Священник Глеб Якунин. Нелегкий путь правдоискателя

Архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин)

 От лица РПЦ МП в газете «Советская Россия» 16 февраля публично выступил митрополит Крутицкий и Коломенский Серафим (Никитин): «Солженицын печально известен своими действиями в поддержку кругов, враждебных нашей родине, нашему народу». Более развернутая статья митрополита Серафима была опубликована в английской газете «Таймс». Ему ответил на страницах этой же газеты 7 марта митрополит Сурожский Антоний (Блюм): «И не думая быть изменником своей страны, Солженицын показал глубокую и жертвенную любовь к России в бесстрашной борьбе за человеческое достоинство, правду и свободу… он верит в то, что народ, который не умеет смотреть в лицо своему недавнему прошлому, не сумеет решить задачи настоящего и будущего». Его поддержал архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин), направив на имя Патриарха Пимена телеграмму, в которой выразил несогласие с позицией митрополита Серафима. Прервал долгое молчание священник Глеб Якунин, направив митрополиту Серафиму краткое письмо, в котором спрашивал: «Вам не страшно, Владыка, другим, большим страхом, и не совестно? – ведь в ГУЛаге погибли и наши мученики – вам ли об этом не знать?» С критикой выступлений митрополита Серафима выступили миряне – писатель Евгений Терновский и художник Эдуард Штейнберг.

Художник Эдуард Штейнберг и диссидент Сергей Ходорович

Николо-Кузнецкий храм славился благодаря настоятелю – протоиерею Всеволоду Шпиллеру. В юности он воевал в Белой гвардии, осел в Болгарии. Окончил богословский факультет Софийского университета, перед Второй мировой войной был рукоположен и служил в Болгарии. Когда в Болгарию после войны с визитом приехал патриарх Алексий (Симанский), его сопровождал отец Всеволод. Военная выучка, знание языков и прекрасное богословское образование привлекли внимание патриарха. Он решил во что бы то ни стало содействовать переходу отца Всеволода из Болгарской Церкви в РПЦ. Вернувшись в СССР, он обратился к тогдашнему председателю Совета по делам РПЦ Георгию Карпову, с которым его связывали не только деловые, но и дружеские отношения. Тот взялся хлопотать за бывшего белогвардейца и добился успеха – благо, тот в 1945 году получил Советское гражданство. В 1949 году по личному распоряжению генерального секретаря ЦК КПСС Иосифа Сталина отец Всеволод получил возможность приехать на постоянное жительство в Москву.

Патриарх видел его ректором возрожденной Московской духовной школы, которая в том же 1949 году переехала из Москвы в Троице-Сергиевскую лавру, лишь наполовину освобожденную от жильцов многочисленных коммунальных квартир. Поначалу отец Всеволод был назначен инспектором духовной школы. Патриарх понимал, что Церковь нуждается прежде всего в богословски образованных епископах и священниках. В годы сталинских репрессий подавляющее большинство епископата и духовенства, получивших образование в дореволюционных духовных школах, было физически уничтожено. Приходилось довольствоваться выжившими в годы репрессий обновленцами и их ставленниками. Патриарх понимал, что это рано или поздно приведет к деградации духовного сословия, приученного лишь к требоисполнению.

Протоиерей Всеволод Шпиллер

Но отец Всеволод слишком рьяно взялся за порученное ему дело, не понимая многих тонкостей тоталитарного советского общества, поскольку вырос и сформировался в свободной стране. Вскоре по настоянию уполномоченного по делам религий в 1951 году его перевели в Москву. Но он не потерял расположения патриарха – стал настоятелем Николо-Кузнец-кого храма, в котором сумел создать высокоинтеллектуальную и богословскую атмосферу. Постоянно сотрудничал с Отделом внешних церковных сношений и даже получил возможность выезжать за рубеж на богословские и экуменические конференции. Он получил богословское образование в Софийском университете в эпоху его расцвета, когда там преподавали Н.Н. Глубоковский и протопресвитер Георгий Шавельский. Которые, в отличие от него, не получили после окончания Второй мировой войны советского гражданства.

Отец Всеволод стремился занимать примиренческую позицию между тогдашними «государственниками», наиболее ярким представителем которых был ставший к тому времени митрополитом Никодим (Ротов), и «левыми», к которым он причислял священников Николая Эшлимана и Глеба Якунина. В то же время он не питал иллюзий относительно наличия канонического сознания у молодого епископата, в основном, из окружения митрополита Никодима. Более того, после доноса священника Анатолия Казновецкого, сопровождавшего митрополита Антония (Блюма) в период его пребывания в Москве в 1966 году, отец Всеволод по требованию митрополита Никодима написал развернутый доклад. В нем он постарался достаточно мягко и туманно разъяснить свою точку зрения на современный ему епископат. Отец Всеволод даже прибег к мнению профессора С.И. Троицкого, который приезжал иногда из Белграда в Москву, где читал лекции: «По его мнению, происходило это не от неинтеллигентное™ их (напротив, они были вполне интеллигентными молодыми людьми), а от того, что, будучи воспитанными в условиях еще не существовавшей никогда системы правоотношений, они приобрели совершенно новые «категории правового мышления», настолько своеобразные, что даже, как прежде казалось, само собой разумеющиеся правовые и церковно-правовые понятия в них не укладывались, и правопорядок в собственном смысле этого слова для них существовал один – государственный»1. В другом письме – митрополиту Антонию (Блюму) – отец Всеволод раскрывал, к чему приводит отсутствие канонического сознания у православного епископата: «И у вас, в русской и нерусской православной диаспоре, и у нас, внутри, в Русской Православной Церкви, подмена подлинной церковности самыми разными видами лжецерковности расцветала и продолжает расцветать особенно ядовитым цветом на почве действительно неправославного экклезиологического субординационализма. Того, который не только портит, а именно подменяет Церковь, как Жизнь подменяет формальным, на практике сделавшимся казарменнодисциплинарным и таким образом совершенно опустошенным принципом прежде всего подчинения»2.

Протоиерей Всеволод Шпиллер мужественно вел себя по отношению к решениям Архиерейского собора 1961 года. Не побоялся выразить свое отношение в письме-докладе заведующему Отделом по делам центрального управления церкви П.В. Макарцеву, ставленнику председателя Совета по делам религий при Совете Министров СССР В. Куроедова. Писал об этом и митрополиту Никодиму. Чтобы более полно понять события тех давних лет, необходимо вспомнить, что в 1968 году отец Александр Мень привел Александра Солженицына к отцу Всеволоду. У него возникла проблема – его первая жена Наталья Решетовская не принимала и не понимала религиозных убеждений Александра Исаевича. Отец Александр просил отца Всеволода, чтобы тот занялся ее катехизацией. Отец Всеволод на протяжении нескольких лет готовил к крещению Наталью Решетовскую по его же просьбе. Это был трудный и долгий процесс. Солженицын глубоко доверял отцу Всеволоду, и между ними возникла духовная близость. Об этом свидетельствует и две созданные им молитвы, которые Солженицын послал отцу Всеволоду в критический момент своей жизни в 1969 году. В одной из них он пишет о внутреннем смятении: «…Я как будто потерял способность делать верные шаги, и после каждого шага новое и новое чудовище заползает в меня и рвет – моя ошибка… Они разорвут меня, если Ты не пошлешь мне покоя и цельности. Бог мой! Я потерял внутреннюю ясность – это здоровье души, и только Ты меня сможешь снова в ней утвердить»3.

