Священник Глеб Якунин. Нелегкий путь правдоискателя

20 февраля в газете «Правда», идеологическом рупоре ЦК КПСС, появилась передовая статья (обычно такие статьи не подписывались, но все знали, что это точка зрения ЦК КПСС), которая в основном повторяла все обвинения, выдвинутые Куроедовым. Причем и «Правда», и «Известия» цитировали слова патриарха Пимена о том, что никто в СССР не был осужден за религиозную веру. Статья в «Правде» была перепечатана многими как столичными, так и провинциальными газетами. Отец Глеб решил также откликнуться и ответить на критику со стороны партийных органов. 6 марта в Самиздате, а затем и в западной прессе появилось письмо, адресованное председателю ВСЦ, доктору Филиппу Поттеру. Авторы письма благодарили председателя и членов Генеральной ассамблеи за то, что они проявили «деятельное и искреннее участие в судьбе исповедников и мучеников, жертв антигуманизма». В этом письме они подвергли резкой критике церковных иерархов РПЦ, прямо не называя имен, за то, что они «проявляют инициативу в поисках духовного союза с непримиримыми врагами Церкви, кто возлагает свои надежды не на Христа, а на сильных мира сего».

В этом письме авторы сформулировали четыре главных принципа советского законодательства о религии, которые были явно дискриминационными: «1. Внеправовая регистрация религиозных обществ как санкционирующий акт; 2. Лишение религиозных обществ прав собственности на молитвенные здания и основные предметы культа; 3. Запрещение миссионерской и культурносоциальной деятельности религиозных обществ; 4. Дискриминационный характер системы образования; запрещение организованных форм частного религиозного образования и воспитания»2. В этом же письме авторы предупреждали доктора Поттера, что Совет по делам религий дал указание местным уполномоченным по делам религий организовать сбор подписей среди духовенства и верующих под письмом в ВСЦ, в котором утверждалось, что в СССР нет и не было никаких ущемлений прав верующих. Это отрицалось официальными представителями РПЦ.

Этот год был весьма богат на самые различные события. Людмила Алексеева вспоминала: «Московская группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР заявила о своем создании 12 мая 1976 года. В заявлении, переданном западным корреспондентам в Москве, сообщались имена и адреса основателей группы и ее руководителя, профессора Юрия Орлова, разъяснялись ее цели. Исходя из убеждения, что проблемы человечности и информационной открытости имеют прямое отношение к проблемам международной безопасности, мы намеревались информировать правительства, подписавшие Заключительный акт в Хельсинки, и общественность этих стран о случаях прямых нарушений гуманитарных статей Заключительного акта в Советском Союзе. Группа выразила надежду, что ее информация будет учитываться при официальных встречах, предусмотренных Заключительным актом в пункте «Дальнейшие шаги после Совещания». При этом прежде всего имелись в виду конференции, которые, согласно Заключительному акту, должны собираться раз в два года для проверки выполнения взаимных обязательств по Хельсинкским соглашениям, т.е. Белградская, Мадридская и соответствующие последующие конференции. Мы назвали себя группой содействия выполнению Хельсинкских соглашений, чтобы подчеркнуть свою лояльность по отношению к властям и волю ее членов к сотрудничеству с ними при добросовестном отношении с их стороны к выполнению подписанных в Хельсинки обязательств по правам человека»3.

Создание группы явилось полной неожиданностью для советских властей. Они действовали привычно – стремились запугать несогласных, лишить доступа к информации. Однако что-то серьезно изменилось в советском обществе. Обычные методы устрашения не действовали. Все большее количество интеллигентов преодолевало страх, хотя и не все из них присоединялись к Демократическому движению. Сочувствующих и тайно помогающих было больше. Самое важное – представители РПЦ и других религиозных конфессий принимали участие в борьбе за права человека.

Последним откликнулся на письмо Якунина и Регельсона в Найроби и «Журнал Московской патриархии», официальный орган РПЦ. В № 4 было опубликовано письмо патриарха Пимена и Священного Синода председателю и генеральному секретарю ВСЦ, доктору Поттеру. Письмо было датировано 3 марта 1976 года. Но поскольку из-за всевозможных цензурных проволочек со стороны Совета по делам религий ЖМП всегда выходил с изрядным опозданием, письмо появилось только в апрельском номере, а читателей достигло только к концу мая. Над письмом работали не только митрополит Никодим (Ротов) и преподаватели Ленинградских духовных школ, но и сотрудники Совета по делам религий. В нем Генеральную ассамблею ВСЦ в Найроби упрекали во многих грехах: и в том, что голоса православных тонули в общем хоре протестантских мнений, и в том, что слишком много внимания уделялось вопросам социальной справедливости, а проблемы богословия оставались на периферии. Упрекали ВСЦ также и в равнодушии к опыту социалистических стран в области экономической и социальной справедливости. Как будто такой опыт существовал в СССР, а РПЦ принимало активное участие в социальном служении. Церковь была загнана в жесткое гетто. Она даже и помыслить не могла, чтобы официально помогать нищим и убогим. В стране победившего социализма, как гласила коммунистическая пропаганда, не было и не могло быть нищих и убогих.

Была затронута в письме и та часть Хельсинских соглашений, в которой напоминалось о необходимости соблюдения прав человека в странах, которые подписали эти соглашения. В целом они были оценены церковными авторами как нужные, но почему-то, недоуменно вопрошали они, на Генеральной ассамблее в Найроби эти затронутые необходимости были использованы против СССР. Это звучало странно, поскольку основные положения о правах граждан Хельсинских соглашений базировались на Всеобщей декларации прав человека, которая была принята Генеральной ассамблеей ООН 10 декабря 1948 года в Париже и была подписана представителем СССР. В Хельсинских соглашениях еще раз прозвучала мысль, что права человека – это основные права и свободы, которыми наделены все люди, включая право на жизнь, на свободу самовыражения и равенство перед законом; а также социальные, культурные и экономические права, включая право участвовать в культуре, право на еду, право работать и право на образование. Если учесть, что Хельсинские соглашения были подписаны Генеральным секретарем ЦК КПСС Леонидом Брежневым, то недоумение, высказанное в письме на имя доктора Поттера в ЖМП звучало весьма странно. Послание священника Глеба Якунина и Льва Регельсона в этом пространном церковном письме было упомянуто только один раз и расценивалось «как попытка – не без поощрения отдельных официальных лиц ВСЦ – как бы подменить голос делегатов РПЦ мнением церковных диссидентов, находящихся в напряженных отношениях с церковной властью и в отчуждении от настроения подавляющего большинства членов Церкви»4.

Архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин)

Неуклюжие обороты речи выдавали профессуру ленинградских духовных школ, а вот «подавляющее большинство членов Церкви» с тех пор стало крылатым выражением и прочно осело в церковном лексиконе, ярко отражая психологию высшего российского епископата не только XX, но и XXI веков. Против огульного охаивания авторов письма выступил авторитетный православный богослов, архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин). Он написал письмо генеральному секретарю ВСЦ, Филиппу Поттеру, и поблагодарил его за то, что западные христиане впервые за долгое время подняли голос в защиту гонимых христиан в СССР. Он заявил: «Такого рода вмешательства и протесты, если только они будут продолжаться в будущем, могут иметь большое влияние на положение христиан в СССР и действенно послужат улучшению их участи, помогая им в их борьбе за религиозную свободу, как опыт это показал уже во многих подобных случаях»5. А в сентябре 1976 года вторым массовым изданием (тираж сто тысяч экз.) вышла книга «Диверсия без динамита». Ее авторы – майор 4 отдела КГБ А. Шилкин и антирелигиозник А. Белов – стремились еще в первом издании очернить наиболее видных священников – Глеба Якунина, Николая Эшлимана, Сергия Желудкова. А также мирян – Анатолия Левитина и Бориса Талантова, который в то время отбывал тюремный срок.

Во втором издании потоки грязи полились на священника Димитрия Дудко, мирян Льва Регельсона и Евгения Барабанова. Их обвиняли в том, что они связаны с зарубежными центрами изучения СССР и западными радиостанциями. Если бы не брежневская политика «разрядки», проводимая советским руководством с середины 70-х годов, этих обвинений с лихвой хватило бы на то, чтобы надолго запереть в тюрьмах всех, упомянутых в этом пасквиле.

На заседании Центрального комитета ВСЦ в Женеве с 10 по 18 августа 1976 года также рассматривались документы специальной комиссии, в работе которой весной того года приняли участие более тридцати представителей тех стран, чьи Церкви входили в ВСЦ. Начало работы не предвещало спокойного рассмотрения проблем религиозных гонений в СССР. С протестом выступил митрополит Тульский и Белевский Ювеналий. Он резко критиковал руководство ВСЦ за то, что оно не ответило на письмо патриарха Пимена, опубликованное в ЖМП. Доктор Поттер уже 12 августа заявил, что проблема дискриминации верующих в СССР столь обширна, что ее невозможно рассмотреть в течение недели. Он предложил создать две специальные комиссии, которые займутся изучением проблемы. Несмотря на то что доктор Поттер по сути «спустил на тормозах» поставленную перед ним проблему гонений верующих в СССР, ВСЦ все же был вынужден признать факт дискриминации верующих и даже включить в повестку дня эту проблему.

Кампания, развернутая в СССР, свидетельствовала о том, что партийное руководство было всерьез встревожено реакцией Запада на письмо Якунина-Регельсона. В конце августа из Женевы вернулся митрополит Тульский и Белевский Ювеналий. Кампания, развернутая в советских СМИ, не запугала церковных диссидентов. Более того, интервью Куроедова в газете «Известия» не только вызвало отклик со стороны священника Якунина и мирянина Регельсона, но и объединило христиан самых различных конфессий в СССР. Двадцать семь христиан обратились в Президиум Верховного Совета СССР. Авторы открыто заговорили о существовании в стране судебного преследования за веру. Более того, они критиковали недостатки советского законодательства о религии: «Христианство возникло намного раньше советского законодательства о религии и потому логически невозможно ожидать, чтобы оно заранее могло учесть требования этого законодательства».

Слева направо – митрополит Никодим (Ротов), патриарх Алексий (Симанский) и Владимир Куроедов

Советский закон рассматривал религию с точки зрения марксизма-ленинизма, считая религию отживающим предрассудком и что верующему в стране «победившего социализма» необходимо лишь отправление культа. Авторы Обращения в Президиум Верховного совета писали, что вера для христианина – самое главное в жизни, и сведение религии только к церковным службам равноценно попытке уничтожить саму веру. Авторы утверждали, что принципы воинствующего атеизма устарели и что в середине 70-х годов пора смягчить советское положение о культах 1929 года. Что главное, они требовали: «Регистрация религиозных общин и священников должна быть не санкционирующим актом, а только регистрирующим, подобно гражданской регистрации факта рождения или смерти.

– Все претензии к религиозным общинам и священникам могут касаться лишь невыполнения законов и должны разбираться судом.

– Власти не должны иметь права запрещать собрания исполнительных органов религиозных общин или права вето относительно их членов (как они не обладают таким правом относительно других добровольных обществ).

– Подобно другим добровольным обществам, религиозные общины должны обладать правом юридического лица и правом владеть собственностью.

– Религиозным объединениям должна быть предоставлена возможность вести благотворительную деятельность в формах, не противоречащих основным законам государства.

– Необходимо привести законодательство об образовании в соответствие с Конвенцией о борьбе с дискриминацией в области образования. В частности, изъять из программ и учебников те места (внутренне не связанные с остальной частью учебника), которые являются с точки зрения верующего кощунственными. Курс «Научного атеизма» в высших учебных заведениях из обязательного сделать факультативным (ведь существовало же государство и не понесло никакого урона и до того, как лет пятнадцать назад был введен этот курс).

– Снять запрет с факультативного преподавания религии на всех уровнях.

– Привести наше законодательство в соответствие с рекомендациями Конгресса ООН по вопросу об обращении с правонарушителями, обеспечив право заключенных видеться со священниками и духовными руководителями.

– Обеспечить право находящихся в больницах верующих без особого разрешения приглашать священника и право священника отправлять требы в больницах и домах для престарелых.

– Разрешить издательскую деятельность религиозных объединений и свободную продажу литературы религиозного содержания. Наконец, трудно себе представить, какие могли бы быть возражения против того, чтобы эти основные принципы были сформулированы в Конституции СССР:

– Государство не вмешивается в дела религии.

– Верующие и атеисты обладают одинаковыми правами распространять свои убеждения. Первое из этих положений есть просто конкретное выражение отделения церкви от государства, а второе – некогда входило в Конституцию»6.

Большинство подписавших это обращение были православными – священники Димитрий Дудко, Сергий Желудков, Глеб Якунин, иеродиакон Варсонофий (Хайбулин), миряне Евгений Барабанов, Феликс Светов, Татьяна Ходорович, Игорь Шафаревич. Но впервые в диссидентской практике подобное заявление совместно с православными подписали баптисты, пятидесятники, адвентисты и литовские католики. Так циничное интервью председателя Совета по делам религий Владимира Куроедова сплотило христиан СССР.

Московский религиозный диссидент Геннадий Шиманов был знаком со многими, подписавшими Обращение в Верховный совет, но решил высказаться самостоятельно. Летом 1976 года в Самиздате появилось открытое письмо патриарху Московскому и всея Руси Пимену (Извекову). Шиманов критиковал Московскую патриархию за то, что она не протестует против принудительно атеистического воспитания. Он считал, что если ей не разрешают печатать религиозную литературу, то почему РПЦ не пытается добиться разрешения получать религиозную литературу от западных христиан? Шиманов утверждал, что если Советская власть демократизирует законодательство о культах, то она вернется к тысячелетним нравственным корням России и ликвидирует причины антисоветских настроений: «Советскому государству по глубочайшей сути дела НУЖНА Православная церковь и НЕОБХОДИМО грядущее преображение нашей страны в православнотеократическом духе, ибо только такое преображение спасет Советскую власть от беспощадного приговора истории»7. Это письмо оказалось пророческим. Шиманов предложил РПЦ исполнять роль не только цензора, но и осуществить возврат к монархическому правлению, восстановив знаменитую уваровскую триаду «самодержавие, православие, народность». Это письмо не было замечено ни епископатом РПЦ, ни церковным отделом КГБ. Зато в первой четверти XXI столетия идеи Шиманова обрели плоть и кровь в воззваниях КПРФ, а также идеологов-патриотов типа Дугина.

