Пространства и смыслы. Памятные страницы истории Арабского Востока

Важные сведения содержатся в хронике «Зубдат ат-таварих ахбар ал-умара ва-л-мулук ас-сельджукийя»[303], авторство которой приписывается Садр ад-Дину ал-Хусайни. Основным источником для написания данной хроники послужило сочинение Имад ад-Дина ал-Исфахани «Нусрат ал-фатра». Сведения «Зубдат ат-таварих» совершенно уникальны в части, где речь идёт о завоевательных походах сельджукских султанов Алп Арслана и Маликшаха в Закавказье и против Византии.

Мухаммед ибн Ахмед ибн Джубайр ал-Кинани (1145–1217) являлся чиновником при дворе мусульманских владык Сеуты и Гранады. В 1183 г. отправился в хадж. В течение двух лет он путешествовал по различным странам Востока. В частности, он посетил занятую крестоносцами северную Сирию и норманнскую Сицилию. Историю своих странствий он запечатлел на страницах дневника, который в научной литературе принято называть «Рихлат ал-кинани» (Путешествие кинанита)[304].

Ал-Каланиси мало интересует вопрос о происхождении «франков», из каких стран они прибыли, к каким народам Западной Европы они принадлежали. Очевидно, что этот вопрос выходил за рамки его компетенции, и его взгляд на «франков» в целом являлся отражением общих представлений правящей верхушки Дамаска.

В этом взгляде превалирует враждебность по отношению к «франкам» как «политеистам», «проклятым», «врагам Аллаха»[305]. С другой стороны, он склонен отмечать наличие у отдельных предводителей «франков» «рыцарских качеств», которые они проявляли в столкновениях с турками-сельджуками[306].

Таким образом, ал-Каланиси относится к «франкам» как к противникам в «священной войне», в которой Бог оказывает помощь мусульманам. Именно к «священной войне» готовится сельджукский правитель Кылыч Арслан I в Анатолии, узнав о приближении неисчислимой армии франков[307]. Подобный взгляд удивительно похож на тот, который прослеживается у христианских авторов Первого крестового похода по отношению к мусульманам.

Усама ибн Мункыз крайне враждебно относится к «франкам», часто называет их «дьяволами»[308] и использует при описании обычные для средневековых мусульманских авторов формулы: Да покинет их Аллах[309], Да проклянёт их Аллах[310], Да не помилует его Аллах[311]. Но при этом у него есть друзья из «франков» среди тамплиеров[312], один из рыцарей называет его братом[313].

Усама восклицает, что победа на войне — от Аллаха, и при этом ссылается на слова своего дяди, который говорил, что война сама распоряжается собой[314]. В качестве примера он приводит рассказ о том, как некие «франки» в «страхе и смятении» при наступлении незначительных сил мусульман нашли свою гибель в реке, через которую не знали брода. Мусульмане достали их тела ради надетого на них вооружения, Усама со своим дядей решили отрубить головы утонувших «франков» и отправить их в Шейзар[315]. Он описывает случай, как в местечке Хунак некоего Адама задрал леопард, которого местные крестьяне в честь этого случая прозвали «леопард — борец за веру»[316]. Таким образом, «священная война» для Усамы была не абстракцией, а являлась каждодневной реальностью.

Усама очень ярко описывает своё первое сражение с норманнами-крестоносцами под Апамеей, в котором он впервые осуществлял командование военным отрядом.

Через несколько дней после отъезда моего дяди глашатай кликнул клич, и я отправился в путь с небольшим отрядом, не достигавшим и двадцати всадников. Мы были уверены, что в Апамее нет конницы, — со мной было очень много всяких грабителей и бедуинов. Когда мы достигли долины Абу-ль-Маймуна и грабители с бедуинами разъехались по полям, на нас выскочило множество франков, к которым в эту ночь прибыло шестьдесят всадников и шестьдесят пехотинцев. Они вытеснили нас из долины, и мы бежали перед ними, пока не догнали людей, грабивших поля. Франки подняли громкий крик, и смерть показалась мне ничтожной по сравнению с гибелью людей, бывших со мной. Я повернулся к одному франкскому рыцарю в первых рядах. Он сбросил с себя кольчугу и тяжёлые доспехи, чтобы обогнать нас. Я ударил его копьём в грудь, и он вылетел из седла мёртвым. Затем я двинулся на всадников, следовавших за ним, и они отступили. А я был неопытен в сражениях и не участвовал в боях до этого дня. Подо мной была лошадь, точно птица, и я хотел настигнуть франков с тыла, чтобы сразиться с ними, а после ускользнуть от них.

В последних рядах войска был рыцарь на караковой лошади, похожей на верблюда. Он был в кольчуге и военных доспехах. Я боялся, как бы он не обнажил меч, повернув против меня, пока не увидел, что он пришпорил своего коня, и тот взмахнул хвостом. Я понял, что конь устал, я, бросившись на рыцаря, ударил его копьём. Оно пронзило его тело и высунулось спереди почти на локоть. Я же вылетел из седла из-за лёгкости своего тела, силы удара и быстроты лошади. Я снова сел на коня и вытащил копьё, думая, что убил своего противника[317].

Через некоторое время Усаму вызвал к себе его дядя, у которого его ожидал некий «франкский рыцарь» из Апамеи.

Дядя сказал: «Этот рыцарь приехал из Апамеи и хочет посмотреть на всадника, который ударил копьём рыцаря Филиппа. Франки очень удивляются этому удару, так как он в двух местах разорвал края кольчуги, а рыцарь всё-таки остался жив». — «Как же он спасся?» — спросил я. Франкский рыцарь ответил: «Удар пришёлся в кожу его бедра». — «Да, судьба — надёжная крепость!» — воскликнул я. Я не думал, что он уцелеет от такого удара[318].

Вслед за этим Усама даёт важнейшее описание техники нанесения удара копьём наперевес: Я считаю, что всякий, кому случится биться копьями, должен прижимать руку с копьём и локоть к своему боку, предоставив коню делать то, что он захочет, во время удара. Ведь если он пошевелит рукой с копьём или вытянет её, удар не оставит следа и даже царапины[319]. Данная техника была разработана во второй половине XI века в Нормандии[320], откуда она распространилась в Испанию, Южную Италию, Сицилию и Анатолию[321], а также на Ближний Восток, где с ней мог ознакомиться и перенять в тесном общении с европейскими рыцарями Усама ибн Мункыз[322].

С другой стороны, во времена отца Усамы Муршида в начале Первого крестового похода, по мнению автора «Книги назидания», франки предпочитали сражаться с мусульманами, используя дротики.

Однажды он участвовал в сражении, надев доспехи; на голове у него был мусульманский шлем с забралом. Какой-то воин ударил его концом дротика (франки чаще всего сражались так с арабами в то время). Конец дротика попал в забрало шлема, оно согнулось и окровавило нос. Удар не причинил отцу вреда, но если бы Аллах, да будет Ему слава, предопределил дротику отклониться от забрала, он бы его погубил[323].

Так или иначе, именно «франков» Усама признает лучшими в сражениях на копьях, когда восклицает, что из замечательных ударов копьём мне пришлось видеть один, который нанёс как-то рыцарь из франков[324].

Если верить Усаме, то между Антиохией и Шейзаром происходили не только военные стычки, но и интенсивные культурные контакты.

