За и против кинематографа. Теория, критика, сценарии

Уличные стычки в Италии.

Ленин произносит речь.

Само развитие классового общества вплоть до стадии зрелищной организации неживого приводит к тому, что революционный проект становится видимым таким, каким он уже был в сущности.

В Италии полицейские врезаются в толпу на джипах и избивают её дубинками; полицейские ФРГ делают то же самое в пешем порядке.

Революционная теория теперь стала врагом всякой революционной идеологии и знает об этом.

Русские танки разгоняют немецких рабочих в Берлине в июне 1953 г.

Долгая серия ночных кадров: американская полиция избивает дубинками бунтующее чернокожее население.

Субтитр: «Если, однако, мы рассмотрим содержание этого опыта в его полноте, то оно окажется исчезающим произведением; сохраняется не исчезновение, а само исчезновение действительно и связано с произведением…

Само исчезновение действительно и связано с произведением и само исчезает вместе с ним; негативное само гибнет вместе с положительным, негацию которого оно составляет»32.

Титр: «“ Творить мировую историю было бы, конечно, очень удобно, если бы борьба предпринималась только под условием непогрешимо-благоприятных шансов”33. Для того чтобы разрушить это общество до основания, очевидно, необходимо быть готовыми идти против него десятки раз подряд или больше, в наступление, сравнимое по значению с маем 1968-го, учитывая при этом как неприятную неизбежность определённое количество поражений и гражданских войн. Цели, имеющие значение для всемирной истории, следует утверждать с энергией и волей».

В ходе битвы во время Гражданской войны в США офицер выезжает перед 7-м мичиганским кавалерийским полком и командует: «7-й мичиганский вперёд!.. Рысью! Вперёд!..

Галопом! Вперёд!.. В атаку!» Аркадин на маскараде, который он даёт в своём испанском замке, с бокалом в руке, говорит своим гостям: «Никаких разговоров. Я предлагаю тост по-грузински. В Грузии тосты начинаются с историй…

Мне приснилось кладбище со странными эпитафиями: 1822— 1826, 1930—1934… здесь умирают слишком рано, сказал я кому-то; слишком мало времени проходит между рождением и смертью. Не больше, чем в других местах, ответили мне, но здесь годами жизни считаются только те годы, в течение которых длилась дружба. Так выпьем же за дружбу!» Иван Щеглов34; Асгер Йорн; кавалерия продолжает своё наступление.

После неудачной первой атаки тот же офицер находит 5-й и 6-й полки мичиганской кавалерии и вновь ведёт их в наступление.

Аркадин рассказывает новую историю: «Логика? – воскликнула лягушка, пока они тонули вместе со скорпионом. —

Где здесь логика? – Ничего не могу поделать, – ответил скорпион. – Таков мой характер. Так выпьем же за характер!» После новой неудачи тот же офицер появляется перед строем 1-го мичиганского кавалерийского полка, последнего оставшегося в резерве; он отдаёт команду и начинается новое наступление.

Титр: «То, что составляет, напротив, достоинство нашей теории – это не факт обладания справедливой идеей, а то, что мы естественным путём пришли к этой идее. Вкратце, мы не устанем повторять, что здесь – как и во всей области практического применения – теория более необходима для того, чтобы сформировать практика для того, чтобы он мог выносить суждения, чем для того, чтобы служить ему незаменимой поддержкой при каждом шаге, необходимом для выполнения его задачи». Клаузевиц, «Кампания 1814 года».

Опровержение всех суждений «за» и «против», вызванных фильмом «Общество спектакля»

Вставка к вступительным титрам: «Критические отзывы, упомянутые в данном фильме, были опубликованы в следующих изданиях:

“ Le Nouvel Observateur” от 29 апреля,

“ Le Quotidien de Paris” от 2 мая,

“ Le Monde” от 9 мая,

“ Telerama” от 11 мая,

“Le Nouvel Observateur” от 13 мая,

а Charlie-Hebdo” от 13 мая,

“ Le Point” от 20 мая, июньский номер “ Cinema 74”.

Титр-эпиграф: «В некоторые эпохи презрение надо распределять экономно из-за большого числа людей, которые его заслуживают». Шатобриан1.

Зрелищная организация современного классового общества приводит к двум чётко различимым повсюду последствиям: с одной стороны, это повсеместная фальсификация продуктов и, в равной мере, умозаключений; с другой стороны, обязательство для всех тех, кто делает вид, что находит в этом своё счастье, держаться всегда на большом расстоянии от всего того, любовь к чему они изображают, – поскольку у них всегда недостаёт интеллектуальных или любых иных средств, чтобы достичь более точного и глубокого знания об этих вещах, об их полном использовании и истинном вкусе.

Рекламный ролик какого-то напитка.

То, что уже стало столь очевидным, когда речь идёт о жилье, вине, культурном потреблении или освобождении нравов, должно ещё более бросаться в глаза, когда речь идёт о революционной теории и о том грозном языке, на котором она говорит об этом обречённом мире.

В немецком снэк-баре миниатюрный тягач на дистанционном управлении развозит счёт и кружки с новым пивом от кассы к столикам, где посетители с удовольствием пьют его: несмотря на то, что в напитке много химических добавок, их восхищает использование высоких технологий в его доставке.

Эта наивная фальсификация вместе с некомпетентным одобрением, похожие на специфический запах спектакля, не могут не характеризовать комментарии разной степени невразумительности, содержащиеся в отзывах на фильм, озаглавленный «Общество спектакля».

Непонимание в данном случае будет сохраняться ещё какое-то время. Спектакль – это гораздо большее убожество, чем заговор. Интеллект людей, которые пишут в газетах в наше время, нас не удивляет: они просто пользуются тем, что у них есть. Что они могли бы сказать путного о фильме, который во всём подвергает нападкам их привычки и их идеи, причём нападает на них в тот момент, когда они сами начинают чувствовать, что всем им приходит конец? Дебильность их реакции соразмерна упадничеству их мира.

Жискар д’ Эстен выходит из старого государственного дворца в окружении фотографов и журналистов; он садится в машину на водительское место.

Британские войска вокруг катафалка.

Тем, кто говорит, что им понравился фильм, нравится слишком много других вещей, для того чтобы он мог им действительно понравиться; те, кому он не нравится, также приемлют слишком многое для того, чтобы их мнение могло иметь хоть какой-то вес.

Парочка входит в ресторан у обочины шоссе; благоговейно просматривает меню; с удовольствием пробует конвейерное мороженое.

Те, кто осознаёт нищету своей жизни, хорошо осознают нищету своего дискурса. Достаточно взглянуть на их обстановку и их занятия, их товары и их церемонии; так происходит повсюду. Достаточно услышать их слабоумные голоса, говорящие вам о том, чем вы стали в отчуждении, и они будут с презрением рассказывать вам об этом каждый час.

Рекламный ролик: множество автомобилей сталкивается на дороге, почти полностью перекрывая движение, но те, у которых хорошие шины, проезжают мимо на хорошей скорости, объезжают нагромождение машин на месте аварии, не замедляясь, и элегантно выезжают на дорогу.

Рекламный ролик: несколько девушек показывают стриптиз, рекламируя какой-то очередной товар. Эта реклама сопровождается голосом из громкоговорителя радио, который спокойно рассказывает, как о самой обыденной вещи в мире, о многочисленных заторах, «пробках» на пути у радиослушателей, которые в этот момент направляются по дорогам всей страны к местам своих отпусков.

Зрители не находят того, чего они желают, они желают то, что находят.

Рекламный ролик: клиент входит в роскошный английский магазин. Его принимают с уважительной услужливостью. Ему предлагают сигарету определённого размера на выбор.

Он находит её слишком длинной. Её режут. Она всё ещё слегка длиннее, чем нужно. Её снова укорачивают. Ему предлагают зеркало. Клиент рассматривает себя с сигаретой в зубах.

Он объявляет, что удовлетворён. Тогда ему вручают пачку уже изготовленных сигарет его размера.

Спектакль не унижает людей до такой степени, чтобы заставлять их любить себя, но многим платят за создание такой видимости. Они пока ещё не могут утверждать, что нынешнее общество является полностью удовлетворительным, в первую очередь они стремятся заявить о том, что неудовлетворительна любая критика существующего мира. Те, кто не удовлетворён, считают, что они заслуживают лучшего. Считают ли они, что их пытаются переубедить? Думают ли они, что у них ещё будет время переметнуться на сторону такой критики, если ей вдруг понадобится их участие? Думают ли они, что смогут говорить и при этом заставить забыть, откуда они говорят, эти арендаторы плохоньких квартирок на территории одобрения?

Апрельская революция в Португалии, солдаты с гвоздиками в дулах винтовок маршируют, погружаются на грузовики, матросы в толпе гражданских манифестантов.

На подиуме Каннского фестиваля лучшие актёры, сценаристы и т. д. получают награды.

В более свободном и подлинном будущем покажется удивительным, что специалисты в области письменности системы зрелищной лжи могли возомнить о себе, что обладают должной квалификацией, чтобы выносить своё суждение, спокойно взвешивать все за и против в отношении фильма, представляющего собой отрицание спектакля; как если бы уничтожение этой системы было делом чьего-то мнения. Их система в данный момент переживает нападение в реальности, она защищается при помощи силы; фальшивая валюта их аргументов стремительно теряет котировки, поэтому в настоящее время большому числу специалистов по фальсификации угрожает безработица.

Режиссёр Коста Гаврас на этом же подиуме.

Самые упрямые из этих обанкротившихся лжецов всё ещё делают вид, что задаются вопросом, существует ли общество спектакля на самом деле или я его случайно изобрёл. Но поскольку ещё несколько лет назад лес истории начал своё наступление на замок из фальшивых карт и продолжает в настоящий момент сжимать кольцо окружения, почти все эти комментаторы опустились до того, что начали приветствовать достоинства моей книги, как если бы они были способны её прочесть и как если бы они восприняли её с таким же уважением, когда она вышла в 1967 году. Но в целом они находят, что я злоупотребляю их покладистостью, когда переношу свою книгу на киноэкран. Этот удар стал тем более болезненным для них, что они даже представить себе не могли, что подобная роскошь возможна. Их злость подтверждает, что появление такой критики в кинематографе тревожит их ещё больше, чем на страницах книги. Здесь, как и везде, они вынуждены бороться, отступая, на второй линии обороны. Многие обвиняют этот фильм в том, что он труден для понимания. Другие жалуются, что образы мешают понимать слова, если не наоборот. Когда они говорят, что этот фильм утомителен, и с гордостью возводят своё утомление в общий критерий коммуникации, они прежде всего как бы хотят показать, что без труда понимают, чуть ли не одобряют ту же теорию, изложенную в формате книги. И после этого они пытаются выдать за простое несогласие с кинематографическим подходом то, что на деле является конфликтом вокруг представления об обществе, это открытая война в реальном обществе.

Панорамный вид большого числа телеэкранов, одновременно показывающих разные спортивные состязания в ходе мюнхенских Олимпийских игр.

Шествие португальских рабочих; оцепление из танков и солдат, выставленное, чтобы сдержать их.

Субтитр: Лиссабон, 7 февраля 1975 г. Федерация из тридцати восьми предприятий отвергает сталинистов, профсоюзы и министров.

Долгая серия кадров с телеэкранами, показывающими различные соревнования. Лишь ограниченность человеческих возможностей не позволяет видеть всё и одновременно, или, по крайней мере, видеть все эти соревнования.

Но почему они готовы понимать лучше, чем фильм, который выше их умственных способностей, всё остальное, что выпадает на их долю в обществе, столь совершенно предрасположившем их к интеллектуальному истощению? Каким образом их слабость оказывается в лучшем положении для того, чтобы различать в непрерывном шуме множества одновременных сообщений рекламы или правительства все грубые софизмы, заставляющие их безропотно принимать свою работу и свой досуг, мысли президента Жискара и вкус крахмалосодержащих продуктов? Трудность не в моём фильме, она в их раболепных головах.

Ни один фильм не может быть труднее своего времени. К примеру, есть те, кто понимает, и те, кто не понимает, что когда французам, согласно очень старому рецепту власти, предлагают новое министерство под названием «Министерство качества жизни», то это, как говорил Макиавелли, просто «для того, чтобы они сохранили хотя бы имя того, что они потеряли». Есть те, кто понимает, и те, кто не понимает, что в классовой борьбе в Португалии изначально превалировал прямой конфликт между революционными рабочими, организованными в автономные ассамблеи, и обогатившейся сталинистской бюрократией беспорядочно отступающих генералов. Те, кто это понимает – могут понять мой фильм; а я не снимаю фильмов для тех, кто не понимает или скрывает это.

В первые дни португальской революции сталинист Куньял, социалист Суареш, генерал Спинола и неважно кто ещё из облечённых хоть какой-либо властью подписывают в ярком свете люстр национального дворца своё обязательство сделать всё, что в их силах, для того чтобы помешать развитию революции.

Поскольку все комментарии происходят из одной и той же зоны, загрязнённой зрелищной индустрией, то они, очевидно, должны быть разнообразны, как и товары в наши дни. Отдельные лица утверждали, что их вдохновил мой фильм, но их попытки объяснить почему оказались напрасными. Каждый раз, когда я вижу, что меня одобряют люди, которые должны быть моими врагами, я задаюсь вопросом, какую именно ошибку они допустили в своих умозаключениях. Как правило, это легко установить. Сталкиваясь с определённым количеством странных новшеств, с дерзостью, которой они не способны понять, потребители авангарда пытаются приблизиться к невозможному одобрению, надстраивая какие-то красивые странности индивидуальной лирики, которых там изначально не было.

Серия буровых вышек с факельными горелками.

Краткая кинозарисовка о современном коровнике: взаимосвязанное использование химии и автоматизации призвано обеспечивать качество молока и мяса этих животных, достойное современного потребителя.

Долгие съёмки подвижной кинокамерой морской нефтедобывающей платформы, которую устанавливают буксирные суда для глубоководных работ.

Так, одни хотят восхищаться «лирикой ярости» в моём фильме; другие обнаруживают в нём, что уход определённой исторической эпохи должен вызывать некую печаль; третьи, конечно, переоценивая тонкости нынешней социальной жизни, приписывают мне некий дендизм. Во всём этом нынешняя эпоха, эта старая каналья, проявляет своё маниакальное стремление «отрицать то, что есть, и объяснять то, чего нет». Критическая теория, сопровождающая разрушение общества, не предаётся ярости и ещё меньше предрасположена просто выражать её образ. Она содержит в себе, описывает и стремится к тому, чтобы ускорить движение, фактически развивающееся у нас на глазах. Что же до тех, кто показывает нам свою деланную ярость, как нечто вроде ставшего модным художественного материала, то хорошо известно, что тем самым они хотят лишь компенсировать свою сговорчивость, уступчивость и унижения в реальной жизни; в связи с чем зрителям так легко отождествлять себя с ними.

Звёздные туманности.

Манифестация португальских рабочих: «Долой временное правительство!»

Враждебность всякий раз возрастает, когда о моём фильме высказываются политические реакционеры. Так, некий новичок от бюрократии пытается похвалить мою смелость в стремлении создать «политический фильм посредством не сюжетной истории, а экранизации своей теории». Вот только ему совсем не нравится моя теория. Он нюхом чует, что под личиной «бескомпромиссного левого» я вот-вот соскользну в правые, потому что подвергаю систематическим нападкам людей из объединённых «левых сил». Именно такими громогласными словесами полна глотка этого кретина. Какое объединение? Какие левые? Какие люди?

Сталинист Куньял на трибуне в окружении своих сообщников скандирует очередной лживый лозунг.

Суареш в роли мягкого демократа раздаёт повсюду улыбки, получает цветы, проводит нагоняющие сон собрания.

Хорошо известно, что это лишь союз сталинистов с другими врагами пролетариата. Все партнёры хорошо знакомы, они неуклюже мошенничают друг с другом и громко обвиняют друг друга каждую неделю; но они надеются, что могут ещё более плодотворно мошенничать сообща против всех революционных инициатив, для того чтобы сохранить, в той мере, в какой это выгодно им самим, суть капитализма, если им не удастся всецело сохранить его. Именно эти люди занимаются репрессиями в Португалии, как до этого в Будапеште, против «контрреволюционных забастовок» рабочих, именно они надеются достичь «исторического компромисса» в Италии, именно они призвали правительство Народного фронта, когда подавили забастовки 1936 года и революцию в Испании.