Священник Глеб Якунин. Нелегкий путь правдоискателя

Хотя чрезвычайно удивил меня, когда признался, что, поскольку в России нет приличных дорог и гоночных машин, ушел в монахи. До пострига он был мастером спорта по автотреку. Он пришел в Псково-Печерский монастырь за год до смерти настоятеля, архимандрита Алипия (Воронова), личности яркой и примечательной. Он прошел войну, работал реставратором, немало потрудился после войны во время первичной реставрации Троице-Сергиевой лавры, насельником которой стал во время наместничества архимандрита Иоанна (Разумова), бывшего келейника митрополита, а впоследствии патриарха Сергия (Страгородского). Когда бывший наместник лавры стал епископом и возглавил Псковскую епархию, он пригласил отца Алипия в Псково-Печерскую обитель. Архимандрит Алипий сумел собрать в обители много просвещенной молодежи. Отец Рафаил принял постриг от архимандрита Гавриила (Стеблюченко), который сменил усопшего архи-мандриита Алипия и который ему единственному дал имя в честь архангела. К сожалению, отец Рафаил не смог вписаться в жесткий монастырский ритм. Он ушел на приход и купил подержанный Запорожец. Покрасил его в черный цвет. Эта машина и стала причиной его гибели в 1988 году. Он гонял на ней, как заправский автогонщик. Но провинция имеет свою специфику – слишком часто водители садятся за руль в нетрезвом состоянии. Виновник гибели отца Рафаила, водитель грузовика, скорее всего был пьян или после хорошей пьянки. Но это было еще советское время, и виновника гибели монаха особенно не разыскивали.

С Сашей Огородниковым отец Димитрий возился как с малым дитем. Его любил Краснов-Левитин. Думаю, что Саша напоминал ему самого себя в юности. Действительно, внутренне они были очень похожи – крайняя уверенность в себе, безапелляционность в суждениях, порою самых вздорных, и непонятный в христианских кругах бонапартизм. Анатолий Эммануилович был бездетен и Сашу любил как родного сына. Когда Сашу выслали из Москвы за тунеядство (на самом деле он работал дворником при психодиспансере и вел там свои семинары), отец Димитрий помог ему прописаться в Калининской области. В 1977 году, благодаря помощи брата, иеромонаха Рафаила, Саша купил дом в селе Редькино, неподалеку от Московской области. Его «семинары» продолжались в собственном доме. К нему приезжали друзья и соратники, в том числе весьма похожий на него, всклокоченный, но семейный Владимир Пореш из Ленинграда, где он вел подобный семинар.

Семинар получил известность на Западе в 1976 году, когда двух его участников – Сашу Аргентова и Георгия Федотова – насильно поместили в психбольницу. Это был период так называемой «разрядки», когда режим Брежнева активно заигрывал с Западом. Резонанс был настолько велик, что Аргентова и Федотова через несколько недель выпустили. В 1978 году в психбольницу был заключен еще один участник семинара – Сергей Ермолаев. Чекисты решили во что бы то ни стало разгромить семинар Огородникова. С 1978 года шли постоянные обыски у членов семинара, молодежь отлавливали и избивали. Помню откровение одного из старых чекистов, принимавших участие в разгроме: «Мы же вас еще в 30-е годы всех постреляли! Откуда вы взялись?» Это очень важное свидетельство полного непонимания мистической жизни Церкви. Еще Тертулиан говорил: «Кровь мучеников – семя Церкви». Чекистам, особенно старшему поколению, было непонятно – почему советская молодежь, воспитывавшаяся в атеистическом, духе, лишенная с детских лет храма и Священного Писания, приходит в Церковь? Им было невдомек, что человеческая душа не терпит пустоты, что она, по словам блаженного Августина «по природе христианка». Состав огородниковского семинара постоянно менялся, и то внимание, которое ему уделялось со стороны КГБ, повышало его статус в глазах Запада. Саша ощущал себя на гребне славы и внимания со стороны западных журналистов и советских правозащитников.