Через несколько месяцев к нам пришло письмо от Танкреда, властителя Антиохии. Его привёз рыцарь, с которым были слуги и товарищи. Письмо гласило: «Этот рыцарь пользуется у франков почётом; он совершил паломничество и собирается вернуться в свою страну. Он просил меня отправить его к вам, чтобы посмотреть на ваших всадников. Я послал его и прошу вас хорошо его принять». Это был юноша красивой наружности и хорошо одетый, на нем виднелись следы многих ран, а один удар меча рассёк ему голову от темени до подбородка[325].

У правителей Шейзара и Антиохии был один взгляд на то, что считать «благоразумным правлением».

Примером этого является такой случай: Роджер, властитель Антиохии, написал моему дяде следующее: «Я направил одного из своих рыцарей в Иерусалим по важному делу. Прошу тебя, пошли своих всадников встретить его у Апамеи и проводить до Рафанийи». Мой дядя выехал сам и послал привести рыцаря к себе, и рыцарь, встретившись с ним, сказал ему: «Мой господин направил меня по делу, которое должно остаться в тайне, но я заметил, что ты человек умный, и расскажу тебе о нем». — «Откуда ты узнал, что я умный человек, когда ты не видел меня до этой минуты?» — спросил его дядя. «Я оттого узнал это, — ответил рыцарь, — что во всех областях, где я проходил, я видел разорение, а твоя область благоустроена. Я понял, что только твой ум и надзор содействовали её процветанию». После этого он рассказал ему, по какому делу ехал[326].

Усаме кажутся очень странными феодальные порядки, установленные «франками». Его изумляет, как король Балдуин, передав сыну Боэмунда власть над Антиохией, тут же удалился из города и разбил лагерь в его окрестностях. Наш посол в Антиохии клялся, что он, то есть король Балдуин, покупал в этот же вечер на базаре корм для своих лошадей, хотя амбары Антиохии были наполнены собранным урожаем[327].

Усаму удивляет положение и влияние рыцарей в сообществах «франков». Одни только рыцари пользуются у них преимуществом и высоким положением. У них как бы нет людей, кроме рыцарей. Они дают советы и выносят приговоры и решения[328]. Вслед за этим он добавляет, что рыцарь у них — великое дело[329].

Сам арабский фарис не разделяет подобного мнения. У франков, да покинет их Аллах, нет ни одного из достоинств, присущих людям, кроме храбрости[330]. Ещё более категорично он высказывается в другом месте: Всякий, кто хорошо понимает дела франков, будет возвеличивать Аллаха и прославлять Его. Он увидит во франках только животных, обладающих достоинством доблести в сражениях и ничем больше, так же как и животные обладают доблестью и храбростью при нападении[331].

Усама считает храбрость проявлением разума: Именно разум побуждает человека устремляться против мечей, копий и стрел из отвращения к действиям труса и бесславию[332].

Усама сообщает, какая пропасть отделяла «рыцарей» от другой категории «франкского» войска, именуемых «сержантами». В тексте он называет их «серджентами», которые были простыми воинами, как правило, пехотинцами[333]. Со ссылкой на Танкреда он говорит, что содержание одного рыцаря было равно содержанию ста сержантов[334]. Со слов пленного «франка», Усама передаёт, что содержание сержанта обходилось в два динара в месяц[335].

Камал ад-Дин сообщает о приходе в Сирию многочисленной армии из франков, к появлению которой сельджукские правители отнеслись крайне несерьёзно[336]. Он сообщает, что войско «франков», по подсчётам, составило триста двадцать тысяч человек, и они прибыли со стороны севера[337]. Войска «франков» причиняли вред, грабили и убивали всякого, кто появлялся, разрушали минбары[338]. При приближении «франков» армяне поднимают восстания и нападают на мусульман[339]. Даже арабы из войска Вассаб ибн Махмуда переписывались с франками и желали их [появления] в Сирии[340]. Только укрепление «франков» под Антиохией заставляет Камал ад-Дина призывать проклятия на их головы[341].

В отличие от других арабских авторов, для Ибн ал-Асира эпоха крестовых походов начинается не с вторжения «франков» в Малую Азию или в Сирию с 1096 г., а с момента вторжения их в Андалусию в 1085 г. и завоевания Сицилии в 1091 г.[342]. До Ибн ал-Асира подобную мысль высказывал Али ибн Тахир ас-Сулами (ум. 1107) в «Книге о священной войне» (Kitāb al-jihād), для которого норманнское завоевание Сицилии стало первым этапом движения, которое завершилось взятием Иерусалима[343].

В передаче Ибн ал-Асира родственник завоевателя Сицилии Рожера Балдуин собрал войско «франков» с целью завоевать Африку. Однако Рожера возможность обрести соседа в лице Балдуина совсем не обрадовала. Рожер поднял ногу, с шумом выпустил газы и объяснил своим товарищам, что для сицилийских норманнов предложение Балдуина крайне невыгодно, т. к. они могут утратить доходы с продаж продовольствия и доверие мусульман Африки. В то же время если они откажутся от союза с Балдуином, то в дальнейшем сами смогут овладеть Африкой[344]. По этой причине Рожер предложил «франкам» отправиться за славой в Сирию, а не в Африку, с которой его связывали клятвы и договоры[345].

Помимо «норманнского» фактора в лице Рожера, направившего агрессию «франков» в Сирию, Ибн ал-Асир выделяет сельджукскую угрозу, которая побуждала правителей Египта и Византии искать поддержки у христиан. Фатимиды написали послание крестоносцам с призывом придти в Сирию, а византийский император согласился переправить их через Босфор с условием, что они отдадут ему Антиохию[346]. При этом византийский император надеялся на истребление крестоносцев, зная о тюркской жестокости и об их завоеваниях[347].

Индикатором враждебного отношения к «франкам» у Ибн ал-Асира служит использование им обычных для арабских авторов форм проклятий по отношению к крестоносцам: да проклянёт их Аллах[348] и да покинет их всемогущий Аллах[349].

При описании осады Антиохии Камал ад-Дин упоминает Боэмунда как одного из девяти графов-предводителей войска франков. Он прекрасно осведомлён о том, что Боэмунд является сыном «Гюискара», а Танкред был его племянником[350].

Камал ад-Дин очень подробно и совершенно бесстрастно повествует о том, как Боэмунд стал владетелем Антиохии благодаря предательству некоего аз-Заррада, который затаил злобу на сельджукского наместника из-за конфискаций денег и зерна. А также вследствие уловок Боэмунда по отношению к другим предводителям крестоносцев, которых он убедил передать Антиохию тому, кто овладеет ей первый[351].

«Франки» в отношении мусульман действуют хитростью и обманом. Они оповестили правителя Дамаска о том, что они не желают никаких других земель, кроме тех, которые находились под властью Византии, с целью предотвратить мусульман от выступления на помощь Антиохии[352]. Именно Антиохия является главной целью крестоносцев и главным призом, за обладание которым они заплатили огромную цену.

Захват Антиохии побуждает выступить против крестоносцев сельджукского атабека Кёрбогу, под знамёна которого собрались многие высокие эмиры, тюркские и арабские отряды из Сирии. Однако Кёрбога своей заносчивостью и стремлением добиться подчинения испортил отношения с мусульманскими военачальниками, которые в раздражении и озлоблении против него хранили лишь видимость покорности[353].

Напротив, «франки» демонстрируют редкое единство, несмотря на голод и лишения. Ибн ал-Асир перечисляет предводителей крестоносцев и упоминает среди них Боэмунда, которого как правителя Антиохии он считает главным[354]. О его руководящей роли в деле под Антиохией арабоязычный хронист больше нигде в тексте не упоминает.