В начале августа 1976 года отец Глеб вместе с дочерью Машей и другом-иконописцем Александром Салтыковым улетел в Абхазию. Мы договорились встретиться в Новом Афоне, где я еще не бывал. Я слышал, что в горах Кавказа еще скрываются монахи-отшельники, отказавшиеся от паспортов и живущие подобно первым анахоретам. Мною двигало не только любопытство. Мне важно было на какое-то время покинуть Москву, чтобы привести в порядок мысли и чувства. Хотелось пожить хотя бы неделю в горах, среди отшельников. Отец Глеб обещал помочь мне, но в свою очередь попросил меня помочь установить на развалинах часовни на Иверской горе икону Спаса, которую по его просьбе написал Саша Салтыков. Вплоть до X века Абхазия была христианской страной, но после захвата турками приняла ислам. Христианских храмов на ее территории оставалось не так уж много. Завершив московские дела, я самолетом добрался до Сухуми, а потом автобусом в Новый Афон.

Новый Афон встретил меня прогретыми чистым воздухом и прозрачным морем. В первую очередь я выкупался, а потом отправился на поиски отца Глеба. Он встретил меня неподалеку от причала, держа под мышками две огромных буханки хлеба. Он уже договорился с хозяйкой о небольшой комнатке близ монастыря. Договорились встретиться у подножия Иверской горы до захода солнца. Все они были тщательно экипированы, а Саша держал свернутую в трубку икону Спаса, которую написал на плотном картоне. Все было предусмотрено – запас эпоксидной смолы, веревочная лестница и фонарь. Пока мы поднялись на Иверскую гору, уже стемнело. Маша светила фонарем. С трудом мы с отцом Глебом закинули на главку часовни веревочную лестницу. С трудом поднявшись на ней, я долго и мучительно приклеивал икону. Смола быстро затвердевала. На всякий случай, я обмазал края иконы уже затвердевшей смолой.

Днем мы встретились у моря. Отец Глеб предложил мне самый простой способ найти отшельников. Мы поехали на автобусе в Сухум, где был открыт единственный в городе храм. После литургии зашли к митрополиту Сухумскому Илье, которого отец Глеб знал еще семинаристом в годы его учебы в Московской духовной школе. Митрополит принял отца Глеба как старого друга. Меня поразило, что они разговаривали на равных. Когда дошла очередь до меня и я изложил свою просьбу, митрополит с печалью ответил: «Знаю, что в горах живут отшельники, но сам там ни разу не был. Иногда они спускаются с гор, чтобы причаститься. Но я живу, как птица в золотой клетке. Добирайся на автобусе до селения неподалеку от озера Амткел, а там попробуй разыскать иеродиакона Аввакума. Я о нем много хорошего слышал». В Сухуме мы распрощались с отцом Глебом, я закупил немного еды и отправился на автобусе в горы, а он вернулся в Новый Афон, где за Иверской горой они снимали несколько комнат.

…Встретились мы уже в Москве в конце сентября. Завершался 1976 год, столь богатый различными событиями. Тогда казалось, что этот раунд борьбы был выигран отцом Глебом – о нем вновь заговорили на Западе. В начале сентября поздним вечером 1976 года он позвонил – хотел встретиться. Было тепло как летом, мы шли по улице Горького, и я видел, насколько он был взволнован. Неожиданно он поведал, что его только что вызывал митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий (Поярков). После долгой и дружеской беседы за ужином в покоях митрополита в Новодевичьем монастыре владыка Ювеналий неожиданно предложил ему вернуться в лоно Церкви и продолжить пастырское служение. «Это же прекрасно!» – воскликнул я. «Нет, я отказался», – взволнованно признался он. «Почему? Разве не этого вы добивались долгие годы?» «Назад пути нет. Если я вернусь, то я уже не смогу открыто выступать против гонений». Я чувствовал, что он не до конца уверен в принятом решении. Все-таки он был семейным человеком, на руках была жена, теща и дочь, еще учившаяся в школе. Он должен был содержать их, а это было нелегко, поскольку его не брали на работу.

Бывший священник, не отказавшийся от своих убеждений, да еще и продолжавший борьбу против атеистов был для епископата и духовенства как прокаженный. Путь в светские учреждения тем более был ему заказан. В этот период он жил на пожертвования со стороны священников и мирян. Но это не могло продолжаться долго. Да и единомышленников было не так уж и много. И он это понимал. Я был поражен случившимся не менее его, но не находил слов, чтобы поддержать или разубедить. Отец Глеб был человеком решительного склада и не любил оглядываться назад. Но все же принял предложение митрополита Ювеналия поступить в храм и трудиться чтецом. Мы размышляли над случившимся – настолько неожиданный разворот приняли события. Встречу с митрополитом и его предложение о работе отец Глеб расценивал как проявление слабости властей. Это, по его мнению, свидетельствовало, что он избрал верный путь. По натуре он был борцом.

О многом мы переговорили в тот вечер. Отец Глеб был полон сил и наступательных планов. Пока это были наметки. Но я понимал, что он созрел для чего-то большего. В декабре 1976 года он, иеродиакон Варсонофий (Хайбулин) и мирянин Виктор Капитанчук основали Христианский комитет защиты прав верующих в СССР. Декларация об образовании комитета гласила: «В настоящее время епископат Русской Православной Церкви и руководители других религиозных организаций в силу различных причин не занимаются защитой прав верующих. В этих условиях правовая защита верующих должна стать делом христианской общественности»8. Члены Христианского комитета защиты прав верующих в СССР стремились к широкой международной огласке репрессивных акций против верующих. В задачи комитета входили сбор, изучение и распространение информации о положении верующих в СССР, консультационная помощь в случае нарушения их прав, составление апелляций в государственные инстанции, содействие совершенствованию религиозного законодательства. Комитет тесно сотрудничал с Московской Хельсинкской группой и другими правозащитными объединениями, неоднократно присоединяясь к их протестным выступлениям.

Комитет выпускал машинописный бюллетень, который передавался через зарубежных журналистов для публикации на Западе: из четырехсот двадцати трех отосланных на Запад сообщений о нарушении прав верующих комитет подготовил только шестьдесят четыре документа. В основном это были обращения по общим вопросам положения религий в СССР и в защиту арестованных христиан, адресованные правительственным органам СССР, международным организациям, мировым политическим и церковным деятелям – папе Римскому Иоанну Павлу II, главе Англиканской Церкви Архиепископу Кентерберийскому Доналду Когану, Константинопольскому Патриарху Димитрию I, а также высшим иерархам РПЦ.