Он надумал в 1976 году с группой единомышленников издавать журнал «Община», который бы суммировал христианские поиски его семинара. И даже составил первый номер в единственном экземпляре. Первый номер журнала был изъят у Огородникова из-под матраца, когда он находился в больнице. Все семь экземпляров второго номера изъяли 21 мая 1978 года во время обыска. Журнал открывала статья самого Огородникова «Истоки и надежды». Он искренне считал, что ему свыше отведена некая особая роль. Он и тогда был непримиримым и бесстрашным борцом с Советской властью. Страсти обуревали его – он был неравнодушен к девицам. Когда одна из них забеременела от него, отец Димитрий употребил все свое влияние, чтобы они повенчались. Помню, как торжествовал отец Димитрий, когда венчание, после долгих откладываний все же состоялось в Гребнево. Гражданским браком Саша пренебрег. Когда супруга родила сына, а Сашу арестовали в первый раз, отсутствие гражданской регистрации значительно осложнило его жизнь в заключении. Жене отказывали в свиданиях и передачах, ссылаясь на то, что она не является родственницей Саши. Чекисты бесновались – после ареста Саша вел себя как барин. Он свысока обращался со следователями КГБ, которые считали себя элитой советского общества. Поэтому кары сыпались на него, как из рога изобилия, начиная с первого ареста в 1978 году, а затем во время второго срока в Пермском лагере.

Картина московской религиозной жизни этих лет была бы неполна, если не упомянуть священника Сергия Желудкова, который постоянно жил в Пскове, но регулярно наведывался то в Москву, то в Ленинград, где у него было множество друзей. Религиозный мыслитель и реформатор, будущий священник Сергий Желудков, родился 7 июля 1909 года в Москве, в купеческой семье, известной своей преданностью Православию. Он был шестым ребенком. Кроме него в семье было четыре брата и две сестры. Один из братьев стал крупным энергетиком, участвовал в разработке плана ГОЭЛРО. Одна из сестер вышла замуж за работника торгпредства и уехала с ним во Францию. Там воспитывались ее дочери, племянницы Сергея Алексеевича. После окончания VIII класса общеобразовательной школы в 1926 году Сергей Алексеевич начал посещать вольнослушателем обновленческую Духовную академию в Москве. Тогда это было единственное учебное заведение, в котором можно было получить духовное образование. Для него это были годы напряженных духовных поисков, встреч с людьми, углубленного самообразования.

Это был период духовных исканий русской интеллигенции, вернувшейся в лоно Церкви, и он наложил неизгладимый отпечаток на будущего священника. Сергей Алексеевич позже вспоминал, что, возвращаясь из Академии, часто заходил в мастерскую архитектора и академика Ивана Владиславовича Жолтовского, выпускника императорской Академии художеств, преподавателя Строгановского училища (после революции – ВХУТЕМАСа), с которым вел длительные беседы. Интерес к архитектуре сохранился у него на всю жизнь. В 1930 году он был вынужден прервать образование в Духовной академии – условия жизни не позволили ему учиться. Работал сначала десятником, потом техником-нормировщиком в различных строительных организациях. С 1933 по 1935 трудился техником, а затем старшим экономистом сметного отдела на строительстве Байкало-Амурской магистрали, которое осуществлялось ОГПУ-НКВД. Магистраль строилась руками заключенных, и школа жизни, которую он прошел совсем молодым, стоила многого. Но не любил вспоминать эти страшные годы. Ведь он работал «вольняшкой», когда другие «тянули срока». А если и вспоминал, то больше рассказывал не о себе, а людях, которых встречал на своем пути. В годы войны был старшим, а затем главным бухгалтером Мостотреста Наркомата путей сообщения. В действующую армию специалистов из НКПС не брали – работа эта приравнивалась к службе в армии. Сергей Желудков участвовал в возведении мостов в Сибири через Енисей, на Кавказе через Куру, в Магнитогорске и Свердловской области.