Ал-Каланиси не выделяет норманнских предводителей из вождей Первого крестового похода. Впервые он упоминает короля франков Боэмунда, который в 1100 г. по дороге на Мелитену был захвачен в плен эмиром Данишмендом.

Под 1100 г. Ибн ал-Асир сообщает, что Гюмюштекин ибн ал-Данишменд под Малатьей разгромил пятитысячную армию Боэмунда франка, который был одним из франкских предводителей, а его самого взял в плен[355].

С укоризной повествует Ибн ал-Асир об освобождении «Боэмунда франка» из плена Данишмендидов за выкуп в сто тысяч динаров и обещание освободить дочь Яги Сияна. Само возвращение Боэмунда в Антиохию подняло моральный дух его народа и привело к обложению данью обитателей Мараша, Киннисрина и соседних поселений. Ибн ал-Асир заключает, что мусульмане пострадали вследствие того, что пришли в упадок межевые столбы, установленные Данишмендом[356].

Важной вехой в борьбе мусульман с крестоносцами Ибн ал-Асир считает победу мусульман при Харране. Он предваряет описание этого сражения кратким рассмотрением причин крайне удачных завоеваний «франков» земель ислама: постоянная вражда между мусульманскими правителями, отсутствие единомыслия, различные устремления и рассредоточенное богатство[357]. Вражда была в самом разгаре между тюркскими эмирами Сукманом и Джекермишем, когда они услышали о приближении «франков» к Харрану. Эта новость заставила их на время забыть разногласия и поступить на службу Аллаху в надежде на воздаяние в будущем[358]. Сукман располагал семью тысячами туркменов, а у Джекермиша было три тысячи тюрков, арабов и курдов.

Когда к месту сражения подошли войска правителя Антиохии Боэмунда и владыки побережья Танкреда, армия Балдуина была уже разгромлена. Сам Балдуин оказался в плену. Боэмунду и Танкреду удалось спастись только с шестью рыцарями[359]. Сукман воспользовался захваченной амуницией и лошадьми «франков», чтобы под видом возвращающихся с поля боя «товарищей» захватить несколько крепостей[360].

Ал-Каланиси также описывает битву при Харране, в которой Аллах даровал победу мусульманам:

Это была большая и невиданная ранее победа мусульман, которые смогли напугать франков, уменьшить их численность и возможности к нападению, в то время как сердца мусульман воспылали храбростью и наполнились жаждой победы в войне за веру против еретиков. Народ бурно обсуждал эту радостную весть о победе над франками, верил в их уничтожение и в то, что удача отвернулась от них[361].

Очевидно, что ал-Каланиси верно оценивает значение победы над норманнами, т. к. вскоре после этого он отмечает, что Боэмунд, правитель Антиохии, сел на корабль и отправился к франкам, чтобы просить у них помощи и подкрепления в борьбе против мусульман Сирии[362]. Под 1107 г. он сообщает, что Кылыч Арслан послал одного из своих главных военачальников в Анатолию с большим войском туркмен, чтобы помочь царю Константинополя в его борьбе против Боэмунда и тех франков, которые вместе с ним направлялись в Сирию. Эти войска шли на соединение с царём греков и греческими армиями, которые он собрал.

После того, как франки потерпели позорное поражение, византийский император устроил торжественный пир для тюркских войск Кылыч Арслана, наградил их почётными одеждами, распределил трофеи и отправил по домам[363].

На первом месте у Камал ад-Дина находятся отношения крестоносцев с Алеппо и его правителем Ридваном. По его мнению, пленение Боэмунда эмиром Сиваса Данишмендом способствовало ослаблению натиска «франков» на область Алеппо[364]. Победа при Харране привела к тому, что войско Халеба в своих набегах достигало области Антиохии, и Боэмунд обнаружил свою неспособность защитить её. Лишь с небольшим числом лиц он смог ускользнуть от стычки с Сукманом. Он боялся мусульман и отправился морем в свою страну просить помощи у тех, кто прибывал сюда[365].

В отличие от ал-Каланиси, Камал ад-Дина не интересует дальнейшая судьба Боэмунда за пределами Сирии, и только смерть норманна была расценена арабским хронистом как избавление мусульман от зла[366].

Ал-Каланиси негативно оценивает политику преемника Боэмунда Танкреда. Он считает её несправедливой тиранией в отношении армян Артаха, которые предпочли сдаться правителю Алеппо Ридвану. После этого Танкред собрал всех франков, которые находились на его территории, выбил Ридвана из Артаха и совершил набег на Алеппо, чем посеял беспокойство и страх среди мусульман[367]. Он сообщает, как Танкред выступает из Антиохии на покорение Тарса со своим войском и своим проклятым сбродом[368].

С другой стороны, он признает, что Танкред способен проводить разумную политику.

Танкред осадил ал-Атариб и захватил город после длительной блокады в конце месяца джумаада этого года (1111–1112 г. — Прим. перев.). Он пощадил гарнизон города, и кто пожелал, смог остаться, не пожелавшие же ушли. После этого между князем Фахр ал-Мулюк Рудваном и Танкредом был заключён договор о дружбе на том условии, что князь будет ежегодно платить ему из доходов Алеппо дань в размере двадцати тысяч динаров и десяти лошадей, а также освободит пленников. На этой основе и был заключён мир[369].

Танкред принял с почётом и обещал защиту сельджукскому принцу, который доводился двоюродным братом султану Гийас ад-Дунйа вад-Дин Мухаммаду. При этом некие тюрки, которые находились на службе у Танкреда, поспешили примкнуть к этому сельджукскому принцу[370]. Ал-Каланиси представляет этого сельджукского принца как сына Такаша, сына султана Алп Арслана и брата султана Малик-шаха Справедливого[371]. Некоторое время этот опальный принц оставался при дворе князей Антиохии и выступал вместе с ними в походы против мусульман, но затем предпочёл искать убежище в Египте у ал-Афдала[372].

Камал ад-Дина в большей степени интересуют отношения правителя Антиохии Танкреда и сельджукского правителя Ридвана. В 1105 г. при Артахе Танкреду удалось взять реванш за поражение при Харране. По словам хрониста, пешие мусульмане устояли, но конница обратилась в бегство[373]. Для норманнов не составило труда истребить пехоту в количестве трёх тысяч человек[374]. Эта победа была большим несчастьем для жителей Алеппо, и Танкред начал совершать набеги в восточном направлении от Антиохии[375].

Из прочтения Камал ад-Дина складывается впечатление, что не норманнские правители Антиохии, а именно Ридван предстаёт инициатором нападений. Норманны, зачастую обескураженные известием о нарушении перемирия, стремятся минимизировать ущерб от сельджукских набегов. Когда Ридван предлагает выплатить Танкреду двадцать тысяч динаров за снятие осады ал-Асариба, тот отказывается под предлогом того, что потратил на отражение сельджукской атаки сумму в тридцать тысяч. При этом неизменным требованием норманнского князя является возвращение своих пленных подданных: армян и мусульманских крестьянок из округи ал-Асариба. Также Танкред успокоил сердца феллахов-мусульман, дав им гарантию безопасности при разрушении стен ал-Асариба[376].

Усама ничего не вспоминает об основателе Антиохийского княжества Боэмунде I, которого он называет «Маймуном». Его первые воспоминания связаны с периодом правления Танкреда, которого он называет первый властитель Антиохии после Маймуна[377].

С ранних лет Усама запомнил жестокость правителя Антиохии Танкреда, который во время перемирия был восхищён мастерством мусульманского всадника Хасануна так, что щедро его одарил. А после окончания перемирия, когда Хасанун оказался в плену у Танкреда, тот приказал выколоть ему правый глаз, чтобы он не мог ничего видеть, когда будет нести щит и закроет им левый глаз. Подобная жестокость кажется запредельной, когда Усама говорит, что Танкред за год до этого обещал освободить Хасануна, если тот окажется у него в плену. Причину несоблюдения Танкредом своего обещания Усама усматривает в языковом барьере, существующем между мусульманами и «франками». Так, по крайней мере, полагал Хасанун, потому что франки говорят только по-франкски, и мы не понимаем, что они говорят[378].

Несмотря на то, что ал-Каланиси больше внимания уделял событиям, связанным с отношениями Дамаска и королевства крестоносцев в Палестине, он особо останавливается на наиболее драматическом эпизоде отношений норманнского княжества Антиохии и Алеппо. Битва при Сармаде, известная по латинским источникам как сражение на Кровавом поле, в представлении ал-Каланиси имеет огромное значение. Это была одна из величайших побед, и за все прошлые века никогда больше исламу не оказывалась такая божественная помощь[379]. В качестве славного знака, символизирующего победу мусульман, ал-Каланиси сообщает о найденных на поле боя трупах нескольких лошадей, которые были так густо утыканы стрелами, что напоминали ежей.

Противостоящие мусульманам норманны Антиохии в терминах священной войны именуются как неверные и заблудшие[380], упрямые неверные[381], нечестивый сброд[382]. По сообщению ал-Каланиси, эта действительно огромная армия, полностью оснащённая и хорошо вооружённая, состояла из франков и армян[383]. Но после уничтожения этой армии под ударами туркмен при Сармине ал-Каланиси признает, что Антиохия лишилась своих верных воинов[384].

Вероятно, что одним из следствий этого сражения явилась долгая полоса мира и спокойствия для жителей Алеппо. Ал-Каланиси с 1120 по 1124 г. сообщает о регулярном продлении мира между франками и правителями Алеппо[385], что привело к следующим последствиям: провинции богатели с обеих сторон, и дороги между их территориями стали безопасными для путешественников[386].

Камал ад-Дин сообщает, что жители Алеппо предпочли призвать «франков» Антиохии против Ильгази ибн Артука и туркменов. Войска Алеппо и Антиохии выступали вместе против сельджуков. На предложения последних о сдаче жители Алеппо отвечали, что не желают никого с Востока[387]. И только вероломство франков заставило отчаявшихся жителей Алеппо принять власть Ильгази[388].

Вероятно, Камал ад-Дин был уверен в возможности существования прочного мира с «франками» и взаимовыгодного процветания Антиохии и Алеппо в том случае, если бы «франки» не так страстно желали лишить ислам всех его владений[389]. С другой стороны, сельджукские правители Востока[390] готовы были пожертвовать своей жизнью в священной войне[391] и стремились к уничтожению могущества «франков» в Сирии.

Описание Камал ад-Дином сражения при Сармаде (битва на Кровавом поле) в 1119 г. является оригинальным и содержит некоторые интересные подробности. Он сообщает, что войско Ильгази было огромным и составляло сорок тысяч человек[392]. В основном это были туркмены[393], которые откликнулись на призыв Артукида и атабека Нуреддина.

Камал ад-Дин не забывает упомянуть, что посланцы Алеппо побуждали Ильгази к постоянным набегам на франков[394]. Кади Абу-л-Фадл Ибн Хашшаб, сидя на кобыле с копьём в руке, горячими проповедями поднимал боевой дух мусульман накануне сражения[395]. И когда даровал Аллах победу мусульманам, а франки были побеждены, вестник победы явился в Алеппо во время полуденной молитвы[396].

Ал-Каланиси крайне немногословен в своих оценках из-за его стремления к объективности и бесстрастности в изложении описываемых событий. Тем не менее те немногие оценки, которые он даёт, позволяют заключить, что перед нами мусульманин, государственный чиновник высокого ранга и патриот Дамаска. О франках он знает очень немного и совершенно не стремится к этому.

Очевидно, что «франки» Антиохии являются для Камал ад-Дина противниками мусульман, но при этом он относится к ним более-менее терпимо и допускает возможность мирного сосуществования в Сирии. Об этом свидетельствует сухой и спокойный стиль изложения событий. Он практически не использует термины священной войны при описании отношений между крестоносцами и тюркскими правителями. Те и другие, в его представлении, являются завоевателями и принадлежат к кланам военных аристократов, которые ведут между собой нескончаемую борьбу за власть и доходы с земель. Его интересуют отношения завоевателей и их подданных, которые являются важным критерием для оценки правителей сельджуков и норманнов.

Усама ибн Мункыз не испытывает явной ненависти к «франкам», скорее, они для него являются источником раздражения и неудобств. Он признает их храбрость и опытность в военном деле, но при этом они кажутся ему странными, а их обычаи и манера поведения — диковинными.

Ибн ал-Асир является наиболее информированным из мусульманских авторов. Он ясно осознает свой долг как мусульманского историка представлять деяния «франков» наиболее враждебно. Но при этом он не может скрыть своего уважения к хорошим качествам врагов Аллаха и мусульман. В особенности его интересуют хитрости, к которым прибегают «франки» на войне с мусульманами.

Ибн Джубайр во время путешествия по северной Сирии отмечал, что мусульмане на территориях, подвластных «франкам», живут лучше, чем в землях ислама. Это — одно из тягостных для мусульман явлений, они возмущаются притеснениями тех их единоверцев, которые ими управляют, и восхваляют поведение их соперников и врагов из франков, если они управляют ими, воздавая должное их справедливости[397].

Глава 7. Городская культура и кочевье в пост-альмохадском Магрибе (XIII–XV вв.)

(В. В. Орлов)

Распад грандиозной, но этнически и культурно разнородной империи Альмохадов, произошедший в XIII столетии, оказался прологом к решительным переменам в жизни позднесредневекового Магриба. В условиях альмохадской государственности сеть городов и полугородских поселений успешно обеспечивала магрибинским обществам непрерывность как духовно-культурного, так и материального воспроизводства. В то же время кочевье и полукочевой образ жизни на протяжении всего пост-альмохадского периода оставались основой хозяйственного и культурного развития региона. Поэтому масштабное обрушение альмохадской власти неминуемо привело к переменам во взаимоотношениях многочисленных островков городской традиции и окружавшего их кочевого и полукочевого океана.

На протяжении XIII–XV вв. североафриканский регион в целом и особенно Магриб развивались крайне нестабильно, поскольку всё ещё находились под постоянными ударами средних и крупных волн вторжений бедуинских племён, надвигавшихся с востока и юго-востока. Проникновение бедуинов в пост-альмохадское пространство составило поздние этапы так называемого хилалийского нашествия. Ещё в XI столетии Магриб оказался целью крупной волны кочевых миграций, сопровождавшейся массовым притоком бедуинских племён во главе с племенной группой Бану Хилал. Они, как полагает большинство историков-магрибистов, вышли из Аравии — сначала в Египет, а затем во всю Северную Африку[398]. На протяжении второй половины XI и начала XII в. аравитяне, численность которых периодически увеличивалась за счёт вновь прибывавших из долины Нила, постепенно просачивались к западу. В середине XII в. арабы-хилалийцы — особенно племя рийах и их союзники Бану Сулайм — уже овладели Ифрикийей и проникли в глубинные районы Среднего Магриба.

