На заре

— Дела… А я с кумом побалакать[26] хотел.

Наумыч откашлялся и, припадая на левую, деревянную ногу, заглянул в боковую комнату, окликнул сына, спавшего на деревянном диване:

— Лавруха, до тебя кум пришел.

Лаврентий открыл сонные глаза, посмотрел на отца бессмысленным взглядом.

— Слышишь? — повторил старик. — Вставай! Федот Давидович до тебя пришел.

Лаврентий проворно поднялся и, ощущая со сна озноб в теле, протер глаза, вошел в кухню. Сев на стул, поправил раненую руку, лежавшую на перевязи.

— Дело у меня к тебе, кум, — заискивающе начал Молчун.

Лаврентий искоса посмотрел на него.

— Как?

Молчун потер пальцами висок. Ему хорошо было известно, что означал этот короткий вопрос (в нем всегда звучали нотки неудовольствия), и он поднял на него миролюбивые глаза.

— Ты не обижайся на меня, — сказал он. — Я хочу толком добиться от тебя, с кем ты думаешь быть дальше?.. Опять с красными?

— Зачем допытываешься? — ощетинился Лаврентий, и с его лица сразу слетела сонливость.

— Ну вот, — снисходительно протянул Молчун.

— Не мути ты мне душу! — сердито отмахнулся Лаврентий. — Я тебе уже говорил: навоевался предостаточно и теперь буду сидеть дома… сторожить семью и хозяйство.

— Э… нет, погоди немного, — дружественно поднял руку Молчун. — Война еще не закончилась, и нам, кум, негоже сидеть сложа руки.

— Как это, негоже? В самую пору.

Молчун криво усмехнулся:

— Будто не видишь, что Корягин вытворяет. Всего недельку попредседательствовал, а уже задушил нас продразверсткой. Партизан гуртует, ЧОН создает… Решил еще крепче скрутить нас. При Мартыне Гречке этого не было…

— Вижу, Федот Давидович, ты все еще в генеральские погоны веришь, — осуждающе сказал Лаврентий. — Ты читаешь сводки в газете? Знаешь, что делается на польском фронте?

— Брешут они, те сводки! — махнул рукой Молчун.

— Нет, не брешут! — воскликнул Лаврентий. — Я был там, своими очами все видел. Поляки бегут, как зайцы!

Молчун развел руками.

— В одном месте, может, и бегут, а в другом…

— Чудной же ты, ей-богу, — с досадой проговорил Лаврентий. — Войне скоро конец. — Он уставился на соседа и резко спросил: — Ты-то чего от меня хочешь?

— Чтобы ты одного берега держался.

— Какого?

— Нашего, казачьего, — приглушенно сказал Молчун. — Ты же георгиевский кавалер! Не думай, что красные не напомнят тебе об этом.

Лаврентий сразу переменился в лице, потеребил остренькие усы, задумался.

— Так-то оно так, кум, — нерешительно произнес он, — но ты погляди, что вокруг делается. Кубанцы за Советскую власть горой стоят. Хочешь, я тебе почитаю? — Он вынес из спальни газету «Красное знамя»[27], развернул ее на столе.

Молчун наклонился.

— Ну-к, ну-к, про что там…

— А вот послушай. — Лаврентий многозначительно поднял палец и начал читать медленно, с расстановкой: — «В борьбе за освобождение трудящихся лучшая часть трудового казачества с нами…» Ясно тебе, Федот Давидович?

— Ну-ну, дальше.

Лаврентий продолжал читать: «Об этом свидетельствует заседавший в Екатеринодаре областной съезд. Но совершенно ясно, что Советской власти и ее сторонникам придется еще выдержать упорную борьбу, чтобы рассеять ту атмосферу…» Ага, «атмосферу»… Заковыристое слово. Обстановка, что ли.

— Похоже, — сказал Молчун.

Лаврентий читал дальше:

— «…ту атмосферу лжи и провокации, которую создали и поддерживают агенты помещиков и буржуазии». Ясно?

— Не совсем.

— Как?

— Давай, давай.