Основатели комитета обращали особое внимание на то, что, поскольку на протяжении веков РПЦ являлась в России государственной Церковью и несет часть ответственности за притеснения неправославных верующих, члены Комитета считают своей обязанностью во искупление этой вины всячески помогать представителям других вероисповеданий. С момента образования Комитет воспринимался основателями как межрелигиозный. Переданные протестантами и католиками материалы составили более половины всех документов. При этом часть неправославных конфессий имела собственные правозащитные организации и налаженные каналы передачи на Запад сведений о нарушении прав единоверцев. Подавляющее большинство материалов о конкретных фактах нарушения прав верующих было составлено жертвами гонений или представлявшими их интересы правозащитными или религиозными организациями различных конфессий. В 1977 году в состав комитета вошел мирянин Вадим Щеглов, а иеродиакон Варсонофий (Хайбулин) вышел из комитета.

В материалах, полученных и распространенных Христианским комитетом, в частности, говорилось об ограничении доступа верующих к святыням Нового Афона, о притеснении местными властями монашеской общины Почаевской Успенской лавры, о разрушающем действии на монастырский комплекс Давидгареджи в Грузии стрельб, проводимых на близлежащем артиллерийском полигоне, об отказе на просьбы об открытии новых православных храмов в городе Горький и в Горьковской области, о закрытии построенной на средства верующих православной церкви в Тернопольской области. Ряд документов был посвящен обыскам и арестам в общинах пятидесятников в Московской и Закарпатской областях, лишению родительских прав баптистов, разрушению их молельных домов и разгону совместных молитв, стесненному положению католиков в Молдавии. В мае 1977 года члены комитета обратились к собравшейся в Москве Всемирной конференции «Религиозные движения за прочный мир, разоружение и справедливые отношения между народами» с призывом выступить в защиту узников религиозной совести – баптистского пресвитера Георгия Винса, священника греко-католика Василия Романюка и иудея Иосифа Бегуна.

Конференция проходила в здании Большого театра. Приехал на конференцию и Сухумский митрополит Илия. Мне в этот раз удалось, хотя и коротко, пообщаться с ним на ступенях театра. С моим другом, Аркадием Шатовым, мы создали православное братство, собирались для совместной молитвы, изучали Священное Писание. Большая часть братчиков работала в одной из московских больниц санитарами, не скрывая христианских убеждений. Мой духовник, отец Александр Мень, считал, что важно получить благословение на существование братства от кого-то из епископов, Именно об этом и шел у нас разговор с митрополитом Илией на ступенях Большого театра, когда он вышел подышать свежим воздухом. Он благословил наше начинание. Братство просуществовало несколько лет, некоторые из братчиков стали священниками.

…Следующий, 1977 год, принес много нового. Демократическое движение, несмотря на аресты, обыски и запугивания, продолжало крепнуть и структурироваться. Более того, различные диссидентские структуры активно сотрудничали между собой, обменивались информацией и передавали ее на Запад. 7 октября 1977 года состоялась внеочередная седьмая сессия Верховного Совета СССР девятого созыва, во которой была принята новая Конституция, Основной закон. Она существенно отличалась от сталинской конституции 1936 года. Конечно, партийные вожди не сомневались в том, что основные положения о правах граждан так и останутся на бумаге. Важно отметить, что Демократическое движение внутри страны и политика «разрядки» подвигли коммунистических вождей изменить хотя бы фасад государства. Статья 50-ая новой Конституции гласила: «В соответствии с интересами народа и в целях укрепления и развития социалистического строя гражданам СССР гарантируются свободы: слова, печати, собраний, митингов, уличных шествий и демонстраций. Осуществление этих политических свобод обеспечивается предоставлением трудящимся и их организациям общественных зданий, улиц и площадей, широким распространением информации, возможностью использования печати, телевидения и радио».

Статья 51-ая утверждала права граждан: «В соответствии с целями коммунистического строительства граждане СССР имеют право объединяться в общественные организации, способствующие развитию политической активности и самодеятельности, удовлетворению их многообразных интересов. Общественным организациям гарантируются условия для успешного выполнения ими своих уставных задач».

Статья 52-ая, вроде бы, отменяла положение о культах 1929 года: «Гражданам СССР гарантируется свобода совести, то есть право исповедовать любую религию или не исповедовать никакой, отправлять религиозные культы или вести атеистическую пропаганду. Возбуждение вражды и ненависти в связи с религиозными верованиями запрещается. Церковь в СССР отделена от государства и школа – от церкви». Хотя верующие не сомневались – тоталитарное государство не собиралось отказываться от контроля над общественной и личной жизнью своих граждан.

Глава XI

Расцвет правозащитного движения

Создание в мае 1976 года группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР (или Московской Хельсинской группы) было объявлено известным физиком, профессором Армянской АН Юрием Орловым. В группу, помимо него, вошли еще десять человек: Людмила Алексеева, Михаил Бернштам, Елена Боннэр, Александр Гинзбург, Петр Григоренко, Александр Корчак, Мальва Ланда, Анатолий Марченко, Виталий Рубин и Анатолий Щаранский. Они занимались тем, что собирали и анализировали весь доступный им материал о нарушении гуманитарных аспектов Хельсинкского соглашения и направляли свои отчеты правительствам всех стран-участниц соглашения.

Появление группы стало новым шагом в развитии движения и было встречено властями СССР как неприятный сюрприз. Правящая коммунистическая элита СССР привыкла к тому, что можно подписывать любые международные соглашения, поскольку никто не обязывал их исполнять на территории страны. Поначалу репрессии сдерживала политика «детанта» (разрядки), объявленная Л.И. Брежневым. Порою казалось, что «холодной войне» между СССР и Западом пришел конец. Правозащитное движение в стране набирало обороты – в ноябре 1976 года были созданы Украинская и Литовская Хельсинкские группы, а в январе 1977 года – Грузинская. Чуть позже, в апреле, – Армянская. В состав этих групп вошли, в основном, участники национальных движений. Московская группа работала наиболее плодотворно и стала «локомотивом» в деле развития международного Хельсинкского движения, цель которого определялась как повышение стандарта, определенного Заключительным актом в странах, где права человека постоянно нарушались.

В январе 1977 года при МХГ была образована Рабочая комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях. Ее основали Александр Подрабинек, Вячеслав Бахмин, Ирина Каплун, Феликс Серебров и Джемма Квачевская. От МХГ в Комиссию вошел Петр Григоренко, консультантом по юридическим вопросам стала адвокат Софья Каллистратова, а по вопросам психиатрии – врач-психиатр Александр Волошанович. Московская Хельсинкская группа сумела установить прочные связи с религиозными движениями (православными, пятидесятниками, баптистами, адвентистами, католиками), а также с национальными движениями. МХГ, собирая и оглашая информацию о нарушениях прав человека в самых различных сферах и областях, стала связующим звеном между разными движениями инакомыслящих. Однако карательные органы не могли мириться с развернувшимся движением за права человека. Комитет государственной безопасности СССР возглавлял Юрий Андропов.