Другая хилалийская конфедерация племён — ма’кил — вышла на запад и юго-запад с территории Триполитании в XIII в. Оказать им сколько-нибудь убедительное сопротивление Альмохады уже не могли, поскольку последние тридцать с небольшим лет своей истории Альмохадский халифат существовал только как одно из нескольких мусульманских государств на его былой территории[399]. Затем племена ма’кил продвинулись вдоль сахарских рубежей в южные районы Алжира и Дальний Магриб, а в XIV в., обогнув Атласские горы, разделились на два потока — один из них углубился в Сахару, а другой медленно проник на приатлантические равнины. Появление передовых отрядов ма’кил на территории современной Мавритании, как полагают исследователи истории этой страны, относится уже к началу XV в.[400] При этом они продолжали вести кочевой образ жизни. Заслуживает внимания также мнение В. В. Матвеева, полагавшего, что основные силы ма’кил медленно продвигались к западу по южным территориям Туниса, Алжира и Марокко и добрались до приатлантических равнин Суса не ранее XIII в. В конце XIV в. они на юге не перешли ещё за Сакийат ал-Хамра’. В середине XV в. они занимали уже Вадан, а во времена Льва Африканского (XVI в.) — дошли до Тишита. С другой стороны — на севере Магриба — они дошли до побережья Средиземного моря по долине р. Мулуи не позже, чем в начале XII столетия[401].

Кочевые миграции уже в ХII-ХIII в. воздействовали на географическое распределение городских поселений в Магрибе. В эту эпоху почти все местные города или полугородские поселения находились на побережье Атлантики и Средиземного моря или тяготели к нему. Именно в прибрежных районах, где происходило соприкосновение товарных потоков, шедших из Африки, и экспорта христианских держав Европы, магрибинский город смог в полной мере играть присущую ему роль мотиватора и двигателя общественной эволюции.

В историографии Северной Африки неоднократно высказывалось предположение о том, что сохранности городской традиции пост-альмохадского Магриба якобы способствовала слабая заинтересованность бедуинов в контроле над прибрежными районами[402]. Это объяснение представляется спорным и нуждается в дополнении. Даже если признать аксиомой отсутствие интереса кочевников к побережью, вряд ли именно оно было главной причиной успеха городской традиции в приморских территориях. Ведь в условиях позднего Средневековья побережья Магриба постоянно играли роль «ворот», раскрытых для потоков завоевателей, разрушительных эпидемий и других критически важных и негативных факторов, влиявших на развитие городской традиции североафриканского региона[403].

В пост-альмохадский период для глубинных пространств Северной Африки сохранили своё хозяйственно-культурное значение главным образом оазисные массивы, которые также являлись своего рода портами на «побережье» каменистых и песчаных «морей» Сахары[404]. Свою роль во внутренней части Магриба продолжали играть и крупные старинные города — Кайруан, Константина, Тлемсен, Фес, Марракеш, — которые были удачно расположены в военно-стратегическом плане или были значимы для религиозно-культурной жизни Магриба. Однако численность населения «внутренних» городов региона уже не была столь значительной, как это было в альмохадскую эпоху[405]. Что же касается мелких и средних городских или полугородских поселений (ксаров), то расселение кочевников-хилалийцев на приатлантических равнинах Марокко не могло не приводить к упадку или даже к исчезновению прежде густой в этих местах сети местечек и деревень. Ещё более серьёзное положение уже в XIV столетии сложилось во внешнем поясе алжиро-марокканских предгорий Атласа, где, как уже отмечалось, активно захватывал территории племенной союз ма’кил.

О сложностях и конфликтном характере взаимоотношений между магрибинскими селянами и горожанами, с одной стороны, и кочевыми племенами — с другой, отчётливо говорят источниковые свидетельства эпохи. Так, марокканский хронист XIV в. Ибн Кунфуз в своём труде «’Унс ал-факир ва ’изз ал-хакир» перечисляет противников жителей города Бадиса в Рифе и упоминает о том, что спокойствию горожан угрожали как европейцы-христиане (’аджа’им [عجائم, - Прим. сост.] или рум [روم, - Прим. сост.]), так и грабители-арабы[406]. Лев Африканский в своём «Описании Африки» (XVI в.) постоянно подчёркивает самодостаточность магрибинских городов, желавших укрыться от кочевого окружения и создать внутри своих стен отдельный от кочевья мир. Описывая жизнь средних и мелких городков, расположенных в южной части Дальнего Магриба, он доносит до нас грозовую атмосферу взаимного неприятия городских жителей и проживавших по соседству кочевников. Например, в первых десятилетиях XVI в. жители города Тесегделта в приатлантической провинции Хаха, по его сведениям, не платят никакой подати арабам, постоянно воюют с ними, и часто многих убивают[407], а их соседи из Тагтессы не позволяют местным арабским племенам проходить через этот город и территорию без особого разрешения и пропускной грамоты[408]. Наконец, население южноатласского городка Игилингигил описано Львом Африканским, как люди исключительно храбрые, когда им приходится брать в руки оружие. У них, как отмечал марокканский наблюдатель, постоянно происходят схватки с арабами, но они всегда оказываются победителями из-за особенностей расположения города, укреплённого самой природой и труднодоступного[409].

В ряде случаев полуавтономные города магрибинской периферии даже поднимали бунты против произвола кочевых племён. В этом случае, как правило, их верхушка добровольно встраивалась в систему государственных обязательств для совместной с государством борьбы против кочевников, как это произошло в городе Тарудант на юго-западе Марокко в 1514 или 1515 г.[410] Иногда военная сила кочевых племён использовалась как аргумент во внутренней борьбе между городскими группировками. Так, например, развернулись события в южномарокканском городке Тагавост. Население, — отмечал Лев Африканский в своих заметках об этом городе, — делится на три части, которые в основном воюют между собой. Одна часть призывает на помощь против другой арабов, которые помогают то одним, то другим в зависимости от большей платы[411]. Однако эпизодические вторжения кочевых формирований чаще всего позволяли им подчинить себе местные городки и их округу.

Подобная картина на протяжении XIII–XV столетий сложилась практически во всем североафриканском регионе. Например, население городов Тарудант и Тенезза, расположенных в Сусе и в округе Марракеша, было вынуждено платить кочевникам значительную подать за возможность спокойно обрабатывать свои земли[412], а расположенный около Марракеша городок Агмат прошёл через период депопуляции и, как писал Лев Африканский, стал прибежищем волков, лисиц, воронов и других птиц и зверей подобного рода[413]. Когда же Лев Африканский переходит в своём труде к описанию городов восточного Марокко, его перечень превращается в подлинную эпитафию городской традиции. Хадджаджа, — пишет автор, — это маленький город, построенный африканцами как бы на острове, поскольку здесь река Меллулу впадает в реку Мулуя. Некогда этот город был очень населён и цивилизован. Но с тех пор, как арабы заняли Запад[414], он начал приходить в упадок… от города остались только стены, которые можно видеть и сейчас… Гарселуин — древний город… на берегу реки Зиз. Он имеет красивые и прочные стены… со стороны этот город кажется прекрасным, внутри же он безобразен сверх меры. В нем немного жалких домов и очень мало жителей, и это из-за арабов, которые, когда прекратил существование дом Марин[415], захватили его и притесняли его народ… Мостаганем… был очень цивилизован и населён в старые времена. Но с тех пор как могущество королей Тлемсена начало слабеть, его обременили поборами арабы, так что в настоящее время он уменьшился на две трети[416]. Аналогичная ситуация складывалась и в Ближнем Магрибе. Здесь центром конфликта была Ифрикийа, где жители Суса не могли обрабатывать свои земли из-за беспокойства, которое им доставляют арабы, а население Махдийи по той же причине жило в большой вражде с арабами[417].

