком случае это означало бы единственное обозначение Киева на арабских картах. Топоним Куйаба не обозначен на картах географов «классической школы», но он встречается в текстах сочинений ал-Истахри, а в несколько расширенном виде — у Ибн Хаукала: Вывозят от них (хазар. — Т. К.) мёд, воск и меха, но привозят [эти товары. — Т. К.] из областей русов и булгар, а также шкурки бобров, которые возят по всему свету. Бывают они только в тех северных реках, которые [текут — Т. К.] в стороне булгар, русов и Куйабы…[176]. Русов три вида. Один из них — самый близкий к Булгару, и их властитель находится в городе, называемом Куйаба…[177]. Однако этноним «ал-куман» известен только с XI в. в арабских и византийских источниках, он относится к народу, известному на Руси как половцы. Не исключено, что карта Анонима отмечает именно это население степей Восточной Европы, а не имя Киева.

Рис. 12. Карта Каспия: «An Eleventh Century Egyptian Guide…» Р. 146.

Помимо вида Каспия на общей прямоугольной карте мира, в трактате Анонима имеются карты отдельных регионов. Так, выделено море Хазаран, т. е. Каспий.

Рис. 13. Карта Каспия Ибн Хаукала

Этот рисунок почти аналогичен карте Каспия в труде Ибн Хаукала, с той разницей, что север на карте Ибн Хаукала показан внизу, а не наверху, как на карте Анонима, поэтому все обозначения меняются местами; есть и некоторые разночтения. Внизу карты Каспия Анонима идёт текст, почти дословно повторяющий фрагмент из книги Ибн Хаукала о том, что море Хазар не соединяется с другими морями Земли и впадает в него одна река ар-Рус, известная как Итиль (см. выше).

Острова Баб ал-Абваб и Сийах Кух на карте Анонима показаны в правой части моря, у Ибн Хаукала — в левой. На карте Анонима сверху обозначены горы Дейлема и области Гиляна и Дейлема; у Ибн Хаукала снизу показана страна Дейлема. Аноним показывает слева на берегу — Табаристан, ниже Джурджан, затем пустое пространство между Гузией и Джурджаном, далее землю гузов. Ибн Хаукал в том же порядке перечисляет эти области, исключая пустое пространство. Внизу Каспия справа у Анонима присутствуют горы, вдоль которых написано: земля Хазаран; соответственно, на карте Ибн Хаукала — ал-Хазар. Здесь Аноним показывает реку ар-Рус (русов), где ближе к Каспию — в верхней части реки — город ал-Хазар, в нижней части — город Баб ал-Абваб (Дербент). Названия «река ар-Рус» на карте Ибн Хаукала нет, она упомянута только в тексте (см. выше). Сверху этой реки на карте Ибн Хаукаля есть имя Итиль, снизу — Хазаран. Это соответствует тексту Ибн Хаукала: Хазары — имя вида людей; их город небольшой, имеет две стороны. Одна сторона называется Итиль, по имени реки, а другая — Хазаран[178].

Справа, немного в глубине, на карте Анонима показан Тифлис, ещё раз упомянут Баб ал-Абваб, далее отчётливо видны соединяющиеся протоком (как у Ибн Хаукаля) реки Кура (без названия) и Аракс (ар-Расс), вблизи указан Барда’а. На юго-западе имеются Мукан, далее земли Гиляна и Дейлема, выше, на юге, на другой стороне той горы, которая названа горой Дейлема (см. выше) — Арминийа. Ибн Хаукал приводит названия рек ал-Курр и ар-Расс, на побережье есть надпись «Азербайджан», а также можно различить наименования ас-Сарир, Варсан, некоторые другие.

Итак, анонимный автор трактата XI в. использовал в своих построениях труды ал-Хорезми и Ибн Хаукала, однако обнаружил и оригинальное воззрение на территории Восточной Европы и Средней Азии.

В целом можно констатировать, что арабские картографы уже в IX в. были знакомы с восточноевропейскими землями, в X в. — с водными путями, городами и областями, народами. Их представления складывались под влиянием как книжных, так и современных им знаний. Современная нашим географам совокупность сведений о физической географии этих областей была непосредственно связана с функционированием торговых путей, расположением почтовых станций, известиями миссионеров.

Глава 4. Воображаемые топонимы на карте Ал-Идриси

(И. Г. Коновалова)

Для историка интерес к средневековым картам и географическим сочинениям связан прежде всего с возможностью их использования в качестве исторического источника, то есть для реконструкции того реального географического пространства, в котором разворачивались исторические события. Поэтому одним из важнейших вопросов, возникающих при изучении таких карт и текстов, является соотнесение того или иного фигурирующего в них топонима с реальным географическим объектом, который мог под ним скрываться. Нередко попытки подобного соотнесения, исходя из принципа «одно наименование в источнике — один географический объект на современной карте», приводят в тупик, в особенности, когда речь идёт о крупных природных объектах, таких как реки, озера или элементы земного рельефа. Причиной тому — специфика географических названий средневекового писателя, у которого имя моря, реки, озера или горы может являться умозрительной авторской конструкцией, отражающей прежде всего его собственные представления о физической географии какого-либо региона и потому не совпадающей с реальным объектом и не поддающейся непосредственному переносу на карту. Перед нами, таким образом, весьма своеобразный способ пространственного освоения мира, поэтому при работе с топонимами, обязанными ему своим происхождением, на первый план выходит не идентификация в привычном понимании этого слова (то есть поиски на современной карте подходящего объекта), а выяснение географического смысла, который вкладывал в то или иное наименование средневековый автор. С этой целью исследоваться должны не только картографические изображения тех или иных объектов как таковые, но и ментальные карты, которые лежат в основе любого текста, связанного с описанием пространства, и позволяют авторам нарративных источников структурировать данные географического характера.