По согласованию с ЦК КПСС было принято решение ликвидировать правозащитное движение, поскольку постоянные обращения советских диссидентов к западным политикам и общественным институтам мешали СССР проводить международную политику. Для ликвидации правозащитного движения применялись различные методы. Если раньше прибегали к арестам или помещению диссидентов в психиатрические клиники, то теперь КГБ все чаще принуждал их к отъезду за рубеж. Аналитический отдел КГБ пришел к выводу, что это самое безболезненное решение проблемы. Оказываясь на Западе, советские диссиденты чаще всего растворялись среди русской диаспоры, сталкиваясь с проблемами, с которыми им не приходилось иметь дело в СССР. И это было связано не только с получением гражданства или незнанием языка. На родине диссидентов объединяла необходимость противостояния советскому режиму. Она сглаживала разность взглядов и способов решения возникавших проблем. В условиях западных демократий разногласия обострялись, и бывшие соратники часто переставали понимать друг друга.

Генеральный прокурор СССР Роман Руденко

20 января 1977 года под грифом «совершенно секретно» председателем КГБ СССР, Ю.В. Андроповым, и генеральным прокурором СССР, Р.А. Руденко, в ЦК КПСС была направлена записка о мерах по пресечению деятельности диссидентов, в которой авторы стремились прежде всего скомпрометировать их, представляя правозащитников партийным бонзам как мошенников, людей и в прошлом нарушавших законы. В ней утверждалось: «… В последнее время в действиях противника (так Андропов и Руденко определяли правозащитников – С.Б.) все четче просматривается тенденция использовать предстоящую Белградскую встречу в интересах легализации открытых выступлений антисоветчиков против основ советского строя. Подогреваемые Западом антисоветские элементы стремятся в той или иной форме вовлечь в свою преступную деятельность как лиц, ранее привлекавшихся к уголовной ответственности, так и новых людей, которые часто бывают обмануты. Сюда вовлекаются националисты, сионисты, крымские татары, турки-месхетинцы, сектанты и церковники.

Так, например, в Москве развернул активную антисоветскую деятельность Гинзбург А.И., 1936 г. рождения, который еще в 1961 году был судим за мошенничество, а в 1968 году за попытку создания группы НТС в Москве. В последние годы, нигде не работая, он взял на себя функции распорядителя так называемым «фондом Солженицына», фактически являющимся формой финансирования Западом антисоветских акций и материальной поддержки лиц, судимых за уголовные преступления. В Литве подвизается на этой стезе литовский националист Венцлова и трижды судимый за враждебную деятельность Пяткус. На Украине – бывший участник нелегальной националистической организации Кандыба и др. В Москве стал на путь антиобщественной деятельности Орлов Ю.Ф., 1924 года рождения, длительное время нигде не работающий. Еще в 1956 году, будучи членом КПСС и младшим научным сотрудником Института теоретической и экспериментальной физики, он открыто выступил с антипартийными заявлениями, за что был исключен из партии и подвергся критике на страницах газеты «Правда». Несмотря на это, Орлов был избран членом-корреспондентом Академии наук Армянской ССР. В последние годы он устранился от научной работы и целиком посвятил себя антиобщественной деятельности. Орлов является автором ряда провокационных заявлений, интервью иностранным корреспондентам, постоянным участником открытых противозаконных действий. В мае 1976 года, вступив в преступную связь с представителями американского посольства, Орлов возглавил так называемую «группу содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР».

…Наиболее враждебно настроенные главари так называемых «диссидентов», игнорируя официальные предостережения, активизировались и стали настойчивее в попытках легализовать преступную работу. Нужно прямо сказать, что такое их поведение объясняется наличием у них уверенности в своей безнаказанности и в защитных мерах, которые может предпринять Запад в их поддержку. Немалую роль в формировании таких взглядов играет академик Сахаров, который всем своим поведением дает понять, что «власти» с ним ничего сделать не могут и поэтому другим также бояться нечего. Об этом так называемые «диссиденты» постоянно и открыто заявляют на своих сборищах. В подобных условиях меры только профилактического характера в отношении указанных лиц не могут дать должного эффекта и не приведут к ограничению антиобщественной деятельности. В связи с этим возникает необходимость осуществить меры по решительному пресечению действий Орлова, Гинзбурга и других на основе действующего законодательства. С учетом политической и оперативной обстановки пресечение преступной деятельности наиболее активных антисоветчиков представляется целесообразным осуществить разнообразными путями. Имеется в виду в отношении Орлова Ю.Ф. провести расследование по ранее возбужденному прокуратурой г. Москвы уголовному делу с тем расчетом, чтобы в последующем привлечь его к уголовной ответственности по статье 190-1 УК РСФСР (распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй). В ходе следствия Орлова не арестовывать, если он своими действиями не вынудит к этому.

Александр Гинзбург

Гинзбурга А.И. представляется необходимым арестовать и привлечь к уголовной ответственности по статье 70 УК РСФСР, следствие по делу провести по месту его жительства в Калужской области. Проживающего в Киеве Руденко Н.Д. арестовать и привлечь к уголовной ответственности по статье 62 УК УССР (соответствует статье 70 УК РСФСР), но следствие провести не в Киеве, а в Донецке, для чего имеются процессуальные основания. В связи с тем, что Венцлова Т.А., 1937 года рождения, бывший научный сотрудник Института истории Академии наук Литовской ССР, ходатайствует о временном выезде по частному приглашению в США, разрешить ему такую поездку. Вопрос о дальнейшей судьбе Венцлова будет решаться в зависимости от его поведения за рубежом. В отношении других лиц Комитетом госбезопасности будут осуществлены мероприятия по предупреждению и пресечению их враждебной деятельности в обычном порядке. Внося указанные предложения, мы исходим из того, что они (особенно в части, касающейся Орлова и Руденко) могут вызвать очередной шум на Западе и негативную реакцию в некоторых коммунистических партиях. Как указывалось выше, главари так называемых «диссидентов» именно на это и рассчитывают. Однако представляется, что даже в предвидении указанного у нас нет другого выхода, так как, не опасаясь репрессий, Орлов, Гинзбург, Руденко и другие (не говоря уже о Сахарове) все более наглеют, представляя собой крайне отрицательный и опасный пример для других.

Вместе с тем предлагаемые меры должны показать правящим кругам западных стран бесперспективность проведения в отношении Советского Союза политики шантажа и давления, еще раз подчеркнуть, что, последовательно проводя линию на разрядку международной напряженности, мы будем решительно пресекать любые попытки вмешательства в наши внутренние дела и поползновения на социалистические завоевания трудящихся. Политическое значение этих мер будет состоять и в том, что они окажут свое влияние на положение в ЧССР, ПНР и других социалистических странах, которые сейчас подвергаются массированному нажиму со стороны внутренних враждебных элементов и международной империалистической реакции. В связи с необходимостью пропагандистского обеспечения предлагаемых мер Комитетом госбезопасности будут подготовлены и представлены в ЦК КПСС соответствующие предложения. Просим рассмотреть»1.