Осенью 1945 года он оставил светскую службу и стал псаломщиком Знаменского храма в Верхнем Тагиле. 22 мая 1946 года епископ Свердловский и Ирбитский Товия (Остроумов) рукоположил его во иерейский сан (целибатом – он был холост, но монашеский путь служения был ему чужд). Отца Сергия назначили третьим священником Всехсвятского храма города Свердловска. Здесь он прослужил два года и был направлен настоятелем в Знаменский храм Верхнего Тагила. В течение шести лет служил в различных храмах Свердловской епархии. В 1952 году поступил в III класс Ленинградской семинарии и блистательно закончил ее в июне 1954 года. В этом же году был назначен настоятелем Никольского храма в Любятове, в Пскове. С этим храмом связана вторая половина его жизни. По своему темпераменту он был борцом за правду и справедливость.

В 1959 году его прихожанка в Великих Луках, с детских лет страдавшая заболеванием позвоночника, чудесным образом выздоровела после того, как ее под руки провели вокруг часовни блаженной Ксении Петербургской. С тех пор она стал ходить. Девушку обвинили в распространении ложных слухов, завели против нее уголовное дело. Пытаясь защитить ее, отец Сергий обратился в ряд высоких инстанций. Более того, направил рапорт на имя Святейшего патриарха Московского и всея Руси Алексия I: «…в сентябре сама больная и близкие к ней люди, посещая храм, неоднократно сообщали мне, что больная подвергается тайным преследованиям и даже насилиям со стороны местных работников государственной безопасности, которые будто бы вынуждают ее отречься от своих религиозных убеждений. Будучи глубоко взволнован этими сообщениями, я по долгу совести обратился с жалобами в Центральный и областной комитеты КПСС, а также в центральный и областной органы государственной безопасности, с копией, конечно, моему епископу…»5

Вряд ли соотечественники, жившие в те страшные годы, смогут забыть их. Вряд ли смогут понять ту атмосферу сковывающего, жуткого страха поколения, которые выросли после крушения СССР. Кары обрушились на голову непокорного священника. Как он осмелился пожаловаться на действия госбезопасности? Отца Сергия отстранили от священнического служения, возбудили против него уголовное дело о клевете. К счастью, дело вскоре прекратили, но справку о регистрации, без которой ни один священник не мог служить на территории СССР, отобрали. Отец Сергий принадлежал к категории «неудобных людей». Его «обличали» за неуживчивость даже собратья-священники. Лишь два года прослужил он в Любятове. 10 января 1956 года был уволен за штат. Потом были попытки служить в Смоленске, в кафедральном соборе (с 24 апреля 1956 по 1 января 1957 года), Веневе, Тульской епархии (с 15 мая 1957 по 8 января 1958 года) и, наконец, в Великих Луках (с 14 ноября 1958 по 9 февраля 1960 года), где произошло его столкновение в разгар «хрущевских» гонений на Церковь с власть предержащими. После этого он единожды попытался устроиться и подал прошение во Владимирскую епархию.

В марте 1960 года был назначен священником в погост Заболотье, но прослужил лишь три месяца, после чего был запрещен в священнослужении. Неоднократно он пытался восстановить регистрацию, но все его попытки завершились неудачей. Он смирился, оформил мизерную пенсию (60 рублей), хотя хлопоты длились несколько лет.

В годы «хрущевских» гонений он активно выступал в защиту Церкви. Только за полгода, с октября 1958 по май 1959 года отпало от Церкви девять человек, среди них – профессор Ленинградской Духовной Академии Александр Осипов и молодой богослов из Саратовской семинарии Евграф Дулуман. Заявил о своем отходе от Церкви и священник Павел Дарманский, с которым отец Сергий учился в Ленинградской духовной семинарии. Он опубликовал в советской прессе статью «Почему я порвал с религией». Отец Сергий счел своим долгом ответить бывшему соученику. Так в Самиздате (отступники получили возможность открыто выступать со своими разоблачениями в советской прессе, тогда как верное Церкви духовенство не имело такой возможности) появилось первое его публичное выступление, обращенное к ренегату Дарманскому. Хотя оно не было подписано, подавляющее число духовенства прекрасно знало автора.