Лаврентий согнул газету вчетверо, продолжал: — «Из станиц и аулов идут вести о том, что пришибленная в первый момент падения деникинской власти черносотенная челядь вновь подняла голову и ведет черную работу контрреволюции…»

— Во! — торжествующе вырвалось у Молчуна. — Теперь ясно. Значит, наша армия растет…

Лаврентий сверкнул отчужденным взглядом, поправил руку на перевязи и, раздувая ноздри, стал водить пальцем по строчкам: — «Работа эта ведется всеми средствами. Дельцы контрреволюции распространяют слухи о приближении белых и скором падении Советской власти. Всякий шаг, всякое мероприятие Советской власти толкуется вкривь и вкось, выдумываются и распространяются всякие небылицы…»

— Хватит, — недовольно махнул рукой Молчун, сел на табуретку. — Им, конечно, надо писать.

— Нет, не говори, — возразил Лаврентий, горячась. — За Советскую власть — большинство. Да оно и понятно. Большевики добре колыхнули генералов. Деникина как моль съела. А армия у него вон какая была.

Молчун сдвинул широкие брови, нахмурился. В серых, поблескивающих глазах таилась злоба.

— Ты все свое тянешь, — наконец сказал он спокойно. — А я пришел побалакать с тобой по душам, думками поделиться.

Лаврентий совсем помягчел, присмирел. Наумыч приподнял рыжеватую прокуренную бороду, покашливал изредка и внимательно слушал беседу. Светло-карие глаза его останавливались то на сыне, то на соседе.

— Или ты не слыхал, что Хвостиков недавно в Баталпашинском, Лабинском и Майкопском отделах организовал повстанческие отряды? — спросил Молчун. — Ты думаешь, зря большевики объявили там осадное положение?

— Кое-что слыхал в Родниковке, — проговорил Лаврентий. — Вчера, после обеда, там такая история получилась. После базару люди начали разъезжаться. А тут милиционер стал посылать нас возить на ссыпку[28] разверстку. Мы — ни в какую! Тогда он начал грозить. Кто-то возьми да и крикни: «Отопхнить его, хлопцы!» Казаки подхватили милиционера — и в сторону. А он вырвался— да за револьвер, хотел стрелять. Тут все обозлились — мах да и прикончили его. — Он дотронулся до плеча собеседника, добавил: — Оглянуться не успели мы, как нагрянули чоновцы. Поднялась пальба, матушки! Я бачу, что пошел такой саксей-максей, да по коням, гнал их верстов сорок без передышки. Чуть было не запалил.

— Ну вот… — предупреждающе протянул Молчун. — Это только начинается, а там… мы свету не будем рады. Зарежут они нас, ей-бо, зарежут!

Лаврентий глядел на него из-под нахмуренных бровей. Острые его усы мелко подрагивали от нервного озноба, но он уже не возражал куму с такой определенностью, как в начале разговора, а только молча посапывал, не зная, что сказать ему — «да» или «нет»; собирался с мыслями. Не мог он в данный момент решить, к какому берегу надо примыкать — к белым или к красным…

— Ой, глядите, хлопцы, чтобы вы не попали впросак! — вмешался в беседу Наумыч. — Беды не миновать вам, ежели спутаетесь с генералами.

— И такое скажете!.. — недовольно бросил Молчун, — Куда уж хуже нашей нынешней беды.

Старик откашлялся, развел руками:

— Не любо — не слушай.

— Как это? — спросил Молчун.

— А так, — вскинул седые брови Наумыч. — Помните, как в восемнадцатом году зачиналась у нас Советская власть?.. Тогда иное было время, да и то из троицкого восстания[29] пшик получился! Большевики всех к стенке поставили. А теперь и вовсе. Так что не дюже верьте генералам. Лучше ни тех ни других не защищайте. Пусть большевикам мешает кто угодно, но только не вы. Держите себя в каблучке, приглядывайтесь, на чьей стороне правда: к тому потом и пристегайтесь. А сейчас еще дело темное…

— Выходит, ждать, покуда нас удавом задушат? — сверкнул глазами Молчун. — Нет, Наумыч, хоть вы и рассудительный человек, но тут заблуждаетесь. Нам надо в единый кулак сбиться, помочь Хвостикову и начать борьбу с большевиками.

— Эхе-хе-хе, — укоризненно сказал старик. — Хвостик, как сухой хворостик. Только возметесь за него, а он и обломится. Гниль это. А что касаемо большевиков, так я тебе скажу откровенно, Федот. Советская власть мягко относится даже к офицерам, какие не ушли с Деникиным и до сего дня проживают на Кубани. В нашей станице таких с десяток наберется. Да ты сам сотник, а тебя не трогают.