Натан Щаранский

ЦК КПСС дал соответствующие указания карательным органам, целиком одобрив предложения Андропова и Руденко. Тех диссидентов, кто не соглашался на отъезд, подвергали арестам. В феврале 1977 года были арестованы руководители Московской и Киевской Хельсинкских групп Ю. Орлов и М. Руденко, а также члены этих групп – А. Гинзбург и О. Тихий. В марте 1977 года был арестован А. Щаранский, которого обвинили в шпионаже. А по этой статье уголовного кодекса СССР арестованному грозил расстрел. В течение 1977-1978 годов в Московской группе было арестовано трое, на Украине – шестеро, в Литве – один, в Грузии – трое, в Армении – двое. Двоих из МХГ вытолкнули в эмиграцию, из Литовской хельсинкской группы уехал один. В 1978 году прошли суды над арестованными членами Хельсинкских групп. Ю.Ф. Орлов был приговорен к семи годам лагеря строгого режима и к пяти годам ссылки. В том же году была развернута широкая кампания протестов против приговоров членам Хельсинкских групп. В мае 1978 года был арестован Александр Подрабинек, и в том же году прошел суд над ним. После ареста Подрабинека в комиссию вошли Леонард Терновский и Ирина Гривнина. Несмотря на репрессии, эти годы ознаменовались появлением самиздатского литературнопублицистического журнала «Поиски». Членами редколлегии были: Валерий Абрамкин, Петр Абовин-Егидес, Раиса Лерт, Павел Прыжов (Глеб Павловский), Владимир Гершуни, Юрий Гримм, Виктор Сокирно и Виктор Сорокин. Однако наиболее чуткие правозащитники понимали, что репрессии властей будут только нарастать. В ноябре 1979 года началось «генеральное наступление» на все направления инакомыслия.

Для того чтобы понять тактику отца Глеба в отношении реформирования РПЦ, необходимо поведать о важной встрече летом 1979 года. Она произошла по инициативе автора этих строк. Мое знакомство с профессором-протопресвитером Иоанном Мейендорфом, деканом Свято-Владимирской семинарии в США, видным ученым-византологом и богословом, состоялось в конце 70-х годов, когда отец Иоанн был гостем сначала Московской Патриархии, а потом Академии наук СССР. Особенно мне запомнился его приезд в 1978 году. Он приезжал в составе делегации Американской Автокефальной Церкви вместе с ее предстоятелем – митрополитом Феодосием. Это был первый визит недавно избранного предстоятеля Американской автокефальной Церкви. Делегация прибыла в Москву 28 сентября. В конце сентября 1978 года ко мне обратился отец Димитрий Дудко, попросив сопровождать его на официальный прием к митрополиту в гостиницу «Советская» на Ленинградском проспекте. У входа в гостиницу нас встретил отец Иоанн Мейендорф и сразу же повел в номер владыки Феодосия. Отец Димитрий облачился тут же в вестибюле. Митрополит радостно встретил его, но беседа была недолгой, поскольку официальная программа визита владыки была чрезвычайно насыщенной. 30 сентября делегация вылетела в Тбилиси, оттуда 3 октября – в Одессу, а 6 октября вернулась в Москву. 11 октября гости должны были вернуться в США. Меня попросили сфотографировать митрополита Феодосия вместе с отцом Димитрием, отцом Иоанном и священниками, сопровождавшими митрополита.

После беседы у митрополита мы спустились в номер отца Иоанна, где состоялась почти двухчасовая беседа. Я стал свидетелем доброжелательного спора двух священников. Отец Димитрий считал, что наступила иная пора, когда можно и должно идти на открытую конфронтацию с богоборческой властью, открыто обличая пороки власть имущих, регулярно информируя западную общественность о всех случаях нарушения прав верующих в СССР. Отец Иоанн, напротив, старался убедить отца Димитрия в том, что открытая конфронтация может завершиться для него трагически. В том же 1978 году в Париже вышла книга Льва Регельсона «Трагедия Русской Церкви» с послесловием отца Иоанна. Нам, молодым христианам, казалось, что прав Лев Регельсон, решительно осуждавший политику церковных компромиссов. Позиция отца Иоанна по отношению к политике митрополита Сергия (Страгородского) и его преемников казалась нам в те годы излишне дипломатичной. Попытка оправдания компромиссов казалась нам проявлением недальновидности отца Иоанна и недостаточным (с его стороны) знанием страшных реальностей советской жизни. В споре отца Иоанна с отцом Димитрием в сентябре 1978 года, я считал, что прав отец Димитрий. В конце 70-х годов он подвергался неоднократным гонениям. Он поддерживал постоянное общение с западными журналистами, которые запросто звонили ему домой. За рубежом постоянно выходили его книги. Тогда казалось, что КГБ, внимательно следивший за его служением в храме в селе Гребнево под Москвой, не посмеет тронуть священника с мировой известностью. Отец Иоанн думал иначе2.

После долгой беседы двух священников в его номере отец Иоанн попросил меня устроить встречу с несколькими московскими священниками у нас на квартире, чтобы обсудить ряд внутрицерковных проблем. Мы договорились, что встреча произойдет после возвращения делегации из поездки по СССР. Однако встретиться нам удалось только через год, когда отец Иоанн был приглашен Академией наук СССР принять участие в симпозиуме византологов, проходившем в Тбилиси. 2 июня 1979 года отец Иоанн вернулся в Москву, куда был приглашен ОВЦС. На этот раз программа его пребывания была не столь насыщенной, к тому же он приехал один, а не в составе официальной делегации. В Москве он пробыл девять дней. Мы договорились, что в один из свободных вечеров он приедет к нам на квартиру. Все подробности встречи я накануне обсудил со своим духовником, отцом Александром Менем.

Профессор-протопресвитер Иоанн Мейендорф

Впоследствии оказалось, что позиция отца Иоанна Мейендорфа, в отличие от нас, совершенно по-иному была оценена церковным отделом КГБ. Не только встреча митрополита Феодосия с отцом Димитрием Дудко, проведенная по инициативе отца Иоанна, была оценена негативно. Ему вменили в вину и встречу летом 1979 года с московскими священниками на частной квартире на Речном вокзале – с отцом Глебом Якуниным, Александром Менем, Димитрием Дудко и диаконом Александром Борисовым. За ним была плотная слежка, а наша квартира, скорее всего, прослушивалась. Более того, спустя семь лет, когда многие детали этих встреч стерлись из памяти участников, в газете «Труд» за 10 и 11 апреля 1986 года появился написанный по заказу КГБ пасквиль журналиста Николая Домбковского под названием «Крест на совести». Напомню, что тираж газеты в эти годы был рекордным – семнадцать миллионов экземпляров. Домбковский пересказывал события июня 1979 года якобы со слов раскаявшегося уфимского «диссидента», Бориса Развеева, члена так называемого «христианского семинара» Александра Огородникова, которого он навестил в лагере, куда Борис попал в конце 1984 года, будучи осужден на четыре года за «клевету на Советскую власть». Но Развеев не принимал участия в той памятной встрече. Он случайно, без предупреждения, приехал к нам на Речной вокзал, привезя с собой американца Джона Степанчука, с которым только что познакомился на американской выставке в Сокольниках. Оказалось, что Джон, выросший в русской семье, в США был прихожанином отца Иоанна. Они поздоровались, а затем Борис вместе с Джоном исчезли3. Так что вряд ли раскаявшийся Развеев мог поведать что-либо сотрудникам КГБ об этой встрече.

