На заре

— Горячий хлопец, — вызывающе бросил второй казак.

Виктор закурил, насупил брови. Сердце его стучало, как молот, кончики пальцев дрожали. Он глубоко затянулся, выпустил облако дыма, жуя и перекатывая мундштук папиросы из уголка в уголок губ… Андрей мигнул казакам и направился с ними по липовой аллее.

Во дворе монастыря появился босоногий в рубище старик… Заложив руки за спину и переваливаясь с ноги на ногу, он внимательно разглядывал пеструю толпу богомольцев. Его глаза (один широко открытый, неподвижный, другой чуть блещущий из-за пепельной брови) присматривались к каждому человеку…

Из тенистой аллеи вышла игуменья — тридцатисемилетняя женщина с изнеженным лицом и белыми холеными руками… Рядом шла Соня со сверкающим на груди крестом.

Игуменья подозвала к себе надзирательницу, старую монахиню, и указав на босоногого старика, распорядилась, чтобы та после обедни предоставила ему место для ночлега.

— Это юродивый, божий человек. Ему покой нужен с дороги…

— Слушаюсь, матушка, — низко поклонилась надзирательница.

Игуменья, поддерживаемая под руку келейницей, неторопливо направилась к церкви… Вот она уже поднялась по ступенькам на паперть. Из-под черной, слегка приподнятой мантии были видны стройные ноги в бархатных башмачках, расшитых серебром. С высокого клобука почти до земли спускалась темная кисея.

У входа толпа богомольцев расступилась. Шагая по каменному скользкому полу, выстланному узорчатыми метлахскими плитками, игуменья приблизилась к амвону[31], повернула голову и, посмотрев вокруг, прошла к стасидии[32], своему месту, осенила себя крестом, села… В черных смеженных ее глазах сквозила усталость, но она держалась бодро, и эта бодрость передавалась всем богомольцам, собравшимся в церкви…

Из алтаря вышел священник с мясистым подбородком и фиолетово-багровым тучным лицом. Сияя золотистой ризой и епитрахилью[33], он взмахнул дымящим кадилом и начал службу.

Хор рясофорных монахинь и послушниц, одетых в черное, находился вверху, на правом клиросе. Туда поднялась и Соня.

Запели высокими голосами:

Господи, помилуй…

В церковь прибывали богомольцы. Пахло ладаном и оливковым маслом. Старики, старухи покупали свечи, вставляли в канделябры, подсвечники, крестились и отходили в сторону…

Гусочка, как и все богомольцы, одет по-праздничному: в новенький бордовый чекмень[34], темно-синие штаны и лакированные, на скрипу, остроносые сапоги. Вынув из бокового кармана самодельную свечу и поставив рядом с другими, он трижды осенил себя размашистым крестом, потушил несколько огарков, спрятал в карман — дома из них готовил новые свечи. Почесав огнистую жидкую бороденку, он развязал грязную тряпицу, в которой хранил деньги царской марки, и для вида, что жертвует, опустил их в высокую кружку. Святотатно перекрестился, виновато взглянул на отца Фотия, расхаживавшего по амвону, воровато оглянулся назад и неожиданно увидел Лаврентия Левицкого, с ехидной усмешкой глядевшего на него.

— А ты что ж, Лавруха, не жертвуешь на монастырь? — спросил Гусочка как ни в чем не бывало.

— У меня царских денег нет, Иван Герасимович, — подкручивая острые усы, с улыбкой подмигнул Лаврентий. — Ни кредитки, ни керенки — все советские… Ты там по-дружески и за меня кинь…

— Отак и брехня выходит… — уставив на него маленькие зеленоватые глаза, протянул Гусочка, затем тоненько хихикнул и погрозил скрюченным пальцем: — Без денег в церковь грех ходить. Ты и богу-то норовишь угодить на чужой счет…

— Оно и ты неправедным путем угождаешь, — лукаво заметил Лаврентий.

Поп, дымя кадилом, продолжал вышагивать по амвону.