В тот момент, когда в душе Н. Решетовской произошел внутренний переворот, она узнала о том, что А. Солженицын создал новую семью. В 1970 году в жизни писателя произошли два значимых события – ему была присуждена Нобелевская премия по литературе, и он стал отцом сына, которого родила его секретарь, Наталья Светлова. Солженицын начал бракоразводный процесс с Решетовской. Поскольку в недрах КГБ была создана особая группа, занимающаяся только Солженицыным, сотрудники вмешались в этот процесс. Для защиты интересов Решетовской был избран молодой и талантливый адвокат Екатерина Иванова. Она, пытаясь разобраться во всех обстоятельствах случившегося, тайком забралась в багажник автомобиля и попала на дачу Растроповичей. Дача строго охранялась сотрудниками КГБ, и без их ведома никто не мог попасть туда. Произошла встреча с писателем, которому она поведала, кто ввел ее в этот процесс и курировал его. Солженицын публично поведал о ее откровениях. После этого она была отстранена от дела, но атмосфера скандала вокруг бракоразводного процесса нарастала. Это обстоятельство повлияло на позицию отца Всеволода. Отношения между ними были разорваны. И это не было тайной для сотрудников КГБ.

Александр Солженицын

18 февраля 1974 года, спустя пять дней после высылки Солженицына из СССР, появилось интервью отца Всеволода, данное им корреспонденту Агентства печати «Новости». Агентство возникло в 1961 году на базе Совфинформбюро, и первостепенной его задачей являлась внешнеполитическая пропаганда. Первоначально интервью было опубликовано лишь на Западе, но чуть позже вошло в книгу статей о творчестве Солженицына «Последний круг», изданную по-английски тем же АПН. В интервью о. Всеволод заявил: «На вопрос корреспондента, как я отношусь к мнению о Солженицыне как о «религиозном христианском писателе», выражающем мысли и настроения церковных православных людей, живущих в СССР, к мнению, высказанному в некоторых заграничных церковных кругах, я ответил: с Солженицыным я знаком, встречался с ним до того, как он был провозглашен лауреатом Нобелевской премии, и думаю, что читал большую часть его сочинений. Не читал опубликованные за границей в последнее время. Встречи с ним и чтение его на меня производили сильное впечатление. Разное. Но мнение о нем, считающее его «религиозным писателем» и даже выражающим наши, здешних православных церковных людей, мысли и настроения, я нахожу глубоко ошибочным.

При встречах с ним и при чтении многих его вещей создавалось впечатление, что он повсюду ищет правду, что поглощен стремлением к ней и хочет служить только ей всем своим оригинальным писательским талантом. Казалось, что он живет правдолюбием. Насколько оно воплощалось или не воплощалось – в его личной жизни, публично говорить и судить об этом нельзя не только священнику. Воплощалось ли в том, с чем он сам публично выступал, об этом вправе и даже должны судить все. Я думаю, что правду, как мы, христиане, понимаем ее и видим, Солженицын искажал.

Для нас, христиан, правда и добро, как и ложь и зло – больше и глубже, чем просто этические, моральные начала и понятия. В христианском понимании их они коренятся в последней, как мы говорим, в духовной, метафизической глубине вещей. В духовной глубине человека. В той же духовной жизни общностей, обществ, наций, народов, где возникает только им свойственный их характер, их «стать». Солженицыну не дано было достичь этой глубины.

Солженицын-писатель не понял, что трагическая борьба в мире добра и зла, правды и лжи – прежде всего духовная борьба. Что зло преодолевается противоположным ему добрым духом. Что ложь обличается правдой, но правда открывается человеку только в любви и любовью. Добро и правда, с одной стороны, и зло и ложь, с другой, – принадлежат к противоположным онтологически разным реальностям. Солженицын, исповедующий себя христианином, должен был согласиться с тем, что христианин лишь в любви и любовью может искать и находит единственно чистый источник духовной творческой энергии, обличающей и борющейся со злом и ложью. Ее активность не может вдохновляться злобой, ею она отравляется. Тем и страшна диалектика наших чувств, что злость самые лучшие и возвышенные наши чувства превращает в зло и ложь…

…Но здесь должно сказать, что, может быть, более всего с отысканием этой черты было связано все, столь трудно переживавшееся нашей Церковью из десятилетия в десятилетие и вошедшее в единственный в своем роде духовный опыт нашей Церкви. Солженицын не сумел подойти к нему даже издалека. Не сумел и не захотел. Вместе со многими лишь приблизившимися к Церкви, но как следует так в нее и не вошедшими, Солженицын-писатель остался ей чужим, подавленным, как нам кажется, слишком для него привычным, плоским, узко и мелко-рационалистическим подходом к вещам и отсутствием любви. Отсюда и требования его к Церкви, уже одной своей формой свидетельствующие, насколько он ей далек. Требования, высказанные с таким наглым самомнением и ни с чем не считающейся твердокаменной самоуверенностью.

За ними, однако, можно увидеть замысел – может быть, не его или не только его – вместо понятных и более чем позволительных разногласий в нашей Церкви по волнующим все христианство вопросам, внести в Церковь разъединение, раскол. Создать внутри Церкви опорный пункт действенной «христианской» альтернативы всему советскому обществу во всем. Солженицын не понял, что любая политическая материализация религиозных энергий, которыми живет Церковь, убивает ее, что, поддавшись такой их материализации, Церковь перестает быть Церковью. И что безусловный обязательный, священный миссионерский долг ее – о котором каждый священник знает, вероятно, не хуже приблизившегося к Церкви писателя – нельзя превращать в прикрытие истребляющей религиозные энергии какой бы то ни было политической их материализации.

Один вдумчивый и хорошо знающий Россию и Русскую Церковь английский рецензент книг Солженицына как-то писал: «Его (Солженицына) целью является изменить понимание русскими самих себя и понимание того, где они находятся» («Frontiers», vol. 14, № 4, 1971). К этому можно было бы добавить: не считаясь с опытом Церкви, он хотел бы изменить понимание русскими церковными людьми самих себя, своей церковности и понимание того, где они находятся. Это значит стать на один из путей, теперь многочисленных, псевдоцерковности»4.