Получив доступ к секретной информации церковного отдела КГБ, с подачи полковника Владимира Сычева, курировавшего Новодеревенский приход, в котором служил отец Александр Мень, журналист «Труда» опубликовал политический донос. Одним из «героев» стал отец Иоанн Мейендорф. Домбковский попытался создать его портрет в традициях бульварного детектива: «Теплым летним вечером из вестибюля станции метро Речной вокзал вышел немолодой элегантный мужчина. Холеная бородка, отлично сшитый неброский костюм, неторопливые манеры – со стороны его можно было принять за писателя или ученого, решившего прогуляться после напряженного дня. Мужчина не спеша прошелся по тротуару, вернулся назад, рассеянно заглядывая в витрины магазинов. Лишь очень наблюдательный человек смог бы заметить, что незнакомец нервничает. Неожиданно он резко свернул во двор жилого дома и быстро нырнул в подъезд. На девятом этаже уже ждали, дверь открылась, едва он коснулся звонка…»4

Эти детали – не совсем удачная попытка художественного вымысла. С трудом освобождаясь от официальных приемов и встреч, отец Иоанн спешил повидаться с друзьями и вряд ли чрезмерно пытался освободиться от слежки, хотя наверняка знал, что за ним следят. Отдел внешних церковных сношений, в который были внедрены штатные сотрудники КГБ, выстраивал программу иностранных гостей таким образом, чтобы у них не оставалось свободного времени. Что же касается слежки, то она велась весьма искусно. Священнику и ученому, выросшему в свободном мире, вряд ли было возможно распознать в толпе «топтунов». Обычно для слежки отбирались люди с незапоминающейся внешностью, с лицами простых работяг5.

Сегодня трудно поверить, что в те годы встречи с иностранцами проходили в обстановке тщательной конспирации. Хотя строго выстроить жизнь не всегда удавалось. В беседе с отцом Иоанном принимали участие три священника – Александр Мень, Глеб Якунин, Димитрий Дудко, а также диакон Александр Борисов. Из мирян был только я. Позже, после многочисленных допросов в начале 80-х годов, мы поняли – полностью прослушать нашу беседу чекистам не удалось. Поэтому неоднократно они пытались дознаться во время допросов участников беседы – какие же проблемы обсуждались в тот летний вечер 1979 года. Находясь в лагере, Борис Развеев, один из случайных свидетелей встречи, в беседе с журналистом Домбковским якобы попытался воспроизвести ее со слов чекистов, которые и легли в основу фельетона.

Эти детали в интерпретации КГБ выглядят довольно смехотворно: «…И взрослые мужчины принялись всерьез обсуждать планы создания оппозиции, а по сути дела – антисоветского подполья с конкретными задачами… Программу действий излагал Глеб Якунин. Именно он первым взял слово. Суть предложений сводилась к следующему. Поскольку Советская власть якобы преследует верующих, а Русская православная церковь закрывает, дескать, на это глаза, нужно создать в СССР другую церковь, которая, мол, и поведет борьбу «за права верующих»… Отец Иоанн и другие иерархи (так! – С.Б.) американской церкви, приезжая в СССР, будут рукополагать в священники людей, специально подобранных Якуниным и компанией. Со временем таким образом должна образоваться целая сеть тайных приходов. О привлечении туда верующих «оппозиционеры» позаботятся,хотя и тут, конечно, понадобится помощь Запада: передачи по радио, литература. Поскольку приходы эти будут подчиняться Американской православной церкви, то их территория, дескать, вполне может считаться территорией США, на которую не должны распространяться советские законы. А это значит – полная свобода действий в ущерб интересам Советского государства»6.

Не считая последнего абзаца – домыслов журналиста и сотрудников КГБ – мнение отца Глеба изложено довольно точно. Уже тогда он считал, что РПЦ, созданная Сталиным в 1943 году, не способна к реформированию. Впоследствии, летом 2006 года отец Глеб вспоминал: «Квартиру Бычкова я помню хорошо. Мы там встречались с замечательным богословом независимой Православной Церкви в Америке, о. Иоанном Мейендорфом, который приехал на эту квартиру по нашей просьбе, чтобы у нас состоялся серьезный разговор. Там был и о. Александр Мень. У отца Александра Меня, духовного наставника Бычкова, тогда было очень сложное положение. Он был гоним. Он держался на волоске, он оставался на приходе, чтобы вести миссионерскую работу. Отец Александр обладал всесторонними дарованиями и качествами. И он был очень осторожным человеком – если бы у него было хоть малейшее недоверие к Бычкову, он бы никогда не пошел на эту встречу. Я должен сказать, что когда мы выходили после этой многочасовой встречи, садились в метро, то за нами следовали целая бригада агентуры чекистов – настолько для них это было важно.

В ходе той беседы мы обсуждали идею – попытаться создать свою иерархию, не зависимую от Московской патриархии. И отец Александр погиб за то (это мое личное убеждение), что он создал такие неконтролируемые маленькие общинки, каждого близкого к нему христианина он благословил создавать группы небольшие, которые в храме уже не помещались, чтобы они вели беседы, чтения, духовно воспитывались. Добиться того, чтобы следить за каждой такой маленькой общинкой, для КГБ неподъемный был труд. И отец Александр вместе с нами пытался уговорить отца Иоанна Мейендорфа, чтобы они в своей нью-йоркской семинарии сделали как бы заочный сектор, чтобы они приготовили для нас учебную литературу, которую мы могли бы раздавать здесь. У нас были люди подготовленные, которые могли принимать экзамены, готовить духовенство здесь, создавая свою независимую Церковь. Конечно, для КГБ это было самое страшное»7.

Сегодня трудно выяснить, откуда все же чекисты получили эти сведения. Отец Димитрий Дудко – после своего освобождения из заключения в июле 1980 года – рассказывал мне, как в Лефортово, уже перед самым освобождением, следователи с пристрастием допрашивали его, стремясь выяснить малейшие подробности этой встречи. Быть может, недостающие подробности были изложены отцом Димитрием. В статье Домбковского точка зрения отца Глеба Якунина была изложена почти без искажений: «…Чтобы упростить задачу подготовки подпольных священников, решить проблему «кадров», участники встречи предложили открыть в СССР заочный сектор Свято-Владимирской духовной академии, находящейся в Нью-Йорке. Ну а если кто-нибудь попытается помешать реализовать эти планы, «борцы» готовы предоставить мировой общественности «полную информацию о гонениях на веру». (Вот в этом-то уж можно не сомневаться! Мы с вами отлично понимаем, какие «факты» и каким образом были бы преподнесены «общественности», прежде всего – «голосами».)