В конце обедни отец Фотий вынес из алтаря поминания, собранные монахинями до начала службы, положил на аналой. Богомольцы, крестясь и кланяясь, разбирали свои книжечки.

Андрей с женой протискался вперед, отыскал свое поминание, остановился у иконы, изображавшей Георгия Победоносца. Многие богомольцы, продолжали ставить свечи у образов. Кружки постепенно наполнялись деньгами…

* * *

Бородуля и Молчун ждали игуменью в башне. Заняв места у длинного стола, накрытого черной скатертью, на углах которой пестрели мишурные херувимчики, они говорили о Корягине и продразверстке…

Игуменья в сопровождении казачьего полковника и эмиссара поднялась к ним потайным ходом. Казаки из уважения к чинам встали.

Полковник был невысокого роста, тщедушный, с гладко выбритым старушечьим лицом. Из-под черной курпейчатой кубанки[35] на плечи ниспадали жидкие полуседые волосы. Темно-синяя черкеска с костяными газырями сидела мешковато. Щелкнув каблуками начищенных сапог и приложив руку к кубанке, он выкрикнул хрипло:

— Здравствуйте, господа офицеры!.

— Здравия желаем, господин полковник! — ответили казаки.

Эмиссар был высокого роста, с резкими чертами лица, рыжими бровями и белесыми глазами. Его светлосерый костюм английского покроя и фуражка были изрядно поношены. Обнажив голову, он обменялся со всеми рукопожатием и занял кресло у стрельчатого окна, в которое лились горячие лучи солнца.

Пришли отец Фотий и Андрей Матяш. Подобрав полы черной атласной рясы, поп опустился на диван. Подле него сел и Андрей.

Игуменья окинула взглядом приглашенных, сказала:

— Вот теперь мы и поговорим господин, Набабов и… многоуважаемый господин Полли. Здесь все свои. — Она расправила под собой мантию, села на низенькую оттоманку и остановила глаза на полковнике: — Первое слово вам, Кирилл Семенович.

Полковник поднялся, вытер обильный пот с обрюзглого лица и, откашлявшись, начал дребезжащим голосом:

— Господа… Я уполномоченный генерала Хвостикова. Цель моего приезда к вам заключается в том, чтобы организовать в ваших местах повстанческий отряд. Вместе с монахинями данного монастыря вам надлежит повести среди населения агитацию за вступление казаков в наш отряд. Но предупреждаю: следует вести себя исключительно осторожно. Опирайтесь главным образом на зажиточных. Что же касается остального населения — принимайте по выбору, ищите казаков, разделяющих наши убеждения… — Он сделал небольшую паузу и продолжал тем же неприятным, скрипучим басом: — Попутно хочу предупредить вас, господа офицеры, еще и о том. что сейчас назрела очень сложная международная обстановка… И тем не менее мы надеемся на своих союзников — Америку и Англию… Недавно нам стало известно, что генерал Деникин во время пребывания в Лондоне встречался с военным министром Черчиллем, вел с ним переговоры о помощи вооруженным силам на Юге России и просил его ускорить переброску оружия для наших армий. Кроме того, Антон Иванович встречался с Ллойд Джорджем. Но об этом доложит господин полковник Полли, который прибыл к нам в Кардоникскую из Армении со специальным заданием… и уже посетил некоторые места, где мы начали создавать свои отряды.

Набабов картинно поклонился и, сев в кресло, невольно остановил взгляд на заключенном в позолоченную багетовую раму портрете молодой красивой женщины в широкополой шляпе, украшенной букетом цветов и страусовыми перьями. Это была помещица Вербицкая, которой до революции принадлежал весь нынешний монастырский погост с 3600 десятинами пахотной земли, где она и построила Успенский Пресвятой Богородицы женский монастырь.

— А дозвольте у вас спросить, ваше высокоблагородие, — обратился Бородуля к уполномоченному. — Кого придерживается генерал Хвостиков: Врангеля… или он сам по себе?

— Нет, нет! — поспешно ответил Набабов. — Только Врангеля.

— Значит, слухи у нас верные ходят, — заметил Молчун.

— Разрешите, господа, — поднимаясь, заговорил Полли на чистом русском языке.

Игуменья угодливо кивнула. Полли выпрямился, оправил пиджак и пристально осмотрел всех сидящих, как бы желая удостовериться, с кем имеет дело. Потом продолжил:

— Я имею честь сообщить вам, господа офицеры, о той бескорыстной нашей помощи, о которой только упомянул господин Набабов… Мне поручено проинформировать вас, что между нами, то есть моим правительством, с одной стороны, и бароном Врангелем, с другой стороны, существует договоренность. Мы обязываемся оказывать вам помощь в смысле снабжения ваших армии оружием и предоставления своего флота Врангелю. От вас же требуется активное участие в подготовке к всеобщему восстанию на территории вашей области… Что касается лично вас, то вы здесь, на месте, должны создать такой отряд, который мог бы по первому нашему зову выступить с оружием в руках против большевиков. Оружие вы немедленно начнете получать от нас, как только займетесь вербовкой людей. Мы уже направили из Батума к Хвостикову большое количество винтовок, пулеметов, гранат и боеприпасов. Когда здесь развернутся боевые действия, мы окажем вам поддержку и своими военно-морскими силами с тем, чтобы задушить революцию. Да, да! Именно задушить!.. Это общая наша задача, господа офицеры!..

Слушая Набабова и Полли, Андрей недовольно морщился и хмуро поглядывал на солнечных зайчиков, игравших на каменном узорчатом полу.

— А правда, что будто бы генерал Хвостиков уже заключил военное соглашение с Врангелем? — спросил он вдруг.

— На этот вопрос вам ответит господин полковник, — указал Полли на Набабова.

Набабов грузно оперся руками на подлокотники.

— Да, соглашение между Хвостиковым и Врангелем уже существует, — ответил он.

Игуменья подошла к столу.

— Господа, — сказала она грудным голосом, — я не сомневаюсь в нашей победе. Но это еще не значит, что она к нам придет сама собой. Мы должны приложить усилия, чтобы ускорить ее… Генерал Хвостиков и генерал Крыжановский[36] являются верными проводниками политики Врангеля, и на них мы вполне можем положиться. Наш долг помогать, поддерживать их.

— От этого зависит успех нашего дела, — подчеркнул Набабов.

— Я считаю, — продолжала игуменья, — что мы должны договориться о конспирации и обсудить ту сложную обстановку, в которой нам придется проводить свою работу.

— Это верно, — многозначительно поднял палец Молчун. — Чтобы не повторить Мартына Гречку.

Игуменья одобрительно наклонила голову.

— Да, ошибки этого Гречки дорого обошлись нам. Успех нашей борьбы будет зависеть от того, как мы сумеем раскрыть свой замысел перед нашими единомышленниками и в то же время скрыть его от всех остальных. — Она обернулась к Бородуле: — Желательно было бы послушать вас, Игнат Власьевич: какими силами располагают ревком, коммуна?

— Это нас очень интересует, — добавил Полли — Тем более, что у вас в станице новый председатель.

Бородуля встал, расправил усы, кашлянул в кулак:

— Значит, так… После ареста Мартына Гречки в председатели ревкома назначили Корягина, отозванного из Красной Армии. Был он батраком. Это человек с крутым нравом. Прижимает нас, казаков, по всем статьям. Прямо-таки задушил продразверсткой. Партизан и бедноту сколачивает вокруг себя. Пшеницу хоть и не прячь, все равно донесут… И управляют городовики!..

— Эх-хе-хе, — тяжко вздохнул отец Фотий. — Истинно: упал гордый дух казаков. Не Кубань, а Содом и Гоморра. Недаром в святом писании сказано, что придет время и пойдет брат на брата…

— Если у вас нет возможности укрыть хлеб от большевиков, то его нужно уничтожать, — заметил Набабов.

— Совершенно верно, — согласился с ним Полли. — Жгите излишки хлеба, высыпайте в Кубань, но не сдавайте противнику…

— Секретарь ревкома Козелков полковым писарем был на действительной, — продолжал Бородуля. — Через него мы можем узнавать о решениях ревкома.