В своем письме отец Сергий писал: «…Нельзя научно доказать бытие Божье. Но нельзя научно доказать и обратного. Какая свобода для нашего выбора!» Отвечая на упреки Дарманского в адрес духовенства, отец Сергий глубоко заметил: «…если мы ведем себя недостойно, то это обратным способом показывает глубочайшую жизненность и правду святыни, которая не умирает в душе народа вопреки всему нашему недостоинству. Но я лично знаю, и Вы лично знаете многих священников, которых Вы незаслуженно оскорбили этим заявлением»6. А в 1968 году отец Сергий выступил с открытым письмом к правозащитнику Павлу Литвинову, предлагая ему поддержку. Он также обратился с письмом к зарубежным священнослужителям, в том числе к профессору Громадке, который возглавлял общественную религиозную организацию – Христианскую мирную конференцию с призывом выступить в защиту заключенного Анатолия Марченко и других советских правозащитников. Отец Сергий считал, что границы Церкви гораздо шире, чем это принято считать и включал в Нее всех «людей доброй воли». В письме к Литвинову он так выразил свое мнение: «Сегодня в России очень многие называют себя атеистами только по недостатку образования».

Пик его творческой деятельности выпал на начало 70-х годов. В 1973 году в Германии вышла его книга «Почему и я христианин», этим же годом датирована его работа «Общая исповедь». Протоиерей о. Александр Шмеман в предисловии к книге «Почему и я христианин» написал: «Перед нами свидетельство о возрождении …религиозной мысли в России. Эта книга оставляет впечатление света, радости, неумирающей надежды… нашелся брат и друг, с которым, возможно, не суждено встретиться в этом мире, но с которым соединяет неумирающий, единственный, животворный опыт «пресветлой красоты Христовой». В этот же период отец Сергий инициировал переписку между интеллектуалами Москвы и Ленинграда, позже получившую название «Христианство и атеизм». Отрывки из этого объемного труда публиковались в парижском журнале «Вестник русского христианского студенческого движения». В этом же журнале были опубликованы отрывки из его блистательной книги «Литургические заметки». В 1973 году вместе с Анатолием Эммануиловичем Красновым-Левитиным и другими одиннадцатью советскими интеллигентами он вошел в состав созданной московской группы «Международная амнистия». Так оказалось, что Русская Православная Церковь, которую в те годы обвиняли в приспособленчестве и конформизме, была представлена в правозащитном движении священником Сергием Желудковым. Его книги до сих пор вызывают споры. Особенно востребованной оказалась его книга «Литургические заметки»7.

Проводы А.Э. Краснова-Левитина.

Слева направо – почаевский монах о. Богдан, Агафья Здановская, священник Сергий Хохлов, его жена Вера Хохлова, Сергей Казило, в центре А.Э. Краснов-Левитин, позади его Людмила Бокова, рядом священник Дмитрий Дудко, Лидия Здановская, Вадим Шавров.

Лето 1974 года. Шереметьево

Основное его творческое наследие издано уже после крушения СССР. Хотя его «Общая исповедь» несет подзаголовок «пособие для священников», это скорее вынужденная конспирация советских времен. В те годы, если во время обыска изымалась самиздатская брошюра и на ней значилось имя автора, его неминуемо вызывали на допрос и даже могли возбудить уголовное дело. Отец Сергий прекрасно понимал это и в данном случае мог спокойно отвечать, что его брошюра адресована только духовенству Так укрывал свои работы его современник – ученый-химик, христианин-миссионер Николай Пестов. Книга отца Сергия «Почему и я христианин?» – своеобразный полемический вызов английскому философу Бертрану Расселу, издавшему книгу «Почему я не христианин?» и переведенную в СССР, была издана в Западной Германии издательством «Посев» в 1973 году, а переиздана в России в 1996 году. Благодаря хлопотам Краснова-Левитина в Швейцарии в 1980 году был издан первый том организованной им с интеллигентами Москвы и Ленинграда переписки под общим названием «Христианство и атеизм»8.