— Что ж, — прервал его Молчун, — в белой армии я не служил. И у нас много таких. Мы еще до революции ушли в отставку. А пленных офицеров, которые были отпущены по домам после разгрома Деникина, забрали же?

— И они жили бы спокойно, ежли бы с Мартыном Гречкой не спутались, не занимались тем, чем ненадобно.

— Погодите, погодите, Наумыч, — Молчун приподнял руку.

— Все едино меня не убедишь! Я вижу и понимаю, что до чего, — отмахнулся старик.

Молчун понял, что спорить с ним бесполезно, обернулся к Лаврентию:

— Поедешь сегодня в монастырь?

— А что там? — насторожился тот.

— Просто, к обедне…

— Не знаю.

— Нет, ты собирайся, — настоятельно сказал Молчун.

Лаврентий, догадываясь о причине приглашения, согласился поехать на богомолье и, проводив Молчуна до калитки, приказал сыну запрячь лошадей в линейку.

V

Жаркие лучи июньского солнца заливали янтарным блеском широкий двор монастыря. В тени деревьев и под высокой стеной колокольни толпились богомольцы, говорили о засухе. Обедня еще не начиналась. Глухо гудел колокол, и звуки его неслись над густым лесом и бугристой степью.

Богатеи стояли в стороне, толковали о Хвостикове и Врангеле.

Матяш искоса посматривал на Левицкого, державшего забинтованную руку на перевязи из белого платка, отозвал Бородулю и Молчуна в сад, спросил с тревогой:

— Лаврентий знает, кого ждем?

— Нет, — ответил Молчун.

— А я думал…

— Постой, Андрей, — прервал его Бородуля. — Такие, как Лаврентий, нам нужны.

— Мне, конечно, не учить вас, Игнат Власьевич, — проговорил Андрей, — но… он же большевистским духом напитан!

Бородуля смерил его сверлящими черными глазами, нервно расправил тронутые сединой пушистые усы.

— Как-нибудь без твоих советов обойдусь, — сказал он раздраженно.

Матяш, отставной сотенный офицер, вспыльчивый и злой по характеру, вообще не терпел возражений, однако перед есаулом Бородулей присмирел.

— Конечно, вам виднее, Игнат Власьевич… — добавил он хмурясь.

— Лаврентия бояться нечего, — с полной уверенностью сказал Молчун. — Он будет с нами.

— Но об уполномоченном он не должен знать, — настаивал Андрей, — а то, чего доброго…

— Лаврентий не из таких… — убежденно заявил Бородуля. — Хотя оно, пожалуй, лучше не говорить ему… без него обойдемся.

Виктор Левицкий и Григории Молчун, поглядывая на казаков, прохаживались взад и вперед по раскаленным кирпичам, выстилавшим двор монастыря.

— Видишь, Виктор, — вяло гнусавил Григорий, — твой батько дюже погано[30] сделал, что пошел до красных. К нему теперь и доверия мало…

— А куда ему было деваться? — вспылил Виктор. — Ты же знаешь, что делалось в Новороссийске, когда бежала Добровольческая армия? Таких, как мой отец, на пароходы не брали. Красные захватили там в плен без мала двадцать тысяч солдат и более двух тысяч офицеров. Так отец и попал к Буденному.

— А чего ж он не бежал?

— Куда бежать? Да и не один он такой…

Подошел Андрей с двумя молодыми казаками, щеголевато одетыми в новые светло-серые черкески с посеребренными газырями.

— Ну, как дела, большевик? — с ехидной усмешкой обратился к Левицкому один из них.

Сильная рука Виктора упала на эфес кинжала. В глазах вспыхнуло бешенство.

— Меня этим словом не оскорбишь, — сквозь зубы проговорил он, — но насмешек я не потерплю!

Казак, откинул голову назад, с издевкой захохотал. Виктор вырвал из ножен кинжал, кинулся на него, но между ними стал Андрей, схватил Виктора за руку.

— Брось! — сказал он. — Шуток не понимаешь?

Виктор вложил кинжал в ножны.

— Я его пошучу…