– Что ж, – задумчиво произнес Мейендорф, – планы у вас интересные, есть над чем подумать. Но слова – это слова, а мне хотелось бы получить от вас по этому поводу программный документ. Это поможет там, в Штатах, подтвердить серьезность ваших намерений тем, кто готов вам помогать. Сможете такой документ составить?

– Никаких проблем, – заверили его. – Мы уже подумали об этом…

Такой документ был подготовлен. Интересно, где и кому собирался предъявить его в США Мейендорф как доказательство существования в СССР «религиозной оппозиции»? В госдепартаменте? А может, в Лэнгли, в штаб-квартире ЦРУ?»8

Можно подумать, что кого-то в США, кроме, быть может, кого-то из религиозных деятелей, интересовала судьба Русской Церкви. Политики если и вмешивались, то лишь под давлением общественности, робко пытаясь повлиять на советских государственных деятелей. Государственный терроризм в СССР по отношению к своим гражданам культивировался с 1917 года, лишь слегка видоизменяясь в годы «оттепели» и «перестройки». Естественно, что никаких документов не готовилось и не вручалось отцу Иоанну. Абсолютно искажена его позиция. Он всегда оставался верен себе. Он выслушал отца Глеба, а затем мнение отца Александра Меня, который в те годы практиковал в своем приходе, в селе Новая Деревня под Москвой, создание «малых групп». Из мирян по профессиональному признаку или по интересам создавались небольшие – от пяти до десяти человек – группы.

Во главе стоял лидер. Чаще всего сам священник подсказывал, или руководитель группы выявлялся сам. Обычно это был воцерковленный человек, знавший Священное Писание, коммуникабельный и сведущий в богословии. Христиане регулярно собирались раз в неделю или несколько раз в месяц для совместных молитв и собеседований. В основу общения было положено изучение Священного Писания и совместное причащение в храме. Предусматривалось также общее дело – опека над стариками и больными, размножение и распространение религиозной литературы. Вся эта деятельность сегодня объединяется термином «евангелизация».

Осуществлялось и христианское воспитание детей, которому в приходе уделялось особое место. Детскими группами занимался я вместе с композитором и трубачом Олегом Степурко. Дети наших прихожан приезжали к нам в подмосковное Ашукино в каникулярные дни, а весной иногда удавалось выбраться вместе с ними на юг. К середине 80-х годов в приходе насчитывалось десять-двенадцать таких групп. КГБ проявлял к ним особый интерес, стремясь во что бы то ни стало разгромить их. Отец Иоанн присоединился к мнению отца Александра. Существование «малых групп», в которых активные миряне занимались поначалу катехизацией оглашенных, а затем евангелизацией новокрещенных, показалось отцу Иоанну более отвечающим евангельскому духу, нежели создание подпольных приходов, которые неминуемо были бы противопоставлены Московскому патриархату. Поэтому он пообещал, что попытается помочь как религиозной литературой, так и присылкой программ семинарских курсов9.

Председатель КГБ СССР Юрий Андропов

Во время летней встречи в 1979 году было условлено, что православные священники из США, посещая СССР, будут общаться с верующими, молясь и собеседуя с ними в «малых группах». Сообщение фельетониста о некоем «документе», который якобы был представлен отцу Иоанну – досужий вымысел. Скорее всего, Домбковскому дали просмотреть писания Александра Огородникова, которые были изъяты у него во время обыска. Саша, к сожалению, так и не смог овладеть хотя бы начатками конспирации. Поэтому все его творения, включая два невыпущенных номера «семинарского» журнала (оба так и остались в единственном экземпляре), были изъяты чекистами: «…Я держу в руках несколько страничек машинописного текста. Этот документ поступил от одного из жителей Москвы. И это – не что иное, как составная часть того самого плана, что обсуждался на Речном вокзале: инструкции, касающиеся создания в СССР… подпольной духовной семинарии!

Вот описание предметов, которые должны изучать «семинаристы». По каждому – методические разработки, правда, еще не в полном объеме. Но зато подробно рассказывается, кто может стать слушателем заочного отделения, как его принимать, как проводить занятия и консультации с будущими служителями «подпольной церкви». Еще страничка – планы снабжения зарубежной литературой, четко разработанная система контроля за обучением со стороны американских священников. А чуть дальше – список кандидатов на руководящие посты. И снова – в который уже раз! – все эти провокационные инструкции обильно снабжены рассуждениями о «нелегкой судьбе» «борцов за веру», очередными измышлениями о «гонениях» на них»10.

На самом деле духовные школы в СССР в те годы, впрочем, как и сегодня, находились в состоянии тяжелейшего кризиса. Студенты вынуждены были заниматься по машинописным, давно устаревшим конспектам, в семинариях культивировалась обстановка доносительства. Остро ощущалась нехватка квалифицированных преподавателей. Если бы удался замысел общения преподавателей из Свято-Владимирской семинарии с молодыми христианами из «малых групп», то вполне к моменту крушения СССР могли вырасти добротные специалисты по Священному Писанию и церковной истории, гомилетике и исагогике. Сегодня они были бы востребованы не только в духовных школах, но в институтах и средних школах. Приезд отца Иоанна в СССР летом 1979 года был последним перед крушением СССР. Видимо, предчувствуя неминуемую скорую кончину, церковный отдел КГБ во что бы то ни стало стремился доказать новой партноменклатуре, которую привлек из провинции Юрий Андропов, свою нужность. Быть может, поэтому отец Иоанн, известный своей четкой гражданской позицией по отношению к Советской власти, стал персоной нон-грата.

Не минуло оно и Комитета защиты прав верующих. В мае 1979 года неожиданно его членом стал священник Василий Фонченков, известный в московских церковных кругах как человек с неоднозначной репутацией11. В заявлении о вступлении в Комитет Фонченков писал, что непосредственным поводом для такого его решения послужило постановление ЦК КПСС «О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы». Он отмечал, что в постановлении открыто говорится о намерении ЦК изменить религиозную ситуацию в стране с помощью всеохватывающего государственного аппарата. Фонченков считал, что это постановление будет иметь для верующих серьезные последствия. Отмечая ряд достоинств деятельности Комитета, Фонченков заявил: «Само правовое положение религиозных организаций в СССР уже заключает в себе фундамент для плодотворного общения верующих различных религий. Христианский комитет защиты прав верующих всех религий воплощает своей деятельностью принципы подлинного экуменизма»12. Василий Фонченков выражал надежду, что его членство в Христианском комитете не будет осуждено церковными властями, как не была осуждена ими открытая, публичная деятельность Комитета и неоднократные обращения его членов к руководству Московской патриархии.

Священник Василий Фонченков