Помоги проекту - поделись книгой:
Клава одернула на себе полинялое цветное платьице, протянула сожалеющи:
— Жаль. А я думала…
Соня открыла калитку. На нее набросилась собака, но узнав, начала ласкаться. Соня погладила ее, тихо сказала:
— Докукочка.
Пройдя к матери, она низко поклонилась и застыла перед нею. Денисовна остолбенела от неожиданности, затем кинулась дочери на шею, и целуя, не удержала рыдания:
— Что же ты, моя кровинка, совсем отказалась от нас?
Соня закрыла лицо черным подшалком, заплакала. Мать успокаивала ее, крепко прижимала к груди.
Дочь наконец оторвалась от нее, с трудом спросила:
— А где же батя?
— В степи с Галей подсолнухи полет, — ответила мать.
В кухне Соня сняла с себя платок, села на табуретку.
— Как живет матушка, не болеет? — поинтересовалась мать, присаживаясь на ослон[12].
— Нет, — вдруг встрепенулась Соня. — С месяц тому назад взяла меня к себе в келейницы[13] и запретила ходить на работу в поле… Теперь я рясофорная послушница[14], в хоре пою… — Она расстегнула рясу, вынула из-за пазухи золотой крест. — Вот, поглядите, мама, подарила… Сама на шею повесила.
— А… с распятием, — обрадовалась мать. — Это хорошо, доченька. — И озабоченно подчеркнула: — Помещицей была твоя начальница… Меня когда выдавали замуж, ей было годика три или четыре. А когда подросла, ее отвезли в Петербург учиться…
— Она говорит, — добавила Соня, — у меня исключительный голос. По-ученому называется «сопрано»… и я в хоре пою самые высокие партии, читаю много священных книг.
— Так, так, — тяжело вздохнула мать. — Ты уже в детстве отличалась голосом: пела, как канарейка.
— Еще в церковно-приходской школе, — сказала Соня, — отец Валерьян всегда хвалил мой голос, заставлял исполнять псалмы. Помните: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста?»
— Помню, доченька, все помню, — ответила мать голосом, полным тоски и тревоги.
— А в вышеначальном[15] у нас уже был свой хор, — напомнила Соня.
— Теперь всемилостивый увидел твои боголюбивые старания, — тяжело вздохнула мать, — а с ним и игуменья, святая женщина, приютила тебя, заблудшую овечку.
— Ох, мама! — неожиданно вырвалось из груди Сони.
II
Вечером, когда ярко-красный диск солнца коснулся горизонта, ко двору на подводе подъехали Калита со старшей дочерью Галиной и Градов с сыном Леонидом.
— Вот и наши, — обеспокоенно сказала Денисовна и заторопилась открывать ворота.
Соня увидела отца, сердце ее надрывно екнуло, затрепетало. Она боязливо прислонилась в шелковице, замерла…
Калита при въезде во двор заметил непокорную, но не взглянул на нее. Смуглокожее лицо старика, обросшее смолисто-черной курчавой бородой, переменилось: потускнело, брови нахмурились, глаза потемнели еще сильнее, стали недобрыми, сердитыми.
У сарайчика он сбросил постромки с валька, повел лошадь в конюшню. Соня, казалось, совсем приросла к земле, не спускала с него глаз, налитых слезами, видела, что он уже готов был разразиться грозой.
Стройная черноглазая Галина, с родинкой на левой щеке, также заметила перемену в лице отца, который в эту минуту даже как-то изменил свою обычную походку — ленивую, размеренную — на быструю, с резкими движениями. Лошадь навострила уши, стала поводить круглыми большими глазами — забеспокоилась: не нравился ей хозяин в таком виде.
Крупнотелый Градов, с дюжими мускулистыми руками, круглым свежим лицом и светлой бородой, взял с подводы свои тяпки, направился домой. Леонид повел в поводу за ним свою лошадь, искоса поглядывая на Соню.
Галина наклонилась к сестре, почти шепотом проговорила:
— Сонюшка, милая…
Из конюшни вышел отец. Соня почувствовала, как у нее подломились колени, земля уплыла из-под ног. Она схватилась за шелковицу и, глядя на отца умоляющими глазами, робко, со слезами прошептала:
— Батя… здравствуйте.
Отец остановил на ней суровый взгляд, молчал.
— Да… Год, как не видались, — наконец сказал он и ушел в сарай.
Сонино сердце забилось пуще прежнего. Галина прильнула к ней, тихо сказала:
— Ты хорошенько попроси батю…
Но Соня, не зная, что говорить отцу, молчала…
Галина принесла в конюшню сапетку половы[16], высыпала в ясли, приготовила мешанку[17] и, ласково потрепав лошадь по холке, побежала к Соне, взяла ее за руку и повела в хату.
Мать зажгла лампу, и под низким неровным потолком обеспокоенно зажужжали мухи. Соня села на ослон.
Стуча тяжелыми коваными сапогами, на пороге появился отец, снял шапку и сел на лозовый стул. Разгладив бороду и положив огрубелые руки на колени, он уставил на дочь обжигающие глаза, спросил:
— Зачем пришла до нас, дочко?
Соня, не поднимая головы, дрожала от страха. Отец широко раздвинул ноги, раздраженно перебирал пальцами.
— Молчишь? — хмуро спросил он, повысив голос.
Галина с жалостью смотрела на сестру, теребила складки своего платья.
— Оставь, Яков… — скорбно скривилась Денисовна, едва удерживая слезы. — Она и так… как овечка заблудшая.