При всей значимости этих свидетельств противостояние магрибинского города и его окружения, очевидное в источниках, едва ли стоит переоценивать. Общая ограниченность обмена и узость местных рынков Магриба в XIII–XV вв. неминуемо создавали выраженную ориентацию племенных и сельских экономик на близлежащие города. Именно город позволял кочевнику и селянину продать свою продукцию (скот, зерно, овощи, фрукты, шерсть, соль, древесный уголь) и купить изделия ремесленников и привозные товары (инструменты, гончарные изделия, ткани, свечи, гвозди, мыло, чай, сахар и т. п.). Тот же Лев Африканский, описывая летние стоянки арабов-кочевников вокруг Кайруана, примечал, что их приход к стенам города увеличивает нехватку хлеба и воды, зато обеспечивает изобилие мяса и фиников, которые привозят из городов Нумидии[418]. В другом случае, описывая еженедельный базар у стен Мекнеса в Марокко, он сообщает, что там бывает много арабов, живущих по соседству с территорией города. Они пригоняют быков, баранов и других животных, привозят животное масло, шерсть и продают всё это по очень дешёвой цене[419].

Косвенно о проявлениях общественно-экономического симбиоза города и села в Магрибе свидетельствуют и результаты изысканий марокканской исследовательницы Халимы Фархат. Её работы посвящены главным образом исламским институтам Магриба в позднем Средневековье. Однако эти труды продемонстрировали также и условность употребления в источниках термина «арабы» в отношении кочевых соседей города. Ещё раз подчеркнём, что это понятие в применении к позднему Средневековью невозможно трактовать только в качестве этнонима. Скорее, в источниках XIII–XV вв. возрождается древнее, по сути своей ещё аравийское и доисламское понимание слова араби (عربي, - Прим. сост.), обозначавшего отрицательный образ кочевника, то есть малоимущего и бескультурного степняка в противовес более состоятельному и утончённому горожанину[420]. X. Фархат установила, что население западно-марокканского города Сафи происходило из соседствовавших с ним арабских племенных групп дуккала, хаскура и реграга. При этом патронимы населения Сафи и его пригородов, упомянутые в источниках и исследованные X. Фархат, оказались в основном берберскими, пусть даже размещение арабских племён в регионе ускорило процесс их арабизации[421].

Динамика городской традиции Магриба и культурное развитие городов региона представляются особенно ясно очерченными в терминах, предложенных Р. Рэдфилдом и М. Зингером. Эти американские обществоведы предложили ещё в 50-х годах XX в. дихотомную систему понятий ортогенезиса и гетерогенезиса городов[422]. Согласно их концепции, характерная черта ортогенетических городов состоит в том, что они длительно развивают и разрабатывают уже установившиеся модели и образцы, сложившиеся в пределах местной традиционной культуры. Гетерогенетические города, напротив, создают вполне оригинальный, нестандартный образ жизни и стиль мышления, не совпадающие с прежними ориентирами.

В предложенной Р. Рэдфилдом и М. Зингером схеме становится заметной неравномерность развития ортогенетических городов Магриба — подлинных хранителей и гарантов стойкости городской традиции. Более или менее стабильно, как можно заметить в источниках, из таких городов развивался только Фес. В истории этого города особенно явно проявлялись ортогенетические черты. По сути, Фес, как выразился марокканский историк Абд ал-Ахад Себти, бросил вызов халдуновской модели города, который приходит в упадок вместе с династией, создавшей его или принявшей в качестве столицы[423]. Даже в эпоху глубоких кризисов конца XV — начала XVI в., потрясших городскую традицию Магриба, Лев Африканский детально описывал богатство и разнообразие городской инфраструктуры. В Фесе, — отмечал он, — есть 100 бань, хорошо построенных и украшенных. Одни из них маленькие, другие большие… каждая имеет четыре комнаты, вроде четырёх залов. Снаружи немного выше расположены лоджии… там люди раздеваются и оставляют свою одежду. Когда кто-нибудь отправляется в одну из этих бань, он… проходит в холодную комнату, оттуда… он идёт во вторую комнату, несколько более тёплую. Здесь служители его моют и чистят ему тело. Из этой комнаты переходят в третью, очень жаркую, где некоторое время потеют. Существуют ещё отдельные бани для женщин[424]. Среди достопримечательных черт северной столицы марокканский автор упоминает не только 200 поистине отлично построенных гостиниц, имеющих по три этажа, 120 или более комнат и снабжённых фонтанами для омовений[425], но и около 400 мельниц, то есть сооружений с жерновами, ибо там можно было бы насчитать 1000 жерновов, если учесть, что мельницы делаются в виде большого зала с колоннами, в котором иногда бывает по четыре, пять или шесть жерновов[426].

В отличие от Феса, другие ортогенетические города Магриба при смене столиц порой проходили через полное угасание. Это произошло в XIII–XV вв., например, с Марракешем. Старинная альморавидско-альмохадская столица потеряла свой блеск вскоре после того, как Мариниды разгромили альмохадские ополчения и перенесли столицу в Фес (1276 г.)[427]. С 70-х годов XIII столетия в Марракеше располагался административный центр маринидского наместничества. Это снизило статус города, который маринидские султаны считали нелояльным[428]. Результаты нескольких столетий упадка отмечал в начале XVI в. Лев Африканский. Бедный город, — писал он, — необитаем на две трети. Пустые земли засажены пальмами, виноградом и другими плодовыми деревьями, так как жители не могут иметь вне города ни одной пальмы, из-за того, что им докучают кочевники. Можно справедливо сказать, что этот город до времени постарел[429]. Во всей огромной цитадели Марракеша, построенной ещё Альморавидами, остались обитаемыми только два небольших дворца, где помещались привратники и погонщики мулов ваттасидского наместника. Всё остальное, что сохранилось, — писал Лев Африканский. — стало приютом голубей, воронов, сов, сычей и других подобных птиц. Некогда столь прекрасный сад стал сегодня свалкой нечистот города. Дворец, где была библиотека, в одной части являет собой курятник, а в другой — голубятню[430].

Причину быстрого упадка старинных городских центров Магриба современники видели не только в уже упомянутых происках кочевников, которые налетали на Марракеш всякий раз, когда население отказывалось выполнить любое их небольшое желание или волю[431], но также в непрекращающихся войнах и сопряжённых с ними частых переменах власти. Особенно отчётливо роль военно-политических столкновений в упадке городов можно проследить на примере алжиро-марокканского пограничья. Оно издавна служило ареной соперничества и боевых действий между ополчениями Маринидов и Заййанидов. Вот что отмечал Лев Африканский: Город Таурирт был цивилизованным и очень населённым… он насчитывал около 3 тысяч очагов. В нем много красивых дворцов и храмов… но позднее, когда семья Марин правила на западе, положение Таурирта поколебалось. Он стал поводом для многих войн, так как синьоры дома Марин хотели, чтобы он принадлежал королевству Феса, а синьоры Бени Заййан, то есть короли Тлемсена, хотели, чтобы он входил в их государство[432]. По тем же причинам, как полагал магрибинский автор, в XIV–XV вв. пережила глубокий упадок богатая и хорошо укреплённая столица восточного Марокко — город Уджда.