Текст интервью отца Всеволода был опубликован лишь в апреле 1974 года в малотиражном Бюллетене Отдела внешних церковных сношений. Оно вызвало бурю негодований не только среди диссидентов, но и среди творческой интеллигенции. Английский историк религиозного диссидентского движения в СССР, Джейн Эллис, писала: «Протоиерей Шпиллер выбрал для выражения своей точки зрения такое неподходящее время и место, что это у многих вызвало серьезное беспокойство и подозрения относительно истинных его побуждений. Он мог высказаться по поводу церковности Солженицына и других верующих в любое другое время и в соответствующем церковном органе, а не через АПН. Более того, его упреки были направлены не по адресу: Солженицын никогда и не претендовал на роль религиозного или христианского писателя, а те на Западе, кто объявлял его таковым, едва ли могли понять адекватное, но довольно далекое от них изложение природы православной церковности и сделанное о. Всеволодом Шпиллером. Ему следовало учесть, что, давая свое интервью сразу после высылки Солженицына из страны, он становился для многих в ряды клеветников, поносивших писателя. Его интервью в сильно искаженном виде вошло в книгу, изданную по-английски, с целью дискредитации Солженицына, и многие верующие РПЦ сурово критиковали его за это»5.

7 мая 1974 года откликнулся священник Глеб Якунин: «Отец Всеволод! Хочу признаться: со смешанным чувством понимания Ваших переживаний и предосудительным злорадством прослушал Ваш голос в фальшивом квартете синодального хора, пропевшем анафематизмы «злобному… чуждому Церкви» Солженицыну. У Вас было преимущество перед остальными солистами – Вы пели искренне… Но были и свои неудобства: Вам пришлось согласиться запеть в хоре, недостойном Вас, в срок, не Вами выбранный, и к тому же Ваша партия была подправлена казенным дирижером… Теперь же трудно поверить в бескорыстность. Вы пропели ответственнейшую партию громогласно, но вышло фальцетом, к тому же на неумные и оскорбительные слова. Получилось точно по Вашей цитации: «предмет отвращения». При Вашей тонкой дипломатичности, высокой музыкальной (и не только музыкальной) интеллигентности это – тяжелый, но закономерный и поучительный финал – имманентная кара за Вашу позицию, давно бывшую двусмысленной, теперь же, споткнувшись о Солженицына, ставшую однозначной»6.

За день до этого письма группа диссидентов, среди которых были и отбывшие сроки в советских концлагерях, обратилась с открытым письмом к отцу Всеволоду: «Наконец московскому священнику В. Шпиллеру пришлось саморазоблачиться и приоткрыть свою неблаговидную роль в деле Солженицына, которую ему в течение длительного времени удавалось тщательно скрывать от общественности. Несколько лет назад, как раз в начале официальной антисолженицынской кампании, злоупотребив исповедью и доверием первой жены Солженицына, о. Шпиллер стал систематически подталкивать ее на шаги, враждебные Солженицыну, включая публичные выступления против него и писание мемуаров для АПН, целью которых была дискредитация ее бывшего мужа.

В 1972 году о. Шпиллер передал во влиятельные западные церковные круги письмо против Солженицына, но без права его публикации. Это письмо изобиловало грубейшими нападками на писателя. В частности, объявлялось, что Солженицын «не от Бога», что, как известно, есть высшая форма осуждения человека. Подобная форма выступлений исподтишка, очевидно, объяснялась тем, что о. Шпиллер опасался, что публичное выступление против Солженицына, который является гордостью всей страны, дезавуирует его упорно создававшуюся репутацию «оппозиционного» церковного деятеля. Это выступление о. Шпиллера из-за угла вызвало критику одного из виднейших представителей зарубежного Православия прот. А. Шмемана, помещенную в Вестнике РХСД № 106 за 1973 год.

Но всего этого, по-видимому, казалось недостаточным устроителям антисолженицынской кампании, по чьим указаниям с самого начала действовал о. Шпиллер. В феврале этого года, уже после высылки Солженицына, о. Шпиллер сделал корреспонденту АПН заявление, превзошедшее по степени утонченной лжи и грубейшего ханжества все, что говорилось против писателя. По-прежнему справедливо опасаясь осуждения среди людей, все еще доверявших ему, о. Шпиллер ухитрился и на этот раз постараться сделать свое заявление незамеченным в Москве. Но на сей раз правду утаить не удалось. Его заявление оказалось напечатанным под его именем, хотя, правда, в очень малодоступном ротапринтном издании «Информационный бюллетень Отдела Внешних Церковных сношений Московской патриархии» (1975, № 4, 4 апр.)…»7

Именно тогда отец Глеб Якунин остро почувствовал, что за спиной протоиерея Всеволода стоит «казенный дирижер». Он появился не в 1974 году, а намного раньше – после того, как советские войска вступили на территорию Болгарии, где в священном сане служил молодой священник. Для сотрудников НКВД не было тайной, что в молодости отец Всеволод воевал в Белой армии. Скорее всего, перед ним была поставлена дилемма – или он отправляется в один из сталинских концлагерей, или сотрудничает с НКВД8. Отца Всеволода отличали, с одной стороны, высокое мнение о своих дарованиях (а они на самом деле были выдающимися) и, с другой стороны, духовная нетрезвость, поиск старцев. Это очень тонко подметил в своих воспоминаниях о Поместном Соборе РПЦ 1971 года архиепископ Василий (Кривошеин): «Хочу отдельно отметить мнение протоиерея Всеволода Шпиллера. Этот умный, образованный и культурный, но вместе с тем крайне субъективный и переменчивый в своих суждениях и оценках человек, мог для меня быть как бы выразителем мнения тогдашней церковной интеллигенции, чем духовенства. Хотя сам он себя считал кем-то вроде всероссийского «старца», духовного преемника епископа Афанасия (Сахарова) и архиепископа Серафима (Соболева). И действительно в те времена у него было немало духовных чад в среде интеллигенции и артистическом мире, но среди духовенства он был непопулярен и его считали гордым, аристократом и эстетом. Но, как бы то ни было, он был для меня один из наиболее интересных и свободных собеседников, встреченных в те годы в Москве. В данное время он был скорее в «проникодимовском» настроении»9. Митрополит Никодим (Ротов) уже в 60-е года прошлого столетия был известен как иерарх, который без колебаний исполнял любые задания властей. Он считал, что сотрудники КГБ – люди чаще всего недалекие, которых не представляет труда перехитрить. Поэтому, когда к нему обращались за советом молодые священники или епископы, подвергшиеся вербовке, он всегда уверенно отвечал: «Соглашайтесь! Мы их перехитрим!» История жизни и трагедия отца Всеволода (да и самого митрополита Никодима) свидетельствует о пагубности этих воззрений.

Справа – митрополит Питирим (Нечаев)

Особого рассмотрения требует отношение отца Всеволода к личности и творчеству Александра Солженицына. В книге, которая посвящена памяти протоиерея Всеволода Шпиллера и была собрана его сыном, необходимо обратить внимание на письма к нему мнимого иеромонаха Павла (Троицкого). Странно: отца Всеволода не удивило, что иеромонах Павел, будто бы скрывавшийся в Тверских лесах неподалеку от районного центра Кувши-ново, подробно описывал, как и о чем во время приема у председателя Совета по делам религий Куроедова беседовали два митрополита – Никодим и Питирим. Подобный, весьма странный, дар «прозорливости» должен был бы насторожить отца Всеволода.