— Как это оставь? — гневно вскричал Калита, и лицо его налилось кровью. — Тикать от батька и матери, то и проче? Куда такое годится! Не хочу я этого! Пусть теперь на себя обижается: сватал богатый человек, так нет же, лучше в монастырь уйду, а за нелюбимого не выйду… Заблудшая овечка…
— Батя, зачем так? — Соня залилась слезами. — Вы же знаете, как бедные живут за богатыми? Знаете!.. Вон вам пример: Дарья за Матяшом. Так бы и мне пришлось за Василием Бородулей. Вот я и спасала свою душу от постылого.
— Ты мне про то не кажи! — яростно отмахнулся отец. — Церковный хор тому виной… Смалу тебя церковь тянула, а теперь сгниешь там!
— Ой, лышенько! — всплеснула руками Денисовна. — Чего ж она в святому доме сгниет? Ты ж сам гнал ее из дому. И чего ты, старый, богохульничаешь?
— Нам с церковью не по пути, — горячился Калита. — Отец Валерьян и тот кажет: «Ловись, рыбка, пока вода мутная». Значит, дурачь нашего брата, он, мол, не поймет. А он, не думай, все понимает, молчит только.
Старуха, никогда не слышавшая от мужа такого, в страхе трижды перекрестила его дрожащей рукой, прошептала:
— Пресвятая мати божья, что ты, старый, с ума сошел?
Старик встал и грозно насупил брови.
— Гнал я ее за то, что батька не послушалась, то и проче, — наконец проговорил он, — не захотела жить в достатке… Разве я ей не добра желал? Кто же от богатства отказывается? А оно ей само в руки шло!
— Какой ты, Яков, — укоризненно покачала головой Денисовна. — Богатство… Да неужто ей с богатством пришлось бы жить?
Калита взял со стола недочитанную им книгу «Зруйнованне гниздо» украинского писателя Кащенко[18], сердито взмахнул ею:
— Ну, я вам акафист читать не буду! А что касается тебя, дочко, то ночуй цю ночь и больше до нас не приходи. Поняла?
Соня закрыла лицо руками и выбежала из хаты. Денисовна с бранью напустилась на старика. Галина шмыгнула в дверь и, найдя сестру в саду под вишней на скамейке, села рядом.
— Сонечка, милая, — сказала она жалостливо и сама чуть не разрыдалась, — чего же ты не просила батю?
— Как мне их просить? — всхлипнула Соня.
Галина прижала ее к себе.
— Батя все бы тебе простили. Они добрые.
С угла улицы долетел оживленный разговор, хохот девчат и хлопцев. Сестры еще плотнее прижались друг к другу, прислушались… Тренькнула балалайка, и вдруг в вечернем теплом воздухе с посвистом разлилось:
Кто-то задорно выкрикнул:
— Соня, пойдем туда, — шепнула Галина.
— Нет, мне нельзя… Иди сама.
— Я сейчас… Узнаю только, кто там.
И Галина бесшумно выскользнула из сада.
Из-за черного леса выплыла полноликая луна, выглянула сквозь разорванную тучу, слегка обрамленную позолоченной кромкой, осветила станицу мягким холодным светом.
Соня долго сидела в саду. Комары жалили лицо, шею, ноги. По вороненому небу медленно плыли пушистые облака, бросали на землю широкие тени. Сад то окутывался густой темнотой, то сиял в лунном свете.
На улице звенел веселый смех…
Соня вернулась в хату. Лампа горела тусклым светом. Где-то в углу под образами назойливо жужжала муха… Мать велела дочери ложиться. Соня потушила свет, помолилась богу и легла на той кровати, на которой год уже как не спала…
На углу все еще гуляла молодежь. Лузгали семечки. Пели, смеялись…
К компании подошел Андрей Матяш. С ним был молодой, лет двадцати трех, казак с другого конца станицы. Появление «чужого» заставило хлопцев насторожиться. Андрей отозвал Галину в сторону, спросил у нее:
— Галька, хочешь замуж?
Галина смутилась, нерешительно произнесла:
— Как это — замуж?
— Гм… Не знаешь, как идут замуж?
— Не знаю.
— А кто же знает? — скупо усмехнулся Андрей. — Хиба[19] еще не дозрила? Я тебе жениха нашел.
— Кто ж он, жених? Не тот, что с тобой пришел? — указала Галина в сторону незнакомого казака.
— Он самый, — сказал Андрей, — Гришка Молчун. Должно быть, слыхала про такого.
— Молчун? — переспросила Галина и пожала плечами, — Что-то не помню.
— Самого богатого казака в станице не знаешь? — удивился Андрей, вынул из кармана казачьих штанов кисет и, крутя цигарку[20], подмигнул: — А он тебя хорошо знает…
Галина мельком взглянула на Григория.
— Пусть приходит, — шепнула она и с опаской посмотрела по сторонам.
— Он хотел поговорить с тобой.
— А хлопцы?
— Тогда приходи ко двору Бородули… Будем ждать тебя там.
Галине и действительно захотелось взглянуть на казака вблизи, посмотреть, что это за птица. И она побежала к девчатам. Андрей и Григорий долго не задерживались, затерялись на улице в лунной мгле.
Галину обступили парубки.
— Что это Андрюха обхаживал тебя? — скаля зубы, спросил один из них.
— А ты что за спрос? — отрезала Галина. — Может, ревнуешь?
— Ну токо уйди, тогда увидишь, что будет, — пригрозил ей парубок и картинно облокотился на плетень.
Поделиться книгой: