За и против кинематографа. Теория, критика, сценарии

Толпа на собрании машет красными флагами. Кинохроника от 12 июля 1936 г.

Субтитр: социалист Роже Саленгро, министр внутренних дел Народного фронта.

Саленгро выступает с трибуны перед собранием социалистов.

Это маленький, смешной и неприятный человек, который, стараясь изо всех сил придать себе вид Муссолини, заявляет следующее: <Мы берёмся навести порядок; мы добьёмся от рабочего класса понимания, что его долг и его интересы диктуют ему: он должен прислушаться к нашим призывам и не заставлять нас прибегать к мерам принуждения.

Нет, Народный Фронт не будет анархией! Народный Фронт будет жить, Народный Фронт будет побеждать только в той мере, в какой он будет способен поддерживать порядок.

Необходимо, чтобы рабочий класс понимал, что его долг и его интересы требуют, чтобы он не предпринимал ничего, что может восстановить против него средний класс, крестьянство. Послезавтра на огромном шествии объединятся три цвета нации и красное знамя труда. 14 июля, в день Республики, день пролетариата, мы требуем, чтобы парижский народ бдительно охранял свои завоевания апреля и мая. Мы требуем, чтобы народ Франции сохранял своё доверие к правительству: к правительству, которое живёт только ради него, к правительству, которое живёт только ради него и будет побеждать лишь в той мере, в какой народ Франции будет помогать ему побеждать».

Субтитр: через четыре месяца после этого выступления неблагодарные правые путём клеветы доведут до самоубийства этого человека, чьих сил хватало только на то, чтобы дурачить своих избирателей.

Объединённые левые силы – это лишь мелкий защитный обман общества спектакля, из тех частных случаев, чья жизнь скоротечна, потому что система пользуется ими лишь от раза к разу. Я упомянул о них в своём фильме лишь мимоходом, но, ясное дело, я обличил их со всем тем презрением, какого они заслуживают, так же как после этого мы обличали их в Португалии, на более приятном и широком поле действия.

Сталинист Куньял с беспокойным видом.

Шеренга португальских солдат на верхней площадке монументальной лестницы охраняет правительственный дворец на закате.

Один журналист, близкий к всё тем же левым силам, который позже достиг определённой известности, когда для собственного оправдания опубликовал неправдоподобно фальшивый документ, потому что именно так он понимает свободу прессы, уже был отъявленным фальсификатором, когда заявил, что я не обличаю бюрократов из Пекина столь же рьяно, как другие правящие классы. Более того, он сожалеет о том, что интеллектуал моего уровня загоняет себя в «кинематографическое гетто», что у масс нет шансов увидеть мои фильмы. Этот аргумент меня не убеждает: я скорее предпочту оставаться в тени для этих масс, чем соглашусь обращаться к ним в лучах искусственного освещения, которым манипулируют их гипнотизёры. Ещё один иезуит, столь же малоодарённый, напротив, задаётся притворным вопросом: не является ли публичное обличение спектакля уже участием в самом спектакле? Вполне очевидно, чего именно добивается этот пуризм, столь непривычный для газеты: чтобы никто никогда не появлялся в спектакле в качестве его врага.

Телекс в информационном агентстве; техническое оснащение радиостанции; её студийный павильон и т. д.

Манифестация рабочих текстильных предприятий в Лиссабоне.

Те же, кому нечего терять, даже места на низшей ступени в обществе спектакля, кроме одной лишь амбициозной надежды когда-то заполучить такое место, став на нём самой молодой сменой караула, проявили своё недовольство с гораздо большей очевидностью и злобой, даже с ревностью. Очень представительный аноним весьма пространно изложил свои тезисы, полные самого современного конформизма, в самом подходящем для этого месте, в еженедельнике казарменного юмора, публикуемом для миттерановского электората.

Очередь в университетской столовой, на тарелки накладывается еда.

Рекламный ролик: в пустынной местности юноши и девушки, одетые по моде хиппи, весело следуют за бородатым молодым человеком, идущим впереди. Столкнувшись с широким водоёмом, бородач спокойно идёт дальше по воде благодаря своим кроссовкам “Buggy” от Егат, остальные идут за ним в таких же хороших кроссовках, и чудо повторяется. Но люди малой веры, не доверяющие кроссовкам “Buggy” от Егат, погружаются в воду по колено и остаются стоять там же, никто не возвращается к ним, чтобы помочь.

Аноним считает, что было бы очень хорошо снять фильм по моей книге в 1967 году, но что в 1973-м было уже слишком поздно. В доказательство он приводит тот факт, что необходимо немедленно прекратить говорить обо всём том, чего он не знает: о Марксе, Гегеле, о книгах вообще, потому что они не могут стать адекватным средством освобождения, как и любое использование кинематографа, потому что он остаётся лишь кинематографом, в то время как теория нужна ещё меньше, чем всё остальное, так же, как и история, потому что он сам как бы рад был бы анонимно выйти из неё.

Жискар д’ Эстен принимает нынешнего португальского главу государства, за ними идёт Ширак; войсковой отряд отдаёт честь.

Настолько тухлая мысль, очевидно, могла просочиться только из Венсенского университета. Никогда свежая теория не зарождалась в исследованиях студентов Венсена. Именно там превозносится, по крайней мере, временно, антитеория. Что лучшее они могут предложить ради места преподавателя-стажёра в новом университете? Не то чтобы они этим довольствовались, ведь даже самые непосвящённые из кандидатов в рекуператоры идей сегодня ходят и стучатся во все двери, чтобы дослужиться хотя бы до редактора книжной серии в каком-нибудь издательстве, а если возможно, то и до режиссёра: аноним даже не пытается скрывать, что завидует моим пышным, на его взгляд, кинематографическим успехам. Можно с уверенностью констатировать, что ни одна из всех этих антитеорий не будет обойдена молчанием, что могло бы стать их единственным достоинством, поскольку иначе их носители оставались бы просто неквалифицированной рабочей силой.

Студенты в университетской столовой стоят в очереди за новой едой.

Аудитории, полные свежеиспечённых дипломированных мыслителей.

Финальный спринт прибывающих велогонщиков. Победитель велогонки с букетом.

Съёмки порта в промышленной зоне подвижной кинокамерой.

В итоге аноним всё-таки раскрывает свои карты. Этот обманщик хотел уничтожить историю лишь для того, чтобы избрать на её место другую. Он хотел бы сам назначить мыслителей будущего. Эта мёртвая голова холодно перечисляет имена Лиотара, Касториадиса2 и других отсталых невежд; то есть тех людей, что отстреляли все свои патроны ещё пятнадцать лет назад, не сумев поразить свою эпоху.

Рекламный ролик, расхваливающий марку брюк: на сцене мюзик-холла мужчины надевают брюки под аплодисменты женской публики.

Рекламный ролик, расхваливающий холодный чай. Кавалеры Южной Конфедерации отбывают на войну. Они покидают свои дома и свои празднества. Тот, кто не познал этого, тот не познал радости жизни и т. д. Заключение в духе гегельянской жестокости: «Их цивилизация исчезла. Всё, что от них осталось – это холодный чай».

Никто из проигравших не любит историю. С другой стороны, когда отрицают историю все вместе, почему самый решительно новаторский карьеризм должен смущаться, цепляясь за пятидесятилетних рекуператоров? Почему мы должны видеть противоречие в том, что некто выдаёт себя за анонима, изменившись так сильно после 1968-го, и признаваясь при этом, что до сих пор не дошёл даже до презрения к своим профессорам? Тем не менее этот аноним заслуживает признания за то, что лучше других иллюстрирует собой бессмысленность антиисторического мышления, носителем какового он себя считает, а также реальных намерений этого фальшивого презрения, которое бессильные люди противопоставляют реальности. Постулируя, что было слишком поздно предпринимать кинематографическую адаптацию «Общества спектакля» через шесть лет после выхода этой книги, он прежде всего игнорирует тот факт, что за последние сто лет, несомненно, не появилось и трёх настолько же важных книг с социальной критикой. Более того, он хотел бы забыть, что я и есть автор книги. Нет ни одного стандарта сравнения, позволяющего дать оценку того, был ли я слишком медленен или слишком быстр, так как у лучших из моих предшественников не было кинематографических средств. Должен признаться, что мне очень понравилось быть первым в реализации подобного предприятия.

Солдаты разгоняют манифестантов в Португалии.

Мародёры из войск Севера входят в богатый особняк жителей Юга, грабят и поджигают его.

Защитники спектакля будут признавать это новое использование кинематографа так же медленно, как до них медленно доходил тот факт, что их общество подрывает новая эпоха революционного подъёма; но они будут вынуждены признать его с той же неизбежностью. Следуя одной и той же траектории, сначала они молчат, потом начинают говорить, пристраиваясь к теме. Комментаторы моего фильма находятся как раз на этой стадии.

В Португалии громкоговоритель, установленный на танке, призывает толпу к спокойствию.

Манифестанты скандируют свои требования, в первых рядах маленькая девочка, которая кажется самой убеждённой из всех. Войска маршируют на похоронах последнего английского короля, перевернув свои ружья. Солдаты шотландских полков, матросы, гренадёры, конная гвардия в старой униформе, видавшей дни славы Британской империи, торжественно следуют за гробом, на крышке которого разложены скипетр и держава.

Специалисты по кинематографу говорят, что увидели в фильме плохую революционную политику; а всевозможные иллюзионисты от левой политики утверждают, что увидели в нём плохое кино. Но если революционер и кинематографист заодно, несложно заметить, что их общая язвительность проистекает из того очевидного факта, что данный фильм является точной критикой того общества, с которым они не умеют бороться, и первый пример такого кино, которое они не умеют снимать.

In girum imus node et consumimur igni

В этом фильме я не пойду ни на какие уступки публике. На мой взгляд, для этого существует множество веских причин, и я их перечислю.

Современная публика в кинозале пристально смотрит прямо перед собой и таким образом служит зеркальным отражением зрителей самого фильма.

Во-первых, хорошо известно, что я никогда не делал уступок ни господствующим идеям своей эпохи, ни любой из существующих властей.

С другой стороны, какой бы ни была эпоха, ничто важное не сообщалось публике вежливым образом, даже когда она состояла из современников Перикла; а в ледяном зеркале экрана зрители наших дней не видят ничего, что напоминало бы респектабельных граждан демократического общества.

Вот в чём, пожалуй, вся суть: нынешняя публика, которая стерпела всё, что можно, и полностью лишённая свободы, меньше всего заслуживает вежливого обращения. Манипуляторы от рекламы с традиционным цинизмом тех, кто знает, что люди склонны оправдывать ту несправедливость, за которую они не в состоянии отплатить той же монетой, спокойно заявляют сегодня, что «те, кто любит жизнь, ходят в кино». Но эта жизнь и это кино мало что значат; именно поэтому они сегодня полностью взаимозаменяемы.

Крупный ансамбль современных зданий.

Современная служащая в ванной со своим сыном, съёмки подвижной камерой её спальной комнаты, во главе которой стоит двуспальная кровать.

Публика кино, которая никогда не была слишком буржуазной и уже почти совсем перестала быть народной, давно пополняется за счёт представителей одного и того же социального слоя, к тому же сильно разросшегося в последнее время: слоя служащих низкого ранга, занятых в различных сферах «обслуживания», столь необходимых существующей системе производства – в управлении, контроле, техобслуживании, исследованиях, образовании, пропаганде, развлечениях и псевдокритике. Само по себе это уже достаточно говорит нам о том, кем они являются. Конечно, необходимо также учитывать, что часть этой публики, которая ещё ходит в кино, из тех, что помоложе, всё ещё находится на стадии ускоренного обучения исполнению подобных функций.

По реализму и достижениям этой системы можно уже судить о личных качествах исполнителей, которых она формирует. И в самом деле, они обманываются во всём и способны лишь говорить основанные на лжи нелепости. Это бедные наёмные работники, которые считают себя собственниками, это обманутые безграмотные люди, которые считают себя образованными, это мертвецы, которые верят, что они голосуют.

Люди терпеливо ждут начала сеанса перед входом в кинотеатр. Пейзажи с современными предприятиями и их отходами.

Две молодые покупательницы в бутике одежды.

Как жестоко с ними обошлась система! В своём продвижении по карьерной лестнице они утратили то малое, что у них было, и приобрели взамен лишь то, что никому не нужно. Они собирают всю нищету и унижения всех систем эксплуатации прошлого; игнорируя лишь восстания против этих систем. Они очень напоминают рабов, потому что их сгоняют в массы и содержат в тесноте ужасных жилых домов, мрачных и нездоровых, их плохо кормят вредной и безвкусной едой, их плохо лечат от постоянно обновляющихся болезней, за ними постоянно тщательно наблюдают, их удерживают в модернизированной безграмотности и зрелищных суевериях, отвечающих интересам их хозяев. Их размещают подальше от их родных провинций или районов в новых, враждебных пейзажах, в зависимости от концентрационных потребностей нынешней индустрии. Они лишь цифры в графиках, составленных дебилами.

Рекламная фотография современной пары служащих в их гостиной, в которой играют их дети.

Они мрут пачками на дорогах, при каждой новой эпидемии гриппа, при каждой новой волне зноя, при каждой ошибке фальсификаторов их питания, при каждом техническом нововведении, выгодном для предпринимателей, строящих для них декорации, в которых они празднуют новоселья. Их ужасающие условия существования провоцируют их физическую, интеллектуальную, психическую деградацию. С ними всегда говорят как с послушными детьми, которым достаточно сказать «так надо», и они с удовольствием этому верят. Но прежде всего их рассматривают как отсталых детей, вынужденных полностью принять безумную тарабарщину, которую постоянно бормочут и бредят десятки недавно придуманных патерналистских специальностей, которые в один день говорят им одно, а на следующий – возможно, полностью противоположное.

Та же квартира без жильцов, вид сверху.

Танцы коренных таитянок на пляже.

Отделённые друг от друга полной потерей всякого адекватного действительности языка, потерей, что препятствует любому диалогу, разделённые своей непрекращающейся конкуренцией, постоянно понукаемые хлыстом в своём демонстративном потреблении небытия, и, соответственно, разделённые самой необоснованной и вечно тщетной завистью, они разделены даже со своими собственными детьми, чуть ли не единственной собственностью тех, у кого ничего нет. У них отбирают контроль над детьми, уже с самого раннего возраста начинающими соперничать со своими родителями, не прислушиваясь к их простецким мнениям и смеясь над их явными заблуждениями, презирающими, не без причины, своё собственное происхождение и чувствующими себя детьми правящего спектакля в гораздо большей степени, чем своих домашних, случайно зачавших их: они воображают себя мулатами, родившимися от этих негров. За фасадом лицемерной идиллии между этими парочками и их детьми нет ничего, кроме обмена полными ненависти взглядами.

Та же парочка крупным планом.

Книжные полки в той же квартире крупным планом. Широкая двуспальная кровать.

Те же дети крупным планом.

Потребительница в супермаркете со своим сыном, который толкает перед собой наполовину пустую тележку.

Парочка служащих на мягком диване-кровати с телефоном. Ребёнок с тележкой крупным планом.

Его улыбающаяся мать крупным планом.

Тем не менее эти привилегированные рабочие развитого товарного общества отличаются от рабов тем, что должны сами обеспечивать себе пропитание. По статусу их скорее можно сравнить с крепостными, потому что они привязаны к одному предприятию и его успеху на рынке, пусть предприятие и не отплачивает им взаимностью, но прежде всего потому, что они вынуждены жить в одном и том же месте: это всегда один и тот же круг из похожих друг на друга квартир, офисов, дорог, отпусков, аэропортов.

Одна пара принимает другую в гостях, все тщательно избегают недоброжелательных взглядов друг друга.

Служащие в командировке на скоростном поезде.

Но они также похожи на современный пролетариат – отсутствием гарантированных ресурсов, которое противоречит запрограммированной рутине их расходов, а также тем фактом, что они должны сдавать себя в аренду на свободном рынке, не обладая собственными средствами производства: фактом своей потребности в деньгах. Они должны покупать товары, и всё подстроено так, чтобы они не вступали в контакт ни с чем кроме товаров.

Панорамные съёмки многоэтажного дома, так называемые «высотки», сверху вниз, до ящика с надписью «ящик идей», поставленного под зданием для сбора положительных откликов.

Панорамные съёмки похожего фасада, сверху вниз, до автомобиля, выезжающего с подземной парковки.

Однако больше всего их экономический статус всё-таки близок к ситуации «крепостничества» – в том, что они лишены непосредственного доступа к распоряжению деньгами, вокруг которых обращается вся их деятельность. Они могут лишь тратить их, потому что не получают достаточно, чтобы что-то откладывать. И в конечном итоге им приходится потреблять в кредит; и этот кредит, предоставленный им, удерживается из их зарплаты до тех пор, пока они не освободятся от него, работая ещё больше. Поскольку любое организованное распределение товаров связано с организацией производства и государства, их порции пищи и пространства ухудшаются и по количеству и по качеству. Формально оставаясь свободными работниками и потребителями, им на самом деле больше некуда податься, повсюду лишь смеются над ними.

Приём у современных служащих, гости едят, одновременно играя в «Монополию» на том же столе.