Неужели подвижники уходили в затвор для того, чтобы описывать светские приемы? Связной между мнимым иеромонахом Павлом и отцом Всеволодом была Агриппина Истнюк, которая появилась у отца Всеволода в 1970 году. Якобы она регулярно ездила в Тверскую область и отвозила письма.

Этот отшельник очень живо и довольно странно для духовно умудренного старца отреагировал на интервью отца Всеволода и откликнулся письмом, которое датировано 11 апреля 1974 года: «Прочел несколько раз ваше интервью. Сказано прекрасно. Я просто не умею высказать своей радости, что господь еще не лишает нас, людей, такой одаренности и правдивости… Я слышал два раза выступления митрополита Антония (Блюма). Оба выступления разные, но основное в их содержании одно и то же: о Солженицыне. Я с ним не совсем согласен. В чьих руках Солженицын, к сожалению, не всем ясно. Ваше интервью многим может прийтись не по вкусу. Слушаю Би-Би-Си. Там принимают Солженицына как изгнанника за правду. И так думает большинство. А как в Москве – вы сами знаете. Очень по-разному о нем думают. В его религиозности я не уверен. За границей он развернет большую деятельность. Его погубила слава, и я с вами согласен: он для нас потерян…»10 Удивительные признания в устах иеромонаха, который неоднократно был арестован и провел долгие годы в заточении. «Архипелаг ГУЛаг» создавался как коллективный труд, в котором принимали деятельное участие бывшие зэки. И для них публикация книги Солженицына была торжеством правды. Поэтому странное впечатление производит безоговорочное осуждение арестованного и высланного писателя.

Отец Всеволод успешно справился с задачей, и в 1970 году произошло воцерковление первой жены Александра Солженицына Натальи Решетовской. Примерно в это же время в Аналитическом отделе КГБ была создана специальная группа, которая занималась только Солженицыным. Было принято решение внедрить не только в храм, но и в дом отца Всеволода агента КГБ. Это была некая Агриппина Истнюк, для которой сотрудниками органов была сочинена «легенда». Якобы она была после октябрьского переворота 1917 года сестрой Марфо-Мариинской обители, а потом сопровождала иеромонаха Даниловского монастыря, Павла (Троицкого), в ссылках. Истнюк появилась у отца Всеволода в то самое время, когда обнаружилось, что Солженицын обрел вторую семью. Через мнимого иеромонаха Павла чекисты умело влияли на отца Всеволода, так что тот публично выступил в феврале 1974 года против писателя, осудив и его, и его творчество. Солженицына вскоре арестовали и выслали из СССР. Безусловно, это обстоятельство немало повлияло на позицию священника. Это стоило ему разрыва с московской интеллигенцией, которая осудила его выступление.

Несмотря на тяжелый характер Агриппины, отец Всеволод все же терпел ее в своем доме, поскольку связь с мнимым иеромонахом осуществлялась только через нее. Переписка длилась вплоть до смерти отца Всеволода в 1984 году. Чекистам удалось влиять не только на отца Всеволода, но и на церковную молодежь, которая посещала его храм. Постепенно в переписку были втянуты будущий священник Владимир Воробьев, священник Аркадий Шатов (нынешний епископ Пантелеймон), братья Кречетовы, священник Дмитрий Смирнов, священник Александр Салтыков. Все они были негативно настроены по отношению к Советской власти. Чекистам удалось не только руководить жизнью этих молодых священников, но и изменить их взгляды11. Большинство из них в 90-е годы вошло в состав епархиального совета Москвы, а позже заняло ответственные посты в иерархии РПЦ.

Последствия событий весны 1974 года для протоиерея Всеволода Шпиллера оказались весьма тяжкими. Скорее всего, февральское интервью было дано в помраченном состоянии. Сотрудники КГБ, работавшие с ним, не раскрывали всех подробностей дела Солженицына. Вряд ли они сами могли предполагать, что после ареста писателя его лишат гражданства и вышлют за рубеж. От отца Всеволода наверняка скрывали, что текст его интервью будет опубликован в западных СМИ. Но реакция многих его прихожан, а также друзей на Западе больно ударила по его самолюбию. Это было крушение талантливого пастыря. А вскоре пришло осознание опрометчивого шага. Отец Всеволод был авторитетен не только в СССР, но и за его рубежами. Выступления митрополита Сурожского Антония (Блюма) и архиепископа Брюссельского Василия (Кривошеина) в защиту Солженицына еще раз убедили его в том, что он совершил ошибку. В августе 1974 года отец Всеволод перенес тяжелый инсульт и только чудом выжил. В 1980 году врачи настойчиво рекомендовали отцу Всеволоду сделать операцию глаз. Но мнимый старец Павел посоветовал ему не делать операцию, и в результате отец Всеволод ослеп. Последние четыре года жизни он провел в слепоте.

Этот год стал переломным для нового видения сложившейся в СССР ситуации: «1974 год и прежде всего высылку Солженицына можно рассматривать как важную веху в жизни советских инакомыслящих, включая православных. Те, кто многие годы боролся за свободу слова, к 1974 году осознали, что брежневское коллективное руководство не собирается идти им навстречу и проводить какие-либо реформы. Они убедились и в том, что помощь Запада не является столь быстрой и решительной, как они рассчитывали поначалу. А изгнание Солженицына показало, что известность на Западе, вплоть до получения Нобелевской премии, не дает человеку возможности беспрепятственно приводить в жизнь свои идеи в родной стране. Это относится и к независимо мыслящим членам РПЦ, среди которых росла уверенность, что большой поддержки со стороны Запада ожидать не приходится и необходимо рассчитывать в основном на свои силы. Осознание этого пришло не сразу…»12

Живя в СССР, отгороженные от остального мира «железным занавесом», диссиденты и правозащитники представляли себе, что Запад внимательно следит за всеми процессами, происходящими в советской империи и живо реагирует на них. На самом деле существовало несколько радиостанций, которые вели свои передачи на русском языке. По роду службы сотрудники этих радиостанций отслеживали те события, которые оказывались в их поле зрения, и информировали своих слушателей в СССР. Передачи радио «Свобода» нещадно глушились, так что в столице его можно было слушать сквозь скрежет глушилок только ночью. Передачи радиостанций Би-би-си и «Голос Америки» были более доступными. Они-то и создавали иллюзию у правозащитников, что их деятельно поддерживают лучшие умы Запада. Существовали различные организации, созданные энтузиастами, типа Кестон-колледжа – детище священника Майкла Бурдо. Они существовали на пожертвования, но нельзя недооценивать их роль. Они собирали документы о преследовании инакомыслящих, переводили их на английский язык и занимались рассылкой в различные государственные структуры. Представители второй волны эмиграции создали «Народно-трудовой союз», издавали журналы «Посев» и «Грани», которые изредка попадали в СССР. Наиболее полно стремился воссоздавать жизнь и деятельность правозащитников парижский журнал «Вестник русского христианского движения». Мало кто знал и понимал, что журнал издается несколькими энтузиастами под руководством Н.А. Струве. Значительное место в освещении событий занимала газета «Русская мысль», издававшаяся в Париже Зинаидой Шаховской. Оказывало существенную помощь православным в СССР небольшое католическое издательство в Брюсселе «Жизнь с Богом», руководимое Ириной Посновой.