Его стены, — писал Лев Африканский, — были некогда очень прочными и высокими, дома и лавки добротно построенными, а жители богатыми, цивилизованными и мужественными. Но в войнах, которые следовали одна за другой между королями Феса и королями Тлемсена, город за то, что он принял сторону королей Тлемсена, был разграблен и разрушен. Когда утихли войны, он снова стал заселяться, и в нём было заново отстроено много домов. Однако, по правде говоря, он всё ещё не восстановил своего первоначального положения и в настоящее время (то есть в начале XVI в. — В. О.) имеет не более полутора тысяч обитаемых домов[433].

Мы можем предположить, что постоянное и успешное сопротивление кочевой анархии оказалось в Магрибе уделом гетерогенетических «новых» городов-портов наподобие Сафи, развитие которого оказалось медленным, но поступательным и упорядоченным процессом благодаря притоку андалусских иммигрантов[434]. Другой вариант устойчивости городской традиции видится в судьбах малых и средних военно-административных центров, возникавших по воле их царственных строителей. Таковы, к примеру, укреплённые города Тетуан и Мекнес, которые до прихода Маринидов к власти были не более чем небольшими гарнизонными форпостами-касбами, расположенными вблизи берберских деревень[435]. Сходным образом развивалась в XIII в. и Уджда, которой Абу Йа’куб Йусуф Маринид (1286–1307 гг.) придал статус укреплённого пограничного города. Ещё более очевидным в этом отношении представляется пример реконструкции Хафсидами столичного города Тунис.

В отличие от большинства городов Алжира и Марокко, столица Туниса обладала вполне развитыми торгово-ремесленными пригородами. Эти старинные предместья — Баб ас-Суика и Баб ал-Джазира — примыкали к тунисской Медине соответственно с севера и с юга, тогда как с востока она переходила в христианские кварталы (фундуки, فندق — Прим. сост.). Сравнительно мирный приход к власти Хафсидов (1236 г.) сопровождался масштабной перестройкой города: силами андалусских иммигрантов были разбиты фруктовые сады, созданы растительные насаждения, благоустроены парки, сооружён ряд парадных хафсидских резиденций[436]. При ал-Мустансире Хафсиде (1249–1277 гг.) была завершена перестройка альмохадской цитадели (касбы), начатая основателем Хафсидской династии Абу Закарией (1236–1249 гг.).

После этого аскетически оформленный военный оплот Альмохадов расширился и превратился в роскошный правительственный квартал, включавший сады, искусственные озера и дворцовые комплексы (в том числе Бардо, упоминаемый в исторических источниках с 1240 г.)[437]. Эта, по выражению Ш.-А. Жюльена, политика престижа[438] в начале XIV в. распространилась и на пригороды, которые с этого времени фактически превратились в районы города. Они получили новые мечети и рынки, а также были обнесены протяжённой крепостной стеной с бастионами[439]. В результате при Хафсидах Тунис приобрёл вид процветающей метрополии и стал средоточием деловой и культурной жизни Ближнего Магриба. Думается, что в судьбах г. Туниса соединились преимущества гетерогенетического города-порта и старинного военно-административного центра. А вот прежней столице Ифрикийи — Кайруану — в позднем Средневековье повезло меньше. Ранние Хафсиды преимущественно ориентировались на доходы от морской торговли, в силу чего Кайруан, расположенный в глубине страны, был низведён до положения второстепенного города. Косвенно постепенному упадку Кайруана способствовали и частые в XII–XIII столетиях набеги хилалийских племён[440].

В Марокко и Алжире XIII–XV вв. генезис новых административных центров шёл скорее за счёт их возникновения рядом с уже существовавшими старинными городами. Это обстоятельство особенно заметно на примере Нового Феса (Фас ал-Джадид) и Нового Тлемсена (ал-Мансура). В первом случае новый город возник в 1276 г. как альтернативное Фесу средоточие военной силы, аппарата управления и имперской культуры[441]. Его строитель, маринидский султан Абу Йусуф Йа’куб (1258–1286 гг.) сознательно заселял его разнородными элементами, которые были отчуждены от старинных и обладавших развитым самоотождествлением фесских семей (фаси, فاسي — Прим. сост.). К верхушке населения Нового Феса относились вожди лояльных Маринидской династии берберских племён, пришедших из атласских предгорий, а значительную часть «новых фесцев» составили андалусские иммигранты, привнёсшие в жизнь города новую энергию торгового обмена и утонченный стиль архитектуры, искусств и ремесел[442]. Более того, при застройке новой столицы наряду с султанским дворцом, резиденциями сановников и войсковыми казармами были заложены христианский и иудейский кварталы[443].

Космополитизм и подчёркнутая функциональность Нового Феса были предназначены содействовать более успешному контролю Маринидов над древней столицей марокканского севера, о чём косвенно говорит и выбор расположения нового города на местности[444]. В то же время искусственно создававшаяся идентичность маринидского оплота не выдержала испытания временем. Уже через несколько десятилетий экономическая мощь, интеллектуальный потенциал и историческая слава Феса поглотили в общественном мнении специфику проекта Абу Йусуфа. Это обстоятельство прослеживается и в быстром забвении названия, данного султаном новой столице. Абу Йусуф предписал называть свой военно-административный центр Белым городом (ал-Мадина ал-Байда), но в широком народном употреблении он стал именоваться Новым Фесом (Фас ал-Джадид) — в отличие от Старого Феса (Фас ал-Бали)[445].

Во втором же случае маринидская ал-Мансура была выстроена сначала в качестве штаба осадных манёвров вокруг стен старинной столицы Заййанидов. Сам Тлемсен — город с долгой и богатой историей — был известен в Магрибе ещё со времён Идрисидов. Его красоту, привлекательность и процветание не раз отмечали средневековые арабские географы[446]. Ещё в начале XII в. альморавидский правитель Йусуф ибн Ташфин выстроил рядом со старым городом укреплённое поселение Таграрт. При Альмохадах, которые также укрепили обе части Тлемсена, одна часть была преимущественно населена официальными лицами наместничества, а другая — простым народом (ал-’амма, العامّة — Прим. сост.). Однако после того, как в XIII в. предводитель западно-алжирского племенного союза Бану Абд Ал-вад Йагморассан ибн Заййан превратил Тлемсен в столицу Среднего Магриба и главный город, покровительствовавший зенатским племенам, две его части полностью слились в единый архитектурно-ландшафтный массив.

На дальнейшей судьбе Тлемсена сказались сложные взаимоотношения между Заййанидами и марокканскими султанами-Маринидами. В конце XIII столетия маринидский султан Абу Йа’куб Йусуф (1286–1307 гг.) трижды пытался взять Тлемсен и истребить своих соперников в Западном Алжире[447]. Первые попытки Абу Йа’куба разгромить Заййанидов носили поспешный характер и не имели успеха. Маринидский двор и войско постоянно отвлекались от кампании против Тлемсена из-за распрей в маринидской семье и неудачного для фесского двора течения дел в мусульманской Испании. Только в 1295 г. Абу Йа’куб Йусуф смог подготовить крупный поход на Тлемсен. Маринидские ополчения, установив контроль над старинными транссахарскими путями торгового обмена, продвинулись на восток и завоевали прибрежную зону Среднего Магриба (билад ас-савахил, بلد السواحل — Прим. сост.) до самого г. Алжира[448].