В настоящей статье эта проблема рассматривается на материале данных о рельефе и гидрографии Восточной Европы в сочинении крупнейшего средневекового арабского географа ал-Идриси «Отрада страстно желающего пересечь мир» (Нузхат ал-муштак фи-хтирак ал-афак{12}, 1154 г.)[179]. Труд ал-Идриси представляет собой описание всех известных автору областей ойкумены, сопровождающееся подробной прямоугольной картой мира, которая не знает себе равных в средневековой исламской картографии по топонимической насыщенности[180].

Взяв за основу описание земли по климатам, ал-Идриси, однако, отказался от каких бы то ни было астрономических принципов их выделения. Несмотря на то, что, по утверждению некоторых исследователей, на карте ал-Идриси можно обнаружить следы градусной сетки[181], в описательной части его сочинения нет никаких признаков её использования. Принимая во внимание огромное количество данных, которыми оперировал географ (по подсчётам К. Миллера, на прямоугольную карту нанесено около 2500 наименований, а в тексте сочинения их в два с половиной раза больше), можно сказать, что система климатов в его случае использовалась прежде всего для упорядочения собранного материала. Не случайно каждый климат ал-Идриси — и это явилось его нововведением, — в свою очередь, механически разбил на десять поперечных частей-секций (джуз’), равных по длине и ширине. Соответственно, описание географических объектов в сочинении ал-Идриси ведётся по климатам, с юга на север, а внутри климатов — по секциям, с запада на восток.

В составе сочинения ал-Идриси сохранилось два типа карт: круглая карта мира, а также прямоугольные секционные карты, которые, будучи сложены вместе, также дают изображение всей земли. На круглой карте мира отчётливо видна наиболее крупная горная цепь, которая начинается на Дальнем Востоке, тянется к северу от Индии в западном направлении вплоть до Каспийского моря, а там разветвляется на две цепи, одна из которых огибает Каспий с севера, а другая — с юга, чтобы потом соединиться и продолжиться до Восточного Средиземноморья. Кроме этой магистральной горной цепи, на круглой карте изображены ещё две, менее протяжённые. Первая из них идёт от Египта по Северной Африке до Западной Атлантики. Вторая, опоясывающая крайний северо-восток ойкумены, является высотной доминантой Северной Евразии и носит наименование Кукайа[182]. Гора Кукайа изображена и на прямоугольных картах 5–9 секций VII климата в виде протяжённой горной цепи, тянущейся вдоль всей северной и северо-восточной оконечности Евразии[183].

В текстовой части сочинения ал-Идриси описание горы Кукайа является составной частью рассказа о другом географическом объекте — реке под названием «Русская» (нахр Русиййа). «Русская река» изображена на карте ал-Идриси[184] как огромная водная артерия, шесть истоков которой берут начало в расположенных далеко на севере горах и, сливаясь воедино, текут в Чёрное море, впадая в него между городами Матраха и Русиййа (локализуемыми в Тмутаракани и Корчеве соответственно)[185].

Описание «Русской реки» таково:

В упомянутую реку Русиййа впадают шесть больших рек, берущих начало в горе Кукайа, а это большая гора, протянувшаяся от моря Мрака[186] до края обитаемой земли. Эта гора простирается до страны Йаджуджа и Маджуджа на крайнем востоке и пересекает её, проходя в южном направлении до тёмного, чёрного моря, называемого Смолистым[187]. Это очень высокая гора; никто не может подняться на неё из-за сильного холода и глубокого вечного снега на её вершине. В долинах этих рек живёт народ, известный под именем ан-н. бāриййа. У этого народа есть шесть укреплённых городов, расположенных между руслами этих рек, текущих, как мы уже сказали, с горы Кукайа. Никто не может покорить этих людей: у них принято не расставаться с оружием ни на миг, они чрезвычайно осторожны и осмотрительны[188].

На карте, а также в сокращённой авторской редакции сочинения ал-Идриси[189] приведены названия этих шести городов[190]. Ойконимы дошли до географа, скорее всего, в сильно искажённом виде, но всё же локализуются с достаточной степенью убедительности в северо-западной Руси и Верхневолжье, а наименование ан-н. бāриййа рассматривается как передача др. — рус. Новъгородъ (возможно, через посредство формы Nógarðar, встречающейся в скандинавских памятниках)[191].

Исходя из того факта, что под устьем «Русской реки» у ал-Идриси подразумевается Керченский пролив, кажется логичным вести поиски «Русской реки» среди крупных рек, впадающих в Азовское море, — Дона или Кубани, как это и делается многими исследователями[192]. Однако если допустить, что данному гидрониму действительно соответствует какая-то из указанных рек, то подобная локализация будет противоречить сведениям ал-Идриси об истоках «Русской реки», берущих начало в высокой заснеженной горе Кукайа, которая, по словам географа, простирается от моря Мрака до края обитаемой земли. Трудно представить себе, чтобы определения, используемые ал-Идриси для характеристики горы Кукайа (большая, очень высокая, недоступная из-за сильного холода и глубокого вечного снега на её вершине), можно было бы связать с местом, где лежат истоки Дона и Северского Донца, — со Среднерусской возвышенностью, самые высокие точки которой не достигают и 300 м. Сопоставлять же гору Кукайа с Кавказским хребтом, на северных склонах которого начинается р. Кубань, мешает то обстоятельство, что Кубань течёт с юга на северо-запад, в то время как «Русская река», согласно ал-Идриси, — с севера на юг.

Этим и другим подобным противоречиям, возникающим в результате попыток прямого перенесения на карту данных ал-Идриси о «Русской реке», как правило, не придают большого значения, ссылаясь на недостаточную информированность географа. Разумеется, ал-Идриси — как и другие средневековые арабские учёные — располагал ограниченными возможностями для получения полных и достоверных данных о географии Восточной Европы, однако стоит заметить, что констатация этого очевидного факта совершенно непродуктивна в исследовательском плане.

Настойчивое стремление видеть за каждым топонимом источника конкретный географический объект приводит к тому, что исследование текста начинает вестись в такой системе координат, где логику исследования диктует современная карта. Пример с «Русской рекой» и горой Кукайа показывает это как нельзя лучше. В существующих толкованиях этого сообщения ал-Идриси идентификация одного топонима целиком зависит от идентификации другого, и наоборот, а исходной точкой исследовательской конструкции является объект на современной карте.