Частично эти иллюзии были рассеяны событиями, произошедшими после ареста и высылки А. Солженицына. Тем не менее, «открытые письма» регулярно продолжали появляться. Часть иностранных журналистов в Москве, устав от коммунистического официоза, налаживали отношения с правозащитниками и через них на Запад попадали материалы, создававшиеся правозащитниками. Но таких были единицы – они мгновенно становились известны КГБ, который отслеживал каждый шаг иностранных журналистов. Люди, становившиеся передаточным звеном между диссидентами и иностранными журналистами, оказывались под прессом советской карательной машины. Так, весной 1976 года было совершенно нападение у дверей квартиры писательского дома на поэта и переводчика, бывшего лагерника Константина Богатырева. Подстерегавший его человек оказался профессионалом – один удар привел к перелому основания черепа. Не приходя в сознание, он спустя несколько месяцев скончался в больнице. Он дружил с Генрихом Беллем и академиком Андреем Сахаровым. Свободно встречался с иностранными журналистами и передавал им многие материалы Самиздата. А два года спустя после издания на Западе романа «Факультет ненужных вещей» был зверски избит в фойе ресторана Центрального Дома литераторов группой неизвестных поэт и писатель, лагерник Юрий Домбровский. Спустя два месяца он скончался в больнице от внутреннего кровотечения.

Сотрудники КГБ тщательно следили за правозащитниками, стремясь перекрыть все каналы. Тем не менее, живые ручейки Самиздата продолжали просачиваться на Запад, достигая радиостанций и свободной прессы. Они делали важное дело – развеивали коммунистическую пропаганду, на которые тратились огромные деньги, доказывая, что СССР продолжает оставаться тоталитарным государством, которое подавляет все свободы своих граждан. Поэтому 70-е годы XX века стали важным этапом не только в формировании новых отношений между мыслящей интеллигенцией Запада и СССР, но и в предоставлении возможности читать, хотя и тайком, запрещенную литературу. Благодаря этому формировалось новое отношение к недавнему прошлому своей страны. Попытки коммунистов доказать, что Сталин извратил идеи Ленина, которые были верны, развеивались в прах.

Лев Регельсон. 1976 год

Существенно изменили ситуацию в правозащитном движении Хельсинские соглашения, которые были подписаны представителями СССР. Священник Глеб Якунин одним из первых осознал всю важность этого документа, ибо оно придало правам человека и религиозной свободе высокий международный статус. В это же время укрепился тандем – отец Глеб привлек к правозащитной деятельности мирянина Льва Регельсона. Он был генератором идей, а Лев воплощал их в слове. Отец Глеб был придирчивым редактором и добивался, чтобы в совместных документах царила ясность и в то же время не допускал перехлестов. Он стремился к тому, чтобы проблемы верующих в СССР стали наконец понятны западным христианам вопреки утверждениям коммунистической пропаганды, будто бы в стране верующие не подвергаются дискриминации. Письмо 1975 года, направленное V ассамблее Всемирного совета Церквей, стало образцом и поэтому впервые в истории диссидентского движения в СССР получило международный резонанс.

Глава IX

События в далеком Найроби

После высылки Солженицына, всколыхнувшей российскую интеллигенцию, священник Глеб Якунин начал активную правозащитную деятельность. Лев Регельсон вспоминал об этом периоде: «Новый этап общения с о. Глебом – работа над следующим церковным документом: «Обращением к Церковному Собору 1971 г. по поводу новоявленного лжеучения митрополита Никодима (Ротова)». Отец Глеб в работе активно участвовал, но не стал подписывать письмо, поскольку уже был под синодальным «запрещением», а по канонам от запрещенных клириков «жалобы» не принимаются. Период нашей особенной близости начался с момента изгнания Солженицына в 1974 году, когда мы с отцом Глебом, не сговариваясь, каждый отдельно выступили с протестами в адрес власти. В течение последующих нескольких лет мы написали примерно четырнадцать совместных обращений и заявлений, самым нашумевшим из которых было «Обращение к 5 Ассамблее ВСЦ в Найроби» – о подрывной работе КГБ в экуменическом движении.

В ноябре 1974 года отец Глеб обратился с открытым письмом к архиепископу Волоколамскому Питириму (Нечаеву), который 3 ноября дал интервью советскому агентству «Новости» и которое затем прозвучало на радио Би-Би-Си. В нем он заявил, что не обязательно крестить детей, а также утверждал, что Русской Церкви не обязательно заниматься благотворительностью, поскольку социалистическое государство взяло на себя эти функции. В этом письме отец Глеб заявил: «…Вы по существу призвали Церковь сузить, отстранив от Нее детей… Ваши слова по поводу воспитания детей оскорбляют родительские чувства верующих отцов и матерей, и более того, они есть в прямом смысле антирелигиозная пропаганда. Такого учительства из уст иерарха, можно с уверенностью сказать, мир не слышал за всю историю христианства…»1

Священник Глеб Якунин и Лев Регельсон.

Лето 1976 года

Я помню, с каким негодованием откликнулся на это интервью архиепископа Питирима в своей проповеди бывший лагерник, исповедник – архимандрит Таврион (Батозский). Он внимательно следил за событиями религиозной жизни и слышал по радио откровения митрополита Питирима. Свое мнение высказал и архиепископ Брюссельский Василий (Кривошеин): «…запрещение Церкви обучать детей и юношей вере есть насилие над Нею, попрание Ее прав и вместе с тем попрание прав человека…»2

В 1975 году иеродиакон Варсонофий (Борис Хайбулин) и мирянин Глеб Милешкин направили письмо христианам Португалии. Поддержав их инициативу, с письмом к христианам Португалии обратились также священник Глеб Якунин и Лев Регельсон. Прошло семь лет со дня смерти Антониу ди Салазара, которого коммунистические идеологи в СССР без каких-либо весомых оснований считали диктатором нацистского толка. Будущее страны представлялось туманным, поскольку к власти рвались португальские коммунисты, финансово поддерживаемые из СССР. В связи с этим российские христиане напоминали христианам Португалии о явлении Божией Матери в Фатиме в 1917 году, когда прозвучали грозные предостережения о роли России в судьбах мира: «…Несколько месяцев политической свободы в России наглядно показали, что свободу легче завоевать, чем сохранить, что свобода приводит к рабству, если она не уравновешена чувством ответственности, что национальная катастрофа неизбежна, если отдельные классы, сословия, группы поставят свои частные интересы выше народного единства. Духовный раскол нации, начавшийся в России после свержения монархии, на политической поверхности выразился в классовой и сословной вражде и безудержном партийном эгоизме. Партии, провозгласившие принципы народной свободы, демократии и социализма, проявили удивительную неспособность к реальному политическому строительству, будучи охвачены стойким комплексом страха к власти павшей, и в то же время полной беспомощностью перед опасностью тирании грядущей…

Человеческая история имеет нравственно-педагогическую сторону, и человечество призвано не терять исторической памяти. Его обязанность – не повторять хотя бы самых тяжких исторических ошибок, ибо за них заплачено слишком дорогой ценой. Недостаточно ли того, что Русская Земля и Русская Церковь принесли неисчислимые жертвы и пережили величайшие страдания, чтобы ни у одного народа, и тем более у народа Вашего – молитвенника за Россию, – после столь грандиозного и страшного эксперимента не появился стойкий иммунитет против искушения соблазнами коммунизма»3.