После того, как большая часть заййанидских территорий была подчинена Фесу, султан Йусуф взял в кольцо столицу противника и приступил к её планомерной осаде. Размах осадных мероприятий, не имевших себе равных в магрибинской истории, поражает и сегодня. Марокканцы окружили Тлемсен вторым кольцом стен и методично осаждали его в течение восьми лет (1299–1307 гг.). Как отмечал в своей хронике Абд ар-Рахман ибн Халдун, маринидская стена, окаймлённая внутри очень глубоким рвом, составила непреодолимую преграду не только для людей, но даже для духов и невидимых существ[449]. Строительство мощных укреплений оказалось столь масштабным и затратным проектом, что Абу Йа’куб Йусуф решил возвести рядом с зоной осады полноценный город с функциями временной столицы и разместить при нем крупный военный лагерь[450]. Согласно свидетельству марокканского хрониста Ибн Аби Зар’а, основные строительные работы начались в 1300–1301 гг. Рядом с внешним кольцом стен был сооружён султанский дворец, выстроен правительственный квартал для чиновников, соборная мечеть, сооружались казармы, общественные бани и рынки[451]. Затем новый город обрёл собственные крепостные стены и получил официальное название «ал-Махалла ал-Мансура» (араб. букв. «победоносный лагерь», المحلة المنصورة).

Однако (как в случае с маринидским городом вблизи Феса) это поселение стало общеизвестным под названием Новый Тлемсен (Тилимсан ал-Джадид). Переняв название у осаждённого оплота Заййанидов, новый город вскоре выступил как торговый конкурент заййанидской столицы. В первом десятилетии XIV в. он заместил Тлемсен на важном перекрёстке караванных путей и успешно отвёл на себя транзитные потоки товаров, проходившие через Средний Магриб[452]. Тем самым Абу Йа’куб Йусуф отобрал у Заййанидов доходы от средиземноморской торговли и облегчил себе задачу подчинения всего Среднего Магриба вплоть до г. Алжира[453]. Хотя блокада Тлемсена была почти полной и его защитники находились в тяжёлых условиях, их моральный дух, насколько можно судить по результатам осады, был несгибаем. Даже кончина заййанидского эмира Усмана не прекратила их сопротивления, и новый глава династии Абу Заййан Мухаммад I (1303–1308 гг.) продолжил оборону города. В итоге дорогостоящая и крайне затруднительная осадная кампания Абу Йа’куба Йусуфа закончилась крахом в мае 1307 г., когда султан был неожиданно убит евнухом из его гарема. Немедленно было заключено перемирие. Вскоре маринидские отряды, к изумлению осаждённых тлемсенцев, бросили свою штаб-квартиру и поспешно вернулись в Марокко[454].

Великолепно организованная, хотя и непредсказуемо завершившаяся восьмилетняя осада произвела, судя по данным источников, большое впечатление на последующих заййанидских государей — брата Мухаммада I Абу Хамму Мусу I (1308–1318 гг.) и сына последнего — Абу Ташфина (1318–1337 гг.). Готовясь к новому раунду противоборства с Маринидами, они руководствовались в своих действиях синдромом осаждённой крепости. Ожидая новых маринидских ударов и стремясь навести порядок в своём небольшом государстве, тлемсенские эмиры неустанно организовывали восстановление крепостных стен столицы, рытье рвов вокруг них и снаряжение хранилищ. Новый город-соперник Тлемсена, который в ходе повторной осады вновь мог стать штаб-квартирой оккупантов, был полностью снесён[455]. Однако вторая волна маринидского натиска на западные границы Алжира, организованная султаном Абу-л-Хасаном (1331–1351 гг.), вернула ситуацию к состоянию на начало XIV в. Тлемсен вновь был обложен маринидскими силами, а ал-Мансура отстроилась заново. Зная, что город хорошо подготовлен к длительной осаде, Абу-л-Хасан решился на штурм, завершившийся полным успехом. В апреле 1337 г. часть заййанидской столицы была разрушена в ходе ожесточённых уличных боев, а власть Заййанидов была временно упразднена.

* * *

В сложившихся на территории пост-альмохадского Магриба физико-географических, климатических и хозяйственно-культурных обстоятельствах представляется уместным говорить скорее не о традиционном и глубоком отчуждении между магрибинским городом и его полукочевым окружением, а о противоречивом балансе их интересов, который изредка нарушало вмешательство со стороны североафриканских государств. На фоне ослабления последних после крушения альмохадской державы (XIII–XV вв.), в городской традиции Северо-Западной Африки постепенно кристаллизовалось осмысленное и разносторонне запечатлённое в источниках подразделение населения на кочевников и горожан. Эти комплексы идентичности обладали своей внутренней логикой и системой смыслов, аргументацией, необходимой для сплочения, сложившимся образом врага. Нередко встречающееся в пост-альмохадских источниках представление о постоянных грабежах, непосильных податях на городское население, разорении и запустении городов, по всей видимости, преувеличено. Думается, что эти описания могут отражать источниковую «аберрацию близости», когда опустошения и разрушения, сопровождавшие утверждение господства арабов-хилалийцев (конец XIV — середина XV в.), невольно проецировались современниками на всю пост-альмохадскую эпоху. Также возможно, что удручающим историческим фоном для горестных свидетельств магрибинских арабоязычных источников могли послужить потрясения, произошедшие во второй половине XIV в., после эпидемии «Чёрной смерти» (1348–1350 гг.). Несомненным остаётся одно: в пост-альмохадскую эпоху в Магрибе окончательно оформилась и приобрела устойчивые черты схема взаимодействия городской культурной среды и окружавшего её кочевого пространства. Присущие ей соотношения сил характеризовали общественную жизнь североафриканского региона вплоть до начала XX столетия.

Часть III. Пространства смыслов

Глава 8. Особенности организации пространства в мечетях Ал-Андалуса

(Г. А. Попова)

Письменные известия о первых мечетях, появившихся на Пиренейском полуострове после мусульманского завоевания, повествуют о том, как они были основаны в местах, свободных от построек, — это мечети в Альхесирасе, Сарагосе, мечеть Омейядов в Кордове[456].

Собственно описаний разрушения церквей или превращения их в мечети в арабских текстах, близких по времени написания к эпохе завоевания, не встречается. Сведения о судьбе христианских храмов в первые два столетия истории ал-Андалуса крайне скудны и происходят из сочинений X–XI вв.

Автор Х в. Ибн ал-Кутиййа, рассказывая о событиях 716 г., когда заговорщики напали на наместника ал-Андалуса Абд ал-Азиза, упоминает, что убийство произошло в мечети Рубина, которая находилась в пригороде Севильи; он (Абд ал-Азиз — Г. П.) жил в церкви Рубина со своей женой из гóтов Умм Асим; рядом с этой церковью была построена мечеть, в которой он был умерщвлён[457].

Где именно находилась эта постройка, неизвестно, считается, что храм был посвящён св. Юсте и Руфине — сёстрам, претерпевшим мученичество в Севилье в к. III в., почитавшимся как небесные покровительницы города. Археологических данных, которые могли бы быть соотнесены с этой церковью, также нет. В настоящее время некоторые исследователи придерживаются мнения, что речь в этом известии может идти не о церкви, а о монастыре. Однако устойчивых оснований для расширительного толкования слова каниса, употребляемого в арабском тексте, не приводится, поэтому очень трудно оценить достоверность гипотезы в целом, в соответствии с которой резиденция наместника располагалась в одном из монастырских зданий, необязательно в церкви, а мечеть — в другом, и возможно, как раз в церкви[458]. Это самое раннее событие из истории ал-Андалуса, в рассказе о котором есть сведения о судьбе церковного здания. Заметим, что профанация священного для христиан пространства, превращение его в резиденцию правителя никак специально не комментируется. И также примечательно, что мечеть обустраивается отдельно, скорее всего, если исходить из буквальной формулировки в источнике, строится на пустом месте. Это вполне согласуется с информацией о первых андалусийских мечетях, о которых упоминалось выше.