В самом деле, если под горой Кукайа подразумевать Кавказский хребет, то «Русской рекой» неминуемо должна оказаться Кубань. В таком случае сторонникам данной точки зрения приходится пренебречь указанием ал-Идриси на направление течения реки, фактически отказаться от попыток отождествить если не все шесть, то хотя бы некоторые города народа ан-н. бариййа (за это никто даже не брался), а также оставить без внимания тот факт, что для обозначения Кавказских гор ал-Идриси использует традиционный для арабской географии термин ал-Кабк (جبل القبق, - Прим. сост.) [193]. Если же исходить из северного нахождения истоков «Русской реки», то её отождествление с Доном не позволит объяснить ни характер описания горы Кукайа у ал-Идриси, ни дать сколько-нибудь удовлетворительного толкования названиям городов народа ан-н. бариййа. В предложенной Б. А. Рыбаковым локализации городов в бассейне Северского Донца ни один из них не поддаётся уверенному отождествлению, что был вынужден признать и сам автор[194]. Найти лингвистическое объяснение названий городов, которое соответствовало бы гипотезе Б. А. Рыбакова, также невозможно. Не случайно О. Прицак, согласившийся с Б. А. Рыбаковым в части локализации городов народа ан-н. барийа в бассейне Северского Донца (для чего он вёл конъектуру ас-сабарина — летописные «северяне»), тем не менее отказался от попыток объяснить наименования городов и определить их более точное местонахождение[195].

Как видно, при таком подходе исследование сообщений источника подменяется их вынужденной селекцией. В результате среди предложенных к настоящему времени гипотез идентификации горы Кукайа нет ни одной, объясняющей не какие-то отдельные, а все данные об этой горе, имеющиеся в сочинении арабского географа. О методической несостоятельности такого подхода свидетельствует признание В. М. Бейлиса: поддерживая идентификацию топонимов ал-Идриси с Доном (или Северском Донцом) и Среднерусской возвышенностью, он делает при этом существенную оговорку, что описание горы Кукайа само по себе не может относиться к Среднерусской возвышенности[196], то есть фактически рассматривает его как инородную вставку в текст.

Жёсткая привязка топонима к современной карте напрямую влияет и на объяснение его происхождения. К примеру, Б. А. Рыбаков, отстаивавший отождествление горы Кукайа со Среднерусской возвышенностью, рассматривал арабскую форму Кукайа как передачу топонима «Куколов лес», отмеченного в верховьях Оскола в древнерусском источнике XVII в. «Книге Большому чертежу»[197]. Очевидно, что обращение к топониму местного значения вызвано исключительно сопоставлением горы Кукайа с конкретным географическим объектом. Таким образом, историографический опыт исследования рассказа ал-Идриси о «Русской реке» и горе Кукайа показывает, что анализировать средневековый топоним, отталкиваясь от современной карты, бессмысленно.

Куда более перспективным представляется изучение состава сообщений ал-Идриси. Даже беглый взгляд на совокупность данных о горе Кукайа убеждает в том, что информация об этом объекте «многослойна». Неоднократные упоминания оронима в различных частях сочинения ал-Идриси уже сами по себе свидетельствуют о том, что в распоряжении географа имелось несколько источников сведений о ней.

Гора Кукайа упоминается не только в составе пятой секции VI климата (данные которой и рассматриваются в историографии), но ещё и в трёх других секциях сочинения ал-Идриси. В девятой секции V климата, которая повествует о тюркских народах, обитавших близ «страны Йаджуджа и Маджуджа», о горе Кукайа говорится, что это гора с отвесными склонами, на неё совершенно невозможно подняться, а на её вершине лежат вечные, никогда не тающие, льды[198]. В шестой секции VI климата о горе Кукайа вновь сообщается в связи с упоминанием об истоках «Русской реки»[199]. В шестой секции VII климата гора Кукайа локализуется к северу от Волжской Булгарии и утверждается, что её тыльная часть невозделана; из-за сильных морозов там не водятся звери[200].

В сообщениях о горе Кукайа можно выделить несколько пластов информации. Во-первых, неизменно сопровождающий упоминания о ней общегеографический контекст: труднодоступные заснеженные северные окраины Земли. Отнесение горы к северным областям Земли ясно выражено в композиции сочинения: все сведения о ней помещены в тех разделах, где дано описание северных и северо-восточных областей Земли. Картографическое изображение горы Кукайа на секционных картах ал-Идриси также не оставляет сомнений в том, что в представлении арабского географа эта гора лежала далеко на севере: на картах 5–9 секций VII климата гора Кукайа изображена в виде протяжённой горной цепи, опоясывающей крайний север и северо-восток ойкумены[201]. На северную локализацию горы Кукайа указывает и упоминание в одном контексте с нею о «Море Мрака» и «Смолистом море», то есть о тех частях Мирового океана, которые, по представлениям исламских географов, омывали крайний север и северо-восток ойкумены[202].

Во-вторых, наличие в составе описания горы названий из арабской космографической традиции, пронизанных апокалиптическими идеями и воплощавших представления о географических пределах ойкумены. К таковым относятся имена Йаджудж и Маджудж — арабское обозначение библейских Гога и Магога, враждебных людям существ, обитающих на востоке Земли, с пришествием которых в день Страшного суда наступит конец света[203]. Ал-Идриси упоминает о «стране Йаджуджа и Маджуджа» неоднократно[204], однако ни одно из данных сообщений не даёт оснований для сопоставления этой страны с какой-то конкретной местностью, будь то Кавказ, Урал или степи Центральной Азии. Все сведения о «стране Йаджуджа и Маджуджа» помещены в тех разделах сочинения, где говорится о крайнем севере и северо-востоке ойкумены — в десятой секции I климата, 9–10 секциях V климата, 8–10 секциях VI климата.