Сотрудники КГБ выяснили, что эти письма были переведены на португальский язык и были опубликованы в португальской газете «Темпу». В ряде откровений упоминалась Россия, стоявшая в то время на грани катастрофы. В послевоенный период прошлого столетия не иссякал поток паломников в Фатиму, где был выстроен величественный католический храм и госпиталь. В эти же годы окреп творческий союз – отец Глеб и Лев Регельсон живо откликались на события, происходящие как в СССР, так и за его рубежами. Власти болезненно воспринимали активную правозащитную деятельность отца Глеба и ответили внесудебными репрессиями. В 1975 году православная Пасха совпала с днем рождения создателя советского государства – Владимира Ульянова (Ленина). Этот день был объявлен всероссийским субботником – по сути рабочим днем. С открытым письмом против этого выступил священник Глеб Якунин: «Ваши идеологи повторяют, что нельзя оскорблять религиозные чувства верующих. Но и в этом вопросе, как часто и других, ваша теория расходится с практикой. Назначив выходной пасхальный день рабочим, вы оскорбили религиозное чувство миллионов верующих. Вы бы лучше сделали рабочим 1-е мая и 7-е ноября, меньше было бы оскорбленных»4. Однако его призыв не был услышан.

В мае 1975 года оба правозащитника напомнили православным о пятидесятилетии со дня кончины патриарха Тихона. Они призвали главы православных Церквей в СССР и за рубежом начать подготовку к канонизации российских новомучеников. Это обращение подписал и мирянин Виктор Капитанчук5. Они призвали православное духовенство и мирян собирать уцелевшие документы и свидетельства о подвиге новомучеников. Учитывая, что все факты гонений большевиков на Русскую Церковь были или засекречены, или уничтожены, это была нелегкая задача. Однако призыв был услышан – активно продолжал свою деятельность «Вестник русского христианского движения» в Париже. В каждом номере начали появляться все новые и новые документы, фотографии… Для многих российских неофитов этот призыв послужил поводом для более глубокого и пристального изучения жизни подвижников. В это время еще можно было встретить выживших исповедников. Спустя пять лет после их призыва в 1980 году Русская православная Церковь за рубежом совершила соборный акт причисления к лику святых российских новомучеников.

В ноябре 1975 года в Африке, в Найроби, проходила V Генеральная ассамблея Всемирного Совета Церквей. Русская Православная Церковь вступила в его ряды довольно поздно – в 1961 году, в разгар «хрущевских» гонений. Представители РПЦ активно принимали участие во всех мероприятиях ВСЦ, на конференции посылались многочисленные делегации, в состав которых входили не только епископы, но также священники и миряне. Чаще всего среди мирян встречались кадровые сотрудники КГБ, которые выступали в роли переводчиков и заодно присматривали за духовенством. Всей этой деятельностью руководил глава Отдела внешних церковных сношений РПЦ – митрополит Ленинградский и Новгородский Никодим (Ротов). Ему первому в 70-е годы XX столетия удалось провести в число епископата Русской Церкви около двадцати молодых и образованных людей. До этого епископом мог стать лишь пожилой человек без высшего образования. Ставленники митрополита Никодима, дав подписку о сотрудничестве с органами КГБ, занимались дипломатической работой за рубежом. Все зарубежные поездки тщательно прорабатывались и согласовывались с Советом по делам религий, в состав которого также входили высшие чины КГБ. На этот раз делегацию РПЦ возглавлял любимец митрополита Никодима – председатель Отдела внешних церковных сношений РПЦ митрополит Тульский и Белевский Ювеналий (Поярков).

Справа налево – митрополит Никодим (Ротов), митрополит Алексий (Ридигер) и митрополит Варшавский Василий

Поначалу казалось, что и эта ассамблея будет проходить так же чинно, как и предыдущие. Однако «сонное царство» ВСЦ было взорвано Обращением священника Глеба Якунина и мирянина Льва Регельсона. Оно было прислано с оказией (не по почте) и достигло Найроби вовремя, хотя помечено было 16 октября 1975 года. Это была бомба, взорвавшаяся неожиданно. В повестке дня ассамблеи не значилось никаких вопросов относительно положения христиан в СССР. Хотя эмигрантам из Прибалтики была представлена возможность выступить в Найроби. Первые два дня проходили без осложнений. Но на третий день Обращение, переведенное на английский язык, появилось в местной ежедневной христианской газете «Таргет», которая раздавалась всем делегатам вместе с остальными документами. Оно появилось 25 ноября 1975 года, вызвало большой интерес и живо обсуждалось в частных беседах. На третий день после публикации Послания появился ответ официальной делегации РПЦ, подписанный митрополитом Ювеналием. Он попытался скомпроментировать священника Глеба Якунина, заявив, что тот находится в конфликте со священноначалием, а Лев Регельсон известен своим антиэкуменизмом. Митрополит Ювеналий не опровергал отдельных фактов гонений, но приписывал их злоупотреблениям местных властей и добавлял, что Совет по делам религий всегда стоит на страже законности и не позволяет местным органам власти вмешиваться в жизнь религиозных общин. Но он упомянул в своем ответе о «слухах», которые часто достигают Запада, – касательно тотальных нарушений прав верующих. Он заявил, что реакция Запада на подобные «слухи» мешает священноначалию РПЦ разбираться в каждом конкретном случае в своих внутренних делах.

Митрополит Ювеналий заявил, что советское общество развивается в направлении совершенствования демократических принципов. Хотя советская пропаганда постоянно твердила о расцвете социалистической демократии. Получилось, что Послание священника Глеба Якунина и Льва Регельсона правдиво обрисовало положение христиан в СССР, а митрополит Ювеналий косвенно подтвердил это. Его утверждение о «совершенствовании демократических принципов» не соответствовало представлению многих делегатов о полной свободе вероисповедания в СССР. Если гонений не было, то зачем было говорить о «слухах»? В Москве в Совете по делам религий забили тревогу. Ясно было, что митрополит Ювеналий не справился с возложенной на него миссией. Решено было срочно направить в Найроби митрополита Никодима. События на ассамблее принимали угрожающий характер для РПЦ. Митрополит срочно, оставив все дела, полетел в Африку.

