На заре

Галина жеманно повернулась к нему спиной, обнялась с подругой и, что-то шепнув ей на ухо, залилась смехом… Хлопцы не спускали с нее глаз, следили за каждым ее движением… Галина видела это, но ей очень хотелось поскорее встретиться с женихом, и она, решив обмануть парней, направилась домой.

— Ты куда? — преградив ей дорогу, спросил парубок.

— Тю… — тая на лице чуть заметную улыбку, протянула Галина. — Я только воды напьюсь…

И тут же, нырнув за угол, она стала пробираться по глухому переулку, заросшему высоким лозняком… Остановилась на мгновение, перевела дух, прислушалась с затаенным дыханием к голосам парубков и потом заторопилась ко двору Бородули.

В условленном месте Галина нашла Матяша и Молчуна. С ними на скамейке сидела и Оксана, лузгала семечки. Галина удивилась ее присутствию, почувствовала какую-то неловкость, досаду, но улыбнулась ей, села рядом…

Начался несвязный разговор. Григорий не знал, что сказать Галине, молчал… Наконец, поборов свою робость, он прогнусавил:

— Пойдем, я тебе что-то скажу.

Галина пошла с ним по дорожке вдоль плетней и заборов. В саду, где-то совсем близко, надсадно плакал филин. В заливистом, зловещем его крике Галина уловила что-то предвещающее, недоброе, и ей вдруг стало не по себе. Она поправила платок на голове: «Ой, не к добру, что ли!..»

А филин знай свое: то плакал, то дико хохотал, и по саду с перекатами неслось гулкое, стонущее уху-уху!., ха-ха-ха-ха!..

— Чего он душу надрывает? — спросила Галина.

— Кто? — не понял ее Григорий.

— Да этот… сыч…

— Хай… — буркнул Григорий. — Лихо кому-то накликает. — Он взял камень и, швырнув его в сад, прикрикнул: — Кши, окаянный!

Филин вспорхнул с дерева, зацепив крылом ветку…

III

В предутреннем мглистом небе блекли звезды, гасли одна за другой. Из-под крутого берега реки тянул сырой низовой ветер. С плешивых курганов и распаханных бугров сползали на росистую шелковистую зелень дымчатые хлопья тумана, клубились над пенистой рекой. Закубанский лес вздрагивал от порывов ветра, отряхивал с себя жемчужную росу, горел в радужном отблеске зари…

Солнце еще не всходило. Заунывно гудел церковный колокол, звал прихожан к заутрене. По улицам бабы гнали в стада коров. Где-то далеко тарахтела пустая арба. В свежем воздухе, точно звон серебряного колокольчика, раскатывалось голосистое ржанье жеребенка, отбившегося от своей матери.

К станичному ревкому подошел Виктор Левицкий. Около церковной ограды, дымя цигарками, стояло несколько молодых щеголей — сынков богатеев. «Краснюк!» — донеслось до Виктора. Тот бросил на них сердитый взгляд и подал часовому повестку. Часовой пробежал ее глазами.

— Председатель еще не пришел.

— А скоро будет?

Часовой пожал плечами. Виктор проводил взглядом стариков и старух, шедших к заутрене, прислонился к шершавому стволу тополя и, вынув из кармана газету, остановился на статье «Кадетские банды», прочел:

«Из горных станиц все чаще и чаще поступают сведения, что бродячие офицерские банды стали нападать на мирное население, грабить его и даже местами убивать представителей Советской власти…»

Виктора окликнули зубоскалившие парни.

— Что нужно? — недовольно спросил тот.

— Дело есть, — криво усмехнулся казак.

Виктор взглянул на него исподлобья и снова уткнулся в газету:

«Скрываясь в горах группами в двадцать или тридцать человек, они порою совершают налеты на станицы и забирают у населения скот, хлеб и одежду.

Чего желают эти бродячие в горах офицерские банды? Неужели они думают, что им удастся еще раз втянуть население Кубани в гражданскую войну с трехмиллионной Красной Армией? Или они просто, не желая работать, решили заниматься грабежом и больше ничего?

Мы спрашиваем, кому же они приносят вред своими разбойничьими проделками?..»