В-третьих, само название Кукайа, не имеющее ничего общего с русской топонимией и восходящее, как установлено, к наименованию Рипейских гор у античных географов[205] (и которое само, в свою очередь, является сложным оронимом, не сводимым к определённому географическому объекту[206]).

Таким образом, ороним Кукайа — это собирательный образ, созданный ал-Идриси из разнородной информации. Насколько существенна констатация этого факта для толкования информации источника? Ведь коль скоро сообщение составлено на основании информации из разных источников, то возникает искушение просто попытаться отделить достоверные данные от всех прочих, работать с той информацией, которую мы признали достоверной, и положить её на карту. Однако сведения, вошедшие в состав рассказа о «Русской реке» и горе Кукайа, представляют собой не механический набор данных, а органическое единство, обеспеченное тем географическим содержанием, которое вкладывал в эти термины ал-Идриси. Поэтому при анализе топонимов мы должны сопоставлять их не с современной картой, а с географическими и картографическими идеями, на основе которых ал-Идриси проводил систематизацию собранного им материала.

В рассказе ал-Идриси о «Русской реке» есть любопытное совпадение — шесть истоков этой реки и шесть же городов в их бассейне. На мой взгляд, это является результатом собственных умозаключений географа, переосмыслившего сообщения своих информаторов о шести городах, которые были связаны между собой единым речным путём. Информаторы ал-Идриси могли сообщить ему сведения лишь об отдельных участках реки; он же, выступая в роли картографа, был вынужден сводить их рассказы воедино. Все эти данные были не просто механически соединены, но подверглись редакторской обработке со стороны ал-Идриси. Она заключалась в том, чтобы объединить сведения различных источников о стоящих на реках северных городах с представлением о грандиозном водном пути, связывавшем между собой северные и южные районы Восточной Европы. В результате на карте географа появилось изображение огромной реки, протянувшейся с севера на юг до Чёрного моря. Картографическое изображение «Русской реки» целиком является плодом работы ал-Идриси, который сумел органично согласовать современные ему маршрутные данные с системой географических представлений, унаследованной от исламской традиции.

Поэтому вместо привычной локализации, опирающейся на принцип «одно наименование — один объект», представляется более целесообразным дать развёрнутое определение топонимам и рассматривать их как воплощение представлений об отдалённых северных территориях, труднодоступных для человека (гора Кукайа), или о совокупности речных путей, посредством которых можно было пересечь Восточно-Европейскую равнину в меридиональном направлении («Русская река»).

Появление подобных топонимов связано прежде всего с неизбежной особенностью субъективного пространственного восприятия — с тем, что в сознании отдельных людей крупные природные объекты, к каковым относятся моря, реки, озёра, не имеют чётких границ и не осознаются в качестве целостных гидрографических систем. Средневековый географ в той мере, в какой он опирался на сообщения информаторов о крупных гидрографических объектах, оперировал отрывочными данными, которые он сам должен был систематизировать тем или иным способом.

Однако причины формирования рассматриваемых топонимов могли быть обусловлены не только нехваткой конкретных сведений о Восточной Европе, но и отсутствием в них потребности у той аудитории, для которой предназначалось создаваемое сочинение. По-видимому, для потребителей такой топонимии, в первую очередь, была важна определённая географическая идея — воплощением которой и служил топоним, — а не её детализация.

Глава 5. Значение арабографичных письменных памятников для этимологизациии названия «Матери городов русских» (по поводу гипотезы С. Г. Кляшторного)

(В. В. Тишин)

В одной из последних своих работ петербургский тюрколог С. Г. Кляшторный выдвинул гипотезу об этимологизации названия Киев как qïj oba/ova «пограничный городок, крайний городок», восходящее соответственно к тюрк. qïj «край, берег, предел, граница» и oba/ova со значениями «войлочная юрта», «семья кочевника», «место жительства рода, племени; место оседания рода, племени», «селение, городок»[207].

Археологические свидетельства действительно позволяют относить возникновение города на месте Киева к хазарскому периоду. В догородской период здесь было поселение волынцевской культуры VIII–IX вв., синтезировавшей оседлые и степные элементы, характерные для салтовской культуры и традиционно связываемые с булгарами[208]. Последние сидели здесь прочно и долго: древнейшие городские слои и наиболее ранние погребения в Киеве относятся к первой половине X в., и, хотя они связываются преимущественно со скандинавами, здесь встречаются также погребения (трупосожжения) салтово-маяцкого облика[209]. В то же время существование на правобережье Днепра, в лесостепной зоне погребений перещепинского типа, соотносимых А. В. Комаром с хазарами, позволяют сделать предположение о проникновении последних на левый берег Днепра уже в последней четверти VII в., а на правый берег — в начале VIII в.[210] Таким образом, все основания говорить о тюркоязычных элементах в регионе имеются. Так, если рассматривать Киев как форпост на северо-западных рубежах Хазарского каганата, есть возможность предполагать, что в VIII–IX вв., до захвата Киева скандинавами, административные функции здесь выполняла булгарская аристократия.

Тем не менее лингвистическая сторона гипотезы С. Г. Кляшторного требует некоторых поправок.

Слово, которое С. Г. Кляшторный считал основой первой части этимологизированного им названия, қый ’берег, край’ зафиксирован в чагатайском и староосманском языках, в то время как башкирский и алтайский языки демонстрируют более узкие, вторичные значения[211]. В памятниках древнетюркской рунической письменности первой трети VIII в. — как известно, наиболее ранних текстовых документах на языках тюркской группы — встречается форма глагольной основы qïd- ’ограничивать’[212], при др. — уйг. qïdïy ’граница’[213]; при этом только для среднетюркского периода (караханидско-уйгурский язык) характерна форма qïj- ’срезать, резать’[214], судя по всему, лишь омонимичная, но не родственная предыдущей, однако при этом в древнетюркских памятниках существует и третья омоформа qïd- ’губить, уничтожать, убивать’[215]. Словарный фонд, относящийся ко всем трём омонимичным основам, демонстрирует лишь случаи перехода в отдельных языках d > δ > j, который относится к более позднему периоду, нежели VIII–IX вв. Ср., однако, др. — тюрк, qaja ’скала’, предполагающее исходное *qaδa < *qada[216].