Те мысли, которые прозвучали в Обращении Якунина и Регельсона, заставили всерьез задуматься многих делегатов: «…Откликаясь на призыв лидеров ВСЦ ко всем христианам принять посильное участие в деятельности ассамблеи, сочли своим долгом и мы, члены Русской Православной Церкви, поделиться с вами плодами своих размышлений. Экуменическое движение только тогда обретёт смысл, когда в основу христианского единства будет положено исповедание креста в первичном евангельском смысле, как претерпение скорбей и мучений за имя Христово». В послании были упомянуты российские новомученики за последние 60 лет. Было упомянуто и обращение патриарха Тихона в 1921 году ко всем христианским конфессиям по поводу голода и «их живой и действенный отклик». И «нарастающее всемирное негодование, которое заставило ослабить волну репрессий в 1922-1923 годах».

Митрополит Ювеналий (Поярков)

«Православный верующий народ всегда будет помнить и то могучее свидетельство христианской солидарности, которое было явлено в международном движении протеста против массовых арестов и расстрелов духовенства и верующих в 1922 году. Мы никогда не забудем, что подняли это движение, вдохнули в него энергию и силу именно зарубежные братья-христиане: православные, англикане, католики, члены епископальной церкви США. Были расстреляны десять тысяч священников и монахов. Однако нарастающее всемирное негодование заставило ослабить волну репрессий и даже освободить из-под ареста патриарха Тихона, что имело решающее значение для будущих судеб Русской Православной Церкви».

Далее говорилось об экуменических молениях о Русской Церкви 30-го года, которое прокатилось тогда по всему миру; в Англии в таких молениях принимал участие митрополит Евлогий: «Великим шагом в деле подлинного экуменизма стало всемирное моление за гонимую Русскую Церковь, организованное в 30-м году православными, католиками и протестантами в Европе. Русские христиане сохраняют в своей благодарной памяти выдающуюся роль папы Пия XI в организации этого моления, его гневные обличения в адрес гонителей, выраженную им великую скорбь о страданиях русского народа… Верующие Русской Православной Церкви действительно не строили особых иллюзий в связи со вступлением Московской Патриархии в ВСЦ. Но все же надеялись, что ВСЦ выступит инициатором международного движения в защиту гонимого христианства. Но тема религиозных гонений так и не заняла должного места. Но все-таки невозможно поверить, что, в конце концов, не проявит себя чувство подлинной христианской солидарности… Мы надеемся, что эта инициатива будет поддержана ассамблеей, которая включит дело помощи христианам, подвергающихся преследованиям в любой стране мира, в программу деятельности ВСЦ. Нам известно, что многие христиане глубоко переживают страдания своих собратьев и горят желанием оказать им помощь, но не всегда знают, как это лучше сделать». Обращение завершалось пожеланием и призывом к практической помощи гонимым российским христианам: чтобы ВСЦ издавал многоязычный бюллетень о современных исповедниках. Проводил молитвенные собрания в защиту исповедников, организовывал туристические и деловые поездки эмиссаров от ВСЦ для встречи с исповедниками и их семьями и для помощи заключенным.

Авторы Обращения просили, чтобы ВСЦ организовывал компании международного протеста против гонения на исповедников веры в любой стране, поддерживал исповедников других религий, а также борцов за свободу и достоинство человека, за сохранение в человеке образа Божия. По мнению авторов Послания, одним из самых ужасных методов борьбы со свободой, человеческой мыслью и совестью является принудительное заключение инакомыслящих в психиатрические больницы и насильственное применение к ним варварских методов лечения, разрушающих их разум и психику: «Не раскрывается ли для нас именно сегодня подлинный смысл божественного приговора – кто скажет брату своему безумный, подлежит геенне огненной (Матф. 5, 22). Мы призываем делегатов ассамблеи добиваться обязательного международного контроля за деятельностью психиатрических больниц, ибо здесь мы сталкиваемся с угрозой человечеству не менее опасной, чем ядерные бомбы и бактериологическое оружие». В Обращении прозвучала просьба о помощи гонимым христианам России: «Некоторые христиане в нашей стране, измученные многолетними притеснениями и издевательствами, систематическими арестами и другими видами насилия, семьями или целыми общинами хотят покинуть СССР и поселиться там, где они смогут спокойно трудиться и исповедовать свою веру. Мы призываем участников ассамблеи усердно молиться о них, не лишать их постоянного братского внимания и помочь им добиться осуществления элементарного права человека – покидать свою страну и возвращаться в нее обратно. Многие исповедники страдают сейчас за попытки издания и распространения Священного Писания и духовной литературы. Наша страна испытывает острую нужду в Священном Писании. Не следует ли добиваться, чтобы деятельность международных библейских обществ распространилась и на нашу страну?»6

Заседание сессии Всемирного совета Церквей в Найроби

Митрополиту Никодиму (Ротову) удалось добиться того, что проблемы, поднятые в Обращении, не были внесены в повестку дня. Но после закрытия официальных заседаний на вечерних слушаниях 8 декабря 1975 года проблема гонений на христиан в СССР все же была поставлена и вызвала оживленные дискуссии. Они были довольно продолжительными, и делегаты от РПЦ принимали в них живейшее участие. Решающее значение в принятии окончательного решения ЦК ВСЦ сыграл аргумент, приведенный митрополитом Никодимом. Он утверждал, что если ассамблея примет резолюцию, осуждающую гонения на христиан в СССР, то этим самым она лишь ухудшит и без того их непростое положение. ЦК ВСЦ заседал всю ночь до утра 9 декабря. Было принята поправка к резолюции: «Ассамблея поручает Генеральному секретарю позаботиться о том, чтобы вопросы религиозной свободы стали предметом частых консультаций с членами ВСЦ, с Церквами держав, подписавших Хельсинское соглашение, и чтобы первый отчет об этом был представлен на следующем заседании Центрального комитета ВСЦ в августе 1976 года». А к поправке было принято и дополнение: «Настоящая Ассамблея признает, что все нижеподписавшиеся стороны несут равную ответственность за соблюдение принципов этого важного соглашения и за претворение его в жизнь».

Обращение священника Глеба Якунина и Льва Регельсона было передано по всем каналам зарубежных СМИ, в том числе и по каналам, которые имели выход на территорию Советского Союза. Официальная реакция Московской патриархии была исполнена обиды: «Как уже говорилось, ни один из представителей христианских церквей из социалистических стран не был включен в число докладчиков по основополагающим проблемам программы ассамблеи. Вместе с тем была сделана попытка, не без поощрения отдельных официальных лиц Всемирного Совета Церквей, как бы подменить голос делегации Русской Православной Церкви мнением церковных диссидентов, находящихся в напряженных отношениях с церковной властью и в отчуждении от настроения подавляющего большинства членов Церкви. Нельзя пройти в связи с этим мимо наметившейся тенденции во Всемирном Совете Церквей иметь прямые контакты с такими людьми, минуя церковное руководство, что рассматривается нами как прямое или косвенное недоверие священноначалию нашей Церкви или стремление посеять это недоверие. Со всей ответственностью мы не можем не обратить внимание руководства Всемирного Совета Церквей на то, что подобные контакты, могущие в какой-то степени подрывать принципиальные нормы течения жизни нашей поместной Церкви или ослаблять ее внутреннее единство, будут приводить к ослаблению нашего сотрудничества с Всемирным Советом Церквей»7.