Подошел Корягин с трубкой в зубах, протянул Виктору руку.

— Давно ждешь?

— Минут десять, — ответил тот и пошел с председателем в ревком.

— Что там? — стрельнув глазами в сторону газеты, поинтересовался Корягин, и шрам, белевший вдоль левой его щеки, прорезался еще глубже, придав загорелому лицу суровое выражение.

— О бело-зеленых пишут… Баталпашинский отдел[21] на осадном положении. Призывают население горных станиц к борьбе с бандами…

Корягин взял газету, скользнул глазами по строчкам:

«Казаки, горцы и крестьяне, уничтожайте эти разбойничьи офицерские банды, как бешеных собак, выдавайте их агентов, не пропускайте им никакого продовольствия, выставляйте повсюду караулы и заслоны».

Во дворе ревкома чоновцы[22] и милиционеры под деревьями чистили винтовки.

Корягин и Виктор поднялись на крыльцо длинного кирпичного здания. В коридоре густой кисеей плавал табачный дым…

У двери за столом сидел дежурный. Вскочив со стула, он принял выправку, приложил руку к кубанке и стукнул каблуками. Корягин в свою очередь козырнул, прошел в кабинет, широко распахнул окно, указал Виктору на стул и вынул из стола бумаги.

— Ну, как твой батько? — спросил он, присаживаясь в старое потертое кресло.

— Поправляется…

Корягин выбил пепел из трубки, сунул ее в нагрудный карманчик гимнастерки и стал рассматривать исписанный фамилиями листок.

— А знаешь, зачем я вызвал тебя? — неожиданно спросил он и, встретившись со взглядом Виктора, сказал: — В ЧОН хочу записать.

— В ЧОН? — протянул Виктор. — Как это, записать?

— Обнаковенно, как и других, — улыбнулся Корягин, и лицо его помягчело. — Нам нужен при ревкоме сильный чоновский отряд, а то при Мартыне Гречке тут сидели одни богатеи…

— Действовали они открыто, — заметил Виктор.

Корягин пытливо посмотрел на него.

— Ну как, запишешься?

Виктор, пожав плечами, стал теребить кубанку в руках.

— Пока воздержусь… — наконец проговорил он. — Подумаю…

— А чего думать? — возразил председатель. — Время не ждет.

Виктор отрицательно покачал головой.

— Нет… тут с бухты-барахты нельзя…

— Как же это? — недоуменно спросил Корягин. — Твой отец только что пришел из Красной Армии, а ты…

— То отец, а то я, — уклончиво ответил Виктор. — Повременю малость.

Корягин уже смотрел на него настороженно, с подозрением… Выйдя из-за стола и глубоко сунув руки в карманы солдатских брюк с потертыми кожаными леями, он остановился перед Виктором, продолжая глядеть ему в глаза, потом зашагал у стены, проговорил:

— Не понимаю…

Виктор смутился, чистое безусое лицо слегка покрылось розовыми пятнами, глаза посуровели.

— Вы не напирайте, Петр Владиславович, — сказал он с напряженной улыбкой. — Это дело серьезное.

— А кто говорит, что несерьезное? — спросил председатель и заглянул ему в глаза: — Я знаю тебя как честного парня. Ты должен понять, что сейчас нельзя стоять в стороне от Советской власти. Для того чтобы окончательно добить врага и построить новую жизнь, нужны надежные люди. Понимаешь?

— Понимаю, конечно.

— Вот тут многие записались, — указав на список, продолжал Корягин. — Нельзя станицу без защиты оставлять. Сам знаешь, кругом рыскают банды… Везде разруха. Ветряк без крыльев, вальцевая тоже негодная, муки смолоть негде; школа сожжена, а детишек мы обязаны учить. — Он опустился в кресло, положил жилистые руки на стол. — Мартын Гречка другими делами занимался, — гневно прозвучали его слова. — Советская власть поперек горла ему стала…

— Бесспорно, — согласился Виктор.

— Тут одних слов мало, — заметил Корягин уже с ноткой раздражения. — Нужно помогать.

Он опять пристально посмотрел на Виктора, вынул из карманчика трубку, закурил.