Среди известных из разных источников форм названия города Киев следует коснуться наиболее ранних (X в.), какой, кроме ср. — евр. qiyåb (ркп. qyywb), являются также виз. (ср. — греч.) Κίαβος, Κίοβα, Κίοάβα, ар. kuyābā, kūyāba, перс. kuyāba, kuyāfā, но и поздних (XII в.) др. — рус. Кыевъ и лат. Cuiewa[217]. В своей гипотезе С. Г. Кляшторный исходил из среднееврейской и славянской форм, но не мог уверенно объяснить появление губного гласного в передаче арабо- и персоязычных авторов, лишь в развитие мысли В. В. Бартольда высказав мнение о том, что арабские и среднегреческие формы восходят к одному архетипу.

Говоря о славянской форме, С. Г. Кляшторный, ссылаясь на К. Г. Менгеса, отмечал, что в случае со славянским — i- (письм. -ы-) здесь для IX–XI вв. вероятнее предполагать передачу иноязычного — u-, либо, как также указывал К. Г. Менгес, дифтонг — öj-/-üj-[218]. Но написание в среднееврейской форме инициального коф подтверждает возможность наличия увулярного согласного в исходном варианте[219], что косвенно подтверждается и славянской формой[220] и отчасти свидетельствует в пользу вторичности происхождения среднегреческих и арабских форм, предполагавших бы передачу тюркского инициального увулярного смычного через спирант: — q- > — χ-[221]. Однако вызывает вопросы именно распространение формы с узким губным гласным. В своё время, кроме того, О. Прицак также указал на вторичный характер — i- (письм. -ы-), явившегося результатом славянизации[222]. Это допустимо, учитывая наличие славянских имён среди членов иудейской общины Киева, упомянутых в т. н. киевском письме, если интерпретация адресанта верна[223].

Тем не менее есть два тюркских слова, фонология которых позволяет рассматривать их в качестве возможных элементов искомого названия. Во-первых, это др. — тюрк, quj ’дом’ (< кит. 閨 guī ’помещение, где живёт женская часть семьи, женская половина дома; покои’)[224]. Уже Т. Байкара высказывал мнение, что kuy означает оседлые ставки[225]. Однако исторически трудно обосновать наличие китайского заимствования в Восточной Европе в X в. Во-вторых, может быть предложена к рассмотрению qo: j / qu: j др-тюрк. ’уединённое место’, ’пещера’, карах. — уйг. ’нижняя часть долины’[226], семантически восходящее к qoj / qojn / qojïn / qojun / qon ’пазуха’, ’грудь, лоно’[227], по примеру омонима со значением ’овца’[228], отражённого в памятниках древнетюркской рунической письменности с назальным — ñ-: qoñ[229].

Любопытно, тем не менее, в связи с последним случаем упоминание у арабского географа XII в. ал-Идриси города у подножия высокой горы: qynyw, отождествляемого с Киевом[230]. Однако, с точки зрения тюркской фонетики, недопустим ни переход — o- > — i-, ни обратный процесс без ступени — u-[231]. Тем не менее отмеченная у ал-Идриси семантика, между прочим, позволяет предположить также возможность контаминации двух гетерогенных основ, типа случая с сужением гласного от қайа > қыйа ’скала’ и қыйа ’косогор’ (< қый- ’резать наискось’)[232]. Предполагаемое фонетическое явление перехода — а- > — i- достоверно фиксируется с XI в.[233]

Однако, вероятно, в данной ситуации, предварительно предполагая вторичный характер узкого гласного, видится возможным привлечь тот факт, что графическая система памятников древнетюркской письменности не знает различий между обозначением губных гласных среднего и верхнего подъёма. Учитывая предполагающийся губной узкий гласный в искомом корне при наличии общетюркского полуширокого, мы, тем не менее, не можем связать это с чувашским субстратом, т. к. в булгарском предполагалось бы *χoj(m)[234], т. е. с инициальным глухим увулярным спирантом[235], а для кыпчакских языков Волго-уральского региона сужение губных гласных — это относительно поздний процесс[236], если только не предполагать здесь отражение древнего, имевшего спорадический характер фонетического явления[237]. Вместе с тем видится важным тот факт, что семитская графика (в данном случае речь идёт о среднееврейских, арабских и персидских текстах) тоже не может отразить различие губных гласных среднего и верхнего подъёма, ввиду чего в исходной основе можно было предполагать наличие полуширокого гласного: *qo: j. Однако в славянской форме иноязычному долгому — о- должен был соответствовать — u-[238], почему нельзя в этом случае напрямую связывать славянскую форму топонима с предполагаемой здесь тюркской.

Остаётся также без объяснения наличие негубного узкого гласного в среднееврейской и славянской формах, если только не связывать первую с влиянием второй. Аналогично и среднегреческие формы, хотя и отражают написание приблизительного звучания, но, как отмечалось специалистами, две из них (Κίαβος, Κίοάβα) могут демонстрировать знакомство источника сведений или переписчика со славянским языком[239]. Ср. также при этом написание топонима kāw у ал-Идриси, что, по мнению В. Минорского, может быть напрямую связано с известным славянским звучанием топонима Киев[240].

Что касается второй части названия, то, если следовать в её интерпретации С. Г. Кляшторному, наиболее ранняя фонетическая форма зафиксирована, по-видимому, в енисейских памятниках древнетюркской письменности, где мы встречаем opa[241], аналогичное уйгурской форме, считающейся, с точки зрения фонетики, наиболее ранней[242]. Однако значение ’поселение’ здесь является достаточно поздним.