— Сколько же большевиков в станице? — поинтересовался Полли.

— Много! — ответил Бородуля. — Степан Гуня, Василии Норкин, Иван Градов, Логгин Ропот… Да всех не перечесть.

— Вы должны иметь список всех этих лиц, — сказал Набабов. — Это нам потребуется…

Бородуля доложил еще о чоновском отряде, о коммуне…

Потом, вставая, взял слово Андрей. В горящих глазах сотника сквозило недовольство. Опустив руку на стол, он помедлил минуту, потом заговорил:

— Все это хорошо… Но большевиков трудно обмануть… Подозрение может упасть на вас, матушка. Как быть тогда?

— Не упадет, — сказала игуменья. — А если и упадет, то у них будет основания обвинить меня в связи с вами. Я буду играть роль вашей противницы, господа… Уверяю, они голову сломают, но уличить меня не смогут…

— Да, здесь должна быть пущена в ход вся женская хитрость, — поддержал ее Набабов. — Как это… «Под твою милость прибегаем, богородице, дево, молений наших не презри в скорбях, но от бед избави нас, единая чистая и благословенная».

— О, вы в дьяконы годитесь, Кирилл Семенович! — воскликнула игуменья улыбаясь.

— Кстати, у нас в монастыре нет дьякона, — добавил отец Фотий, разводя руками.

— Да, да — подхватила игуменья.

— Нет, на такие дела я не гожусь, матушка, — помотал головой Набабов.

Полли побарабанил пальцами по столу, как бы призывая собеседников вернуться к прерванному разговору, протянул:

— Да… большевики не сидят сложа руки. Нельзя медлить, господа, с созданием повстанческого отряда…

Тут же были названы монахини, которые пойдут вербовать казаков в отряд…

Трижды ударил колокол. Игуменья пригласила собравшихся к трапезе, но казаки отказались от угощения. Они торопились домой.

VI

Набабов снял с себя черкеску и кубанку, повесил на вешалку. Игуменья проводила его и Полли теми же скрытыми ходами в трапезную. Они закрылись в столовой для гостей.

Вошла Соня, смиренно поклонилась. Набабов впился в нее взглядом. Игуменья заметила это.

— Белица[37], принеси обед нам, — распорядилась она, обращаясь к послушнице. — И бутылку коньяка…

Соня снова отвесила поясной поклон.

— Слушаюсь, матушка.

Набабов, проводив ее выцветшими серыми глазами, спросил у игуменьи, из какой семьи эта девушка. Игуменья рассказала о своей келейнице. Набабов удивленно вскинул брови.

— Бежала от родителей? Это чертовски романтично!

— Весьма набожна и послушна… — сказала игуменья. — Целомудренного, кроткого нрава… Очень увлекается священными книгами: ночи просиживает за ними…

— Сколько же ей лет?

— Кажется, девятнадцатый.

— Чудесная пора!.. — восхищенно воскликнул полковник. — Не девушка — цветок! Просто не верится, что она из бедной семьи. Ведь красота и благородные черты присущи только имущим классам. Не так ли, господин Полли?

Американец пожал острыми плечами.

— Иногда и полевые цветы изумляют своей красотой.

— О, нет! — с жаром возразил Набабов. — Не говорите… Красота — это первый признак благородства. А эта девушка какой-то редкостный экземпляр.

На лице игуменьи просияла улыбка…

Из открытого окна были хорошо видны прикубанский лес и поляны. Вдали, на возвышенности, лежала бывшая помещичья усадьба, окутанная сизой дымкой. Игуменья подошла к окну.

— Вот коммуна, — указала она в сторону усадьбы и, печально вздохнув, оперлась на подоконник.

— Совсем близко, — сказал Полли. — Здесь, по-моему, и семи верст не будет.

— Всего шесть верст… — проговорила игуменья надломленным голосом. — Там прошли мое детство, юность…

— Позвольте! — воскликнул Набабов. — Уж не ваш ли отец помещик Меснянкин?

— Да, это мой батюшка, — подтвердила игуменья. — А вы его знаете?