ЦК ВСЦ все же решило смягчить горькую пилюлю – митрополит Никодим был избран одним их президентов ВСЦ. Позже патриарх Пимен (Извеков) отметил в своем докладе, посвященном шестидесятилетию восстановления патриаршества: «Мы рады избранию V Ассамблеей ВСЦ, имевшей место в ноябре – декабре 1975 года в Найроби, высокопреосвященного митрополита Ленинградского и Новгородского Никодима одним из президентов Всемирного Совета Церквей. Мы расцениваем это и как признание личных заслуг нашего выдающегося иерарха, и как признание значимости трудов на экуменическом поприще всей Русской Православной Церкви».

Обращение священника Глеба Якунина и Льва Регельсона сыграло огромную роль в ревизии взглядов официальных деятелей международного христианского движения на положение верующих в СССР. Впервые к словам опального священника стали прислушиваться и считаться с ним не только на Западе, но и в СССР. В отличие от письма португальским христианам Обращение было адресовано Ассамблее ВСЦ, конкретной религиозной структуре. Более того, авторы не зря рассчитывали на поддержку со стороны западных христиан, которые приехали в Найроби.

И вызванный им резонанс был так велик впервые с 1930 года, когда папа Пий XI обратился с призывом к западным христианам молиться за гонимых христиан в СССР.

Глава X

Христианский комитет защиты прав верующих

Письмо священника Глеба Якунина и мирянина Льва Регельсона Генеральной ассамблее ВСЦ в Найроби имело широкий резонанс не только за рубежом. Оно серьезно встревожило Совет по делам религий и четвертый отдел КГБ, который ведал церковными делами. Решено было дать решительный отпор «клеветникам». Для того чтобы провести очередную идеологическую кампанию партийным функционерам понадобился месяц. Первым 4 января 1976 года выступил в англоязычной газете «Нью Таймс», издаваемой в Москве, заместитель министра юстиции СССР А. Сухарев. Оригинальностью интервью не отличалось – Сухарев утверждал, что в СССР существует свобода совести. На самом же деле, травля отца Глеба началась еще летом 1975 года. Сначала его уволили из храма Нечаянной радости в Марьиной роще, а затем из храма Троице-Кайнарджи Балашихинского р-на Московской области. Письмо в Найроби послужило поводом для новых гонений. Отец Глеб в начале 1976 года вынужден был обратиться с открытым письмом к Председателю Совета по делам религий В.А. Куроедову: «С 1970 года я, будучи под запрещением, работал на различных должностях в церкви Нечаянной радости в Марьиной роще г. Москвы, в последнее время – сторожем. Следствием ряда церковно-общественных выступлений, которые я предпринял в апреле-мае месяце прошлого года, было то, что новая староста храма Н.Г. Елютина 12 июня по требованию Суходольской Е.Б. (представителя Кировского райисполкома, занимавшейся вопросами церквей Кировского района) объявила, что увольняет меня с работы «по сокращению штатов». 13 июня в письменном заявлении я предупредил, что, поскольку увольнение меня необоснованно (никакого реального сокращения штата сторожей и не предвидится), я буду защищаться через суд (на сторожей распространяется Трудовое законодательство). Очевидно, этот аргумент оказался серьезным.

После этого, в начале июля было введено внезапное беспрецедентное «новаторство» для московских храмов – в церкви Нечаянной радости установили охранную сигнализацию, а в алтаре, кроме того, – акустические аппараты. И как следствие спешного введения технической новинки, Елютина Н. Г. объявила о сокращении всех сторожей, в том числе и меня, с 10 июля. Перевести же меня на любую другую работу Елютина Н.Г. отказалась (к примеру, в церкви острая нехватка певчих на левом клиросе). Вскоре после моего увольнения акустические аппараты были сняты, а затем и вся охранная сигнализация, и на работу снова наняты сторожа. В дальнейшем мне удалось устроиться работать в храме Троице-Кайнарджи Балашихинского р-на Московской области чтецом, но проработал я там всего лишь полтора месяца. 25 декабря староста храма Соловьева А.А. заявила, что ее вызвал уполномоченный по Московской области А.А. Трушин и потребовал от нее моего немедленного увольнения. Примечательно, что А.А. Трушин даже не счел нужным предупредить старосту, чтобы она не ссылалась при увольнении на него и, тем более, не передавала подробности их беседы.

Мое вторичное увольнение с работы, произведенное вскоре после подачи делегации Московской Патриархии отчета о поездке и событиях в Найроби, можно расценить лишь как расправу надо мной за обращение на V Ассамблею ВСЦ, причем напрашивается вывод, что мое увольнение эпизод не случайный, а выражает стремление подавить в церкви всякое свободное слово. В частности, это подтверждается тем, что одновременно со мной по распоряжению «из Москвы» и требованию Орехово-Зуевского райисполкома, старостой храма был расторгнут договор и не допущен до службы известный проповедник, священник Димитрий Дудко. В соответствии с православной традицией и церковных канонов священнослужитель, находящийся под запрещением, должен трудиться при храме. Я категорически протестую против попытки лишить меня возможности какой-либо работы в Церкви за мою церковнообщественную деятельность»1.

Чуть позже, спустя две недели, 31 января этого же года в газете «Известия» появилось обширное интервью председателя Совета по делам религий Владимира Куроедова «Советский закон и свобода совести», в котором он утверждал: «… мы с полным правом можем утверждать, что наше законодательство о религиозных культах является самым гуманным и демократическим в мире. Оно в одинаковой степени обеспечивает интересы как верующих, так и неверующих». В этом интервью Куроедов не ограничился обычным советским набором штампов, а обрушился на конкретных священников, обвиняя их в различных нарушениях закона. В интервью прозвучали нелестные характеристики в адрес священников Димитрия Дудко, Глеба Якунина, баптиста Георгия Винса, а также мирянина Льва Регельсона. Все они, по утверждению Куроедова, пострадали не за свои религиозные убеждения, а за «обычно карьеристские, корыстные цели, прикрываясь при этом религией». Досталось в этом интервью и председателю ВСЦ, доктору Поттеру. Куроедов искренне недоумевал, как мог тот пойти на поводу диссидентов и популяризировать их клеветническое письмо на Генеральной ассамблее? Досталось и западной пропаганде, которая настраивает своих граждан против социализма в СССР.

Генеральный секретарь Всемирного Совета Церквей Филипп Поттер