Ввиду этого видится возможным обратить внимание на тюркское слово eb / ev ’дом’, упоминающееся, тем не менее, в памятниках древнетюркской письменности в самом широком спектре значений — от конкретного объекта до широкого обозначения территории и абстрактного «домой»[243]. Ср. чув. ав-ла-н- ’жениться’[244], что позволяет предполагать наличие в раннечувашский период (до IX в.) и далее, в булгарском языке, формы *äb, поскольку изменение — ä- > — а- произошло только в новочувашский период (с XV в.)[245], а появление — v- следует связывать с кыпчакским влиянием. В данном случае представленный в славянской форме — е- может адекватно отражать, по-видимому, тюркский более открытый — ä-[246], а тот факт, что финальный — b- в древнетюркский период представлял собой аллофон — v-[247], вполне коррелируется с письменной среднееврейской формой, поскольку в среднееврейском языке этот звук также представлен спирантизированным аллофоном: — b-[248]. Это позволяет объяснить, кроме того, наличие в славянской форме также знака — ъ- (ер), обозначавшего редуцированный задний гласный. Он иногда передавался при греческой передаче славянских слов в ауслауте негубным широким задним[249].

Варианты арабской транскрипции, содержащие конечный гласный, тем не менее, не отражают закономерностей. Вероятно, она действительно зависима от среднегреческой Κίοάβα[250], что может объяснить и написание форм с инициальным кяфом, и характер корневого гласного, и наличие финального гласного. Таким образом, приходится признать славянскую (древнерусскую) форму наиболее ранней, и среднееврейская в этом случае выступает как наиболее приближенная к ней. Если придерживаться гипотезы о тюркском происхождении топонима, то наиболее уверенно, с филологической точки зрения, должна выглядеть лишь исходная форма *qïja (< *qaja) äb / äv, хотя и её обоснование не может считаться надёжным.

Глава 6. Норманны-крестоносцы глазами арабоязычных авторов XI–XIII вв.

(В. В. Прудников)

Арабоязычные авторы были осведомлены о набегах викингов, которых в Испании и Магрибе знали под именем «ал-маджус» и «ал-урдуманийа»[251], а на востоке мусульманского мира наряду с «ал-маджус» использовали термин «ар-рус»[252].

Для нас большое значение имеет мнение, высказанное шведским ориенталистом А. Мельвингером, о том, что термин «ал-маджус» в подавляющем числе случаев использовался для обозначения викингов, в то время как термин «ал-урдуманийа», т. е. «норманны» упоминается лишь однажды в сочинении Ибн Хаййана (987/988–1076) при описании событий 971 г. «al-Maŷūs al-Urdumāniyyūn»[253]. Мельвингер отмечает, что в переводе на испанский Е. Гомеса первоначально упоминаются «los Maŷūs»[254] и «los Maŷūs Normandos»[255], а в дальнейшем только «los Normandos»[256]. На этом основании Мельвингер делает вывод о том, что «los Maŷūs» в данном случае употребляется как дань давно прошедшему, а сами захватчики пришли непосредственно из Нормандии[257].

В 960 г. герцог Нормандии Ричард I заключил союз против графа Шартрского Тибо с пришлыми данами. Этих данов после удачного разрешения конфликта в 970 г. Ричард вместе с норманнами с полуострова Котантен отправил в набег на Испанию[258]. Именно смешанным составом викингов-язычников и норманнов-христиан объясняет Мельвингер двойное название «al-Maŷūs al-Urdumāniyyūn», приведённое у Ибн Хаййана[259]. В то же время уже только термин «al-Urdumāniyyūn» используется Ибн Изари (вторая половина XIII — начало XIV в.) при описании захвата Барбастро в 1064 г. войсками христиан, среди которых был отряд норманнов во главе с Робертом Криспином[260].

Таким образом, арабоязычные авторы Испании и Магриба хорошо понимали разницу между скандинавами-викингами «ал-маджусами» и норманнами из Нормандии «ал-урдуманийа», которые начинают совершать походы в этот регион во второй половине X в. В то же время на востоке мусульманского мира, в Малой Азии, норманны стали известны арабоязычным авторам под именем «франков» («ал-ифрандж», «фирандж»)[261], так же, как скандинавы чаще именовались «ар-рус». Подобное разделение присутствует в XIV в., когда норманны уже сошли с исторической сцены, и нашло отражение в сочинении Ибн ал-Хатиба (1313 1374), который повествует о нападении викингов на Севилью в 844 г.: … а маджусы — это те, которых сегодня христиане Кастилии называют инклиш (англы), а народ Машрика — франджами (франками) и инклисирами (англичанами)[262].

Термин «ал-ифрандж» попадает в арабский мир через Византию и служит для обозначения народов, обитающих на территории континентальной Европы и Британских островов, что во многом было обусловлено большой популярностью среди арабоязычных авторов географического сочинения Птолемея в переводе ал-Хорезми (780–850)[263]. Необходимо отметить, что в Испании термин «ал-ифрандж» не получил такого распространения, как на востоке мусульманского мира, и гораздо чаще употреблялся термин «Rūm»[264].

С XI в. термин «ал-ифрандж» приобретает в арабо-исламской историографии совершенно иной смысл и значение вследствие нарастания западно-христианской экспансии на мусульманские земли. Вследствие возросшей интенсивности контактов знания о «франках» из области науки переходят в область практических интересов, затрагивающих насущные проблемы политики, войны, торговли и дипломатии[265]. В этой связи географический термин «ал-ифрандж» становится синонимом «латинско-христианского экспансионизма», этнонимом для обозначения народов, сообществ и правителей Западной Европы[266]. А поскольку норманны являлись авангардом латинского христианства в Испании, Южной Италии, Сицилии и Малой Азии, то вполне естественно было в рамках мусульманской традиции именовать их «ал-ифрандж»[267].

При описании похода Алп Арслана на Византию под 1068 г. в «Зубдат ат-таварих» говорится о неких «франках» (ал-фарандж) в «округе Шаки»[268]. По мнению Садр ад-Дина, самыми храбрыми из воинов ар-Рума были франки (ал-фарандж) и пешие воины из Шаки[269]. Вслед за этим он сообщает, что в ставку султана прибыли повелитель франков (малик ал-фарандж) и [владетель] Шаки Акситан с некоторым числом всадников[270]. Переводчик и комментатор «Зубдат ат-таварих» 3. М. Буниятов полагает, что в данном случае речь идёт о варягах, которые находились на службе у Баграта IV[271].