Отец Сергий был отважным человеком. Когда мне приходилось навещать его в Пскове, во времена зимнего одиночества, иногда наблюдал тяжелую борьбу со страхом. Позже я размышлял над словами Апокалипсиса, которые ставят в один ряд трусов с предателями, идолопоклонниками, убийцами и развратниками. (Откр. 21, 8). В синодальном переводе – «боязливых». Малодушие – один из самых распространенных и часто не замечаемых нами грехов. Его считают скорее «грешком», нежели серьезным грехом. Общаясь с отцом Сергием, я не мог бы назвать его бесстрашным человеком. Он прекрасно знал, что такое испытание страхом и насколько оно тяжело. Он вынужден был постоянно бороться с ним, но каждый раз побеждал. Для него не было секретом, что за ним постоянно следят. Еще бы – на весь Псков один-единственный диссидент. Мне рассказывали забавный случай, когда работники КГБ лютой зимой приехали проверить своего «подопечного». И были потрясены – температура в доме почти не отличалась от уличной. Печь не топилась, поскольку у него не было денег на дрова.

В признании-покаянии Виктора Красина, в прошлом одного из активных участников диссидентского движения, рассказывается, как он в 1972 году, не выдержав давления в ходе следствия, из малодушия и страха, раскаялся в своей деятельности, назвал при этом многих участников и призывал их на очных ставках прекратить борьбу с властями. Но вот как, по его же свидетельству, вел себя при этом Желудков: «…о. Сергий отказался подтвердить мои показания. Он говорит, что он священник и его убеждения не позволяют ему давать показания на арестованных. Он грустно смотрит на меня. Вмешивается Александровский (следователь) и начинает грубо на него нажимать. У отца Сергия дрожат руки. Он говорит, что у него нет самиздата и ему нечего сдавать»9.

Свою нищенскую пенсию в 60 рублей он раздавал нуждающимся. Отец Сергий, надев на себя все что было можно, продолжал работать. Надо отдать должное чекистам – вечером была прислана машина дров. Одна из его друзей, ленинградский преподаватель, отмечала его отношение к стукачам: «Жалость, даже сочувствие, вызывали у него недостойные люди: «Это трагическая душа… Пожалеть его надо». Даже люди, выбравшие недостойную профессию – он называл их «драконами» (сотрудники КГБ – С.Б.), – были для него не на одно лицо: «Везде есть хорошие люди. За некоторых из них я молюсь. Без них хуже было бы». Хотя не боялся осудить: «Это злой человек». Или: «Это похвальба, пижонство одно»10. Он внимательно относился к людям, будь то чекисты, которые постоянно следили за каждым его шагом, или работники милиции, которых принуждали проверять его гостей. Слежка за ним осуществлялась и во время его поездок. А он все же незаметно в 1972 году съездил на Западную Украину, на родину арестованного священника Василия Романюка и предоставил академику Андрею Сахарову полную информацию о положении его семьи.

Отец Сергий не афишировал своего священства – обычно ходил в мирской одежде с чужого плеча. Носил то, что ему отдавали друзья. Вот отдельные штрихи, характеризующие его отношение к единомышленникам. Так, например, надевая черную куртку и зимнюю старую котиковую шапку, он шутливо целовал ее и очень серьезно говорил: «Очень хороший человек подарил». Потом узнали, что подарок сделал правозащитник Павел Литвинов. Особое восхищение отец Сергий испытывал от встреч с Андреем Дмитриевичем Сахаровым. Он первый назвал академика святым XX века. В рясе отца Сергия можно было увидеть крайне редко. Небольшого роста, с седой, аккуратно подстриженной бородкой, лысый, подвижной, как ртуть, он проявлял неподдельный интерес к каждому новому знакомцу. В беседе всегда обращался на «вы», даже если говорил с ребенком. Возникало ощущение, что он наслаждается общением и, подобно Диогену, неутомимо ищет единомышленников. В воспоминаниях о нем ярко отмечена эта черта: «…когда Сергей Алексеевич появился в кругу близких нам людей, сразу стало очевидным существенное отличие его ото всех – каждый из этого круга стремился чем-то себя проявить – начитанностью, близостью к искусству, умением вести занимательную беседу, а Сергей Алексеевич ничем не хотел казаться, он просто оставался таким, какой есть, и при этом стал центром, к которому стремились все. Для себя Сергею Алексеевичу было необходимо одно богатство – общение с людьми, духовные контакты, без которых он тяжко страдал. Как-то в письме своему другу он написал: «…мне сейчас очень тяжело, я не могу жить без диалога