В кабинет вошел высокий дюжий человек с черными вислыми усами. Он был в синей рубахе с подвернутыми рукавами, в полотняных штанах, соломенном бриле[23] и рыжих, изрядно поношенных сапогах.

— А, товарищ Гуня! — улыбнулся председатель. — Присаживайся, Степан Харитонович.

Гуня недоверчиво посмотрел на Виктора и устало сел.

— Левицкого в ЧОН агитирую, — держа трубку в руке, сказал Корягин, — а он упирается.

Гуня покрутил усы, закопченные табачным дымом, протянул басом:

— Негоже, совсем негоже, хлопче. Надо помогать.

— Я еще мало разбираюсь в политике, — ответил Виктор.

— Кто б другой сказал, могет быть, я и поверил бы, — покачал головой Гуня. — А ты ж в вышеначальном учился…

— Тут какая-то другая причина, — подмигнул ему Корягин, и сабельный шрам на щеке конвульсивно передернулся.

— Лишнее говорите, Петр Владиславович, — тая раздражение, проговорил Виктор.

— Хорошо подумай, — кивнул Корягин. — Советую идти по пути ленинской правды. Вместе с нами.

Виктор хотел что-то сказать, но председатель вынул из шкафа брошюру Ленина, подал ему.

— Возьми, почитаешь… что пишет Владимир Ильич.

Виктор бегло прочел:

— «Задачи революции»… Спасибо за книгу, — поблагодарил он. — Мне давно хотелось почитать Ленина.

Корягин пососал трубку и, пустив дым кверху, обратился к Гуне:

— Ну, как плотники, Харитонович? Чинят ветряк?

— Вчера начали, — доложил Гуня. — Пожалуй, к тому воскресению крылья будут готовы.

— Гляди, чтобы не подвели тебя, — предупредил Корягин. — Тут надо за всем смотреть.

— Хлопцы надежные, не подведут, — заверил Гуня.

Виктор с любопытством слушал разговор… Он пытался понять, в чем разница между людьми, сидящими перед ним, и теми, с которыми он повседневно встречается в станице. И тут же находил: у тех интересы не шли дальше своего дома, эти же, наоборот, полностью отдавали себя борьбе за новую жизнь. Но у них было что-то непонятное…

«А может быть, мне кажется?… — спрашивал он себя мысленно. — Для чего же тогда человек существует, для кого трудится?.. Для общества? Но ведь он сам частица общества!.. А трудится, создает богатства неизвестно для кого…»

IV

Двор Левицких выходит створчатыми воротами к западу, на выгон. За клуней и сараем с конюшней — сад. Хата стоит поодаль от дощатого забора. Крыша ее блестит на ярком солнце зеленоватой поливенной черепицей[24].

Влево от ворот — крутой спуск к берегу Кубани. У самой воды — изуродованный бурей старый дуб с выжженным молнией дуплом и полуобнаженными спутавшимися корнями.

Федот Молчун загремел ручкой калитки, вошел во двор Левицких. Цепная собака Жучка набросилась на него, но Виктор, купавший у колодца серого в яблоках коня, отогнал ее, поздоровался с крестным.

— Батько дома? — спросил Молчун грубовато.

— Дома.

— Проводи меня.

Виктор отвел соседа в хату и вернулся к коню. Окатывая его из ведра холодной водой, приговаривал: «Так, Ратник, хорошо…» Конь поводил острыми ушами, вздрагивал. Мокрая шерсть лоснилась на нем, будто покрытая лаком.

В кухне Молчун нашел старика Левицкого, курившего люльку и сильно кашлявшего.

— Час добрый, Наумыч, — подавая ему руку, сказал он и снял шапку.

Наумыч оживился, пригласил соседа садиться. Тот, поддерживая руками грузный живот, сел на скрипучую табуретку.

— А где же кум? — приглаживая пальцами пушистые пепельные усы, спросил Молчун.

— Отдыхает, — хмурясь, указал старик на дверь в великую хату[25] — На заре из Родниковки приехал. Насилу вырвался из нее, будь она неладная.

— Что так?

— Да милиционера убили там на базаре…