С другой стороны, приведённые отрывки из «Зубдат ат-таварих» позволяют заключить, что, в противоположность пехотинцам из Шаки, «франки» представляли собой конный отряд. Косвенным подтверждением этого предположения может быть упоминание о франках, которое относится к более позднему периоду. Противник крестоносцев Менгю-Барс заслужил у Садр ад-Дина лестную характеристику как знаток построения войск и способов ведения войны[272]. В числе его достоинств хронист называет то, что если он был в армии или в [отдельном] конном отряде, ни один из франков (ал-фарандж) не мог противостоять ему из-за его мужества и силы[273]. В данном случае Садр ад-Дин имеет в виду крестоносцев и косвенно указывает на противостояние «франкской» коннице.

Арабоязычные авторы упоминали франков при описании Манцикертского сражения. В переводе 3. М. Буниятова Садр ад-Дин называл франков среди «головорезов ар-Рума»: армян, персов, печенегов, гузов и франков — народов, один вид которых устрашал взоры, а христиане видели в них возвышение своих основ[274]. В. Р. Розен переводил этот отрывок следующим образом: И вывели греки против султана лучшие свои силы, а земля (их) выпустила из своих недр несметное количество всего необходимого и собралось к этому царю разной сволочи из греков и армян и персов и баджнаков и гузов и фиренджов[275].

Имад ад-Дин, ал-Бундари и Ибн ал-Асир при перечислении племён, которые были в составе византийской армии при Манцикерте, упоминали «русов» и «франков»[276]. Имад ад-Дин сообщал, что Роман Диоген выслал в Ахлат (Хелат) военачальников из русов с 20 тыс. всадников; при них находился также крепчайший их глава и главнейший их крест[277]. Каэн считал, что в данном отрывке у Имад ад-Дина речь идёт о «закованных в броню» «русах», упоминание о которых обыгрывается арабским автором в значении слова «голова» и собственно названия народа[278]. В сообщении Ибн ал-Асира присутствует упоминание «начальника русов», который во главе нескольких тысяч «греков» ведёт бой под Ахлатом с турками-сельджуками[279]. В обоих случаях предводитель «русов» терпит поражение и попадает в плен, после чего султан приказывает отрезать ему нос[280].

В. Г. Васильевский сравнил сообщения Ибн ал-Асира и непосредственного очевидца событий Михаила Атталиата, который нигде прямо не говорит об участии «русов» в битве при Ахлате или Манцикерте, но зато упоминает «франков» во главе с Русселем де Баллиолем, отправленного Романом Диогеном к Ахлату[281]. На этом основании он пришёл к выводу о том, что арабские авторы могли ошибочно смешать «русов» и «Русселя», имя которого неоднократно упоминается в византийских источниках[282]. В. Г. Васильевский справедливо признаёт «шаткость» своей гипотезы, которая базируется только на сведениях норманнского хрониста Амато и противоречит данным византийских авторов, свидетельствующих о том, что Руссель во время этой кампании избежал плена[283].

Вместе с тем выдвинутое В. Г. Васильевским предположение не кажется таким абсурдным, если допустить возможность знакомства арабских авторов с событиями, изложенными в византийских источниках. В тексте Михаила Атталиата после сообщения об отправке отряда «франков» во главе с Русселем в Ахлат[284] говорится об одном происшествии. Некий воин украл осла и предстал перед императором. Роман Диоген отказался решить дело денежным штрафом и приказал отрезать нос преступнику. Приговорённый молил о пощаде, предлагал выплатить любой штраф и обращался к заступничеству особо почитаемой иконы Богоматери Влахернской, которая обычно сопровождала византийских императоров в походы и служила им в качестве непобедимого оружия. Но даже это не поколебало решимости императора, и приговор был приведён в исполнение. Данное событие произвело очень тягостное впечатление на Атталиата, а возможно, и на других воинов византийской армии и убедило в неминуемости Божьей кары[285].

Данный рассказ имеет некоторые черты сходства с сюжетами, приведёнными у арабских авторов. Возможно, что события, изложенные у очевидца и историка Михаила Атталиата, стали частью устной традиции, в которой слились события под Ахлатом, некий «военачальник русов», сюжет жестокой казни с участием почитаемой святыни накануне сражения.

В «Данишменднаме» представлена целая галерея образов «франков», союзников византийцев и врагов мусульман[286]. Каждый из них является отражением определённой эпохи, а также имеет свои общие и особенные черты. По мнению И. Меликофф, собирательным образом для обозначения норманнских наёмников в Малой Азии перед Первым крестовым походом в турецком эпосе послужил Турсувар франк[287]. В соответствии с «Данишменднаме» этот «разбойник» обитал в некой долине, возглавлял банду из четырёхсот воров, в которую входили «греки», а также «франки», и грабил мусульман[288].

Данный образ вполне согласуется с арабоязычной исторической традицией. Ибн ал-Асир сообщает о некоем «афранжи», который владел крепостью в окрестностях Харпута со времён Филарета Варажнуни (1071–1085). Этот франк разбойничал на дорогах и нёс смерть и погибель мусульманам. Туркменский вождь Чубук прислал ему подарки и предложил союз. Франк ответил согласием, и некоторое время они действовали заодно. После того как между ними установились доверительные отношения, Чубук пригласил франка принять участие в очередной совместной вылазке. Когда франк и его люди прибыли к Чубуку, тот связал франка и отправился с ним к крепости. Чубук предложил христианам в крепости открыть ворота добровольно и пригрозил в обратном случае убить всех. Христиане сдали крепость Чубуку, который приказал содрать кожу с франка, захватил его богатства и оружие. По мнению Ибн ал-Асира, благодаря этой победе Чубук получил большое влияние в регионе и укрепил положение своей династии в Харпуте[289].

В. С. Гарбузова отмечает, что в тексте «Данишменднаме» отсутствует описание внешности врагов мусульман, но отмечается, что неверные были тяжёлым войском, а это, по мнению Гарбузовой, означает, что воинов Данишменда, имевших лёгкое и подвижное вооружение, поражала тяжёлая броня европейских воинов[290]. Кроме того, по-видимому, сразу бросалось в глаза изображение креста на броне и вооружении — обычай, как известно, распространённый среди европейского рыцарства[291].

И. Меликова считает, что большое влияние на турецкий эпос оказали события, последовавшие за сражением при Манцикерте: мятеж Русселя де Баллиоля в Армениаке; поход на Константинополь и провозглашение императором кесаря Иоанна Дуки; привлечение Михаилом VII Артука ибн Эксеба для подавления мятежа; освобождение Русселя и его возвращение в Армениак. Руссель де Баллиоль стал одним из прообразов главного врага Данишменда правителя Амасии Шаттата[292].

Таким образом, в мусульманской исторической традиции норманны перед Первым крестовым походом обозначаются термином «франк» и предстают христианами, союзниками византийцев и армян, тяжеловооружёнными всадниками.

Как воспринимали норманнов арабоязычные авторы в эпоху крестовых походов? Для рассмотрения данного вопроса нами были отобраны некоторые хорошо известные в переводах на европейские языки произведения арабо-мусульманских авторов.

Абу Йала Хамза Ибн Асад из арабского племени Тамим более известен как ал-Каланиси (Шляпник) (1070–1160). Он является автором одного из ценнейших источников по истории Крестовых походов — «Дамасской хроники»[293].

О самом ал-Каланиси известно очень мало. Он происходил из очень важной семьи, принадлежавшей к правящей верхушке Дамаска. Он получил хорошее образование и в течение всей жизни находился на государственной службе. Дважды он занимал высшую должность в городской администрации — ра’иса. Опыта военной службы у автора не было. Ал-Каланиси умер в 1160 г. в возрасте более девяноста лет[294].

Ал-Каланиси являлся современником многих описываемых им событий. Свою хронику он рассматривал как продолжение труда Хилала ибн ал-Мухассина ас-Саби и охватывает столетний период истории Дамаска[295]. Внимание автора сконцентрировано на этом городе, и сведения по истории других регионов он сообщает крайне скупо. В то же время хроника ал-Каланиси отличается точностью и последовательностью изложения событий. Она базируется на проверенных документальных данных, к которым автор имел доступ в силу своего служебного положения. Не удивительно, что выдержки из «Дамасской хроники» обильно цитируются в произведениях ал-Асира и других арабских историков[296].

Арабо-курдский историк Абу-л-Хасан Али Ибн Мухаммад Ибн Мухаммад Ибн Абд ал-Карим Ибн Абд ал-Вахид аш-Шайбани, более известный как Изз ад-Дин Ибн ал-Асир (1160–1230), является автором хроники «Ал-Камил фи-т-тарих» («Полный свод истории»)[297] и других известных исторических сочинений. Ибн ал-Асир происходил из племени Бану Бакр. Он получил образование в Мосуле, учился в Иерусалиме и Дамаске, воевал с крестоносцами в Сирии, исполнял дипломатические поручения в Багдаде. Его труд охватывает исторический период от сотворения мира по 1230 г., где каждая глава посвящена событиям одного года.

Маджид ад-Дин Усама ибн Мункыз ибн Муршид ибн Али ибн Мункыз ал-Кинани ал-Калби (1095–1188), более известный как Усама ибн Мункыз, был мусульманским поэтом, автором многочисленных произведений, воином, дипломатом и принадлежал к династии Мункызидов, правителей княжества Шейзара, основанного в 1081 г. дедом Усамы. В течение своей жизни он много путешествовал по Ближнему Востоку и подолгу жил в Египте, Малой Азии и Палестине. В разное время он находился на службе при дворе правителей различных мусульманских династий: Буридов, Зенгидов, Айюбидов, Фатимидов и Артукидов.

Усама ибн Мункыз получил блестящее образование в Шейзаре. Его отец Муршид (1068–1137) — воин и заядлый охотник — отказался от власти в пользу своего брата, немало времени посвящал переписыванию Корана, совершенствуясь в искусстве каллиграфии. На склоне лет Усама почувствовал вкус к литературным занятиям и в 1183 г. создал одно из самых оригинальных произведений средневековой арабской литературы — «Книгу назидания»[298], написанную в жанре автобиографии.

С 1095 по 1131 г. Усама провёл в Шейзаре, который в результате Первого крестового похода оказался на границе Антиохийского княжества. Ему едва исполнилось пятнадцать лет, когда он принял участие в отражении попыток норманнского князя Танкреда в 1110 г. покорить владения Мункызидов, и наблюдал сельджукские войска, посланные султаном Мухамедом против крестоносцев.

Камал ад-Дин ибн ал-Адим (1192–1262) является автором хроники «Зубдат ат-таварих ал-Халеб»[299]. Он родился в Алеппо и принадлежал к влиятельной семье, происходившей из племени Укайлидов. Он учился не только в Алеппо, но и в Дамаске, Иерусалиме, Багдаде. Вслед за своим отцом, который дважды был кадием в Халебе при Зенгидах и Айюбидах, Камал ад-Дин служил секретарём, кадием, визирем и исполнял дипломатические поручения при Айюбидах в период с 1216 по 1260 гг. После захвата монголами Алеппо в 1260 г. Камал ад-Дин бежал в Египет, где и умер.

Его хроника охватывает период по истории Сирии с конца VI в. н. э. до первой половины XIII в. Но она является главным источником по истории Сирии сельджукского периода, и в ней Камал ад-Дин уделяет основное внимание отношениям тюркских правителей и крестоносцев[300]. Среди источников сочинения Камал ад-Дина были труды других арабских историков: ал-Каланиси и «История франков, пришедших в земли ислама» Хамдана ибн Абд ар-Рахима[301]. Камал ад-Дин также мог использовать официальные документы и рассказы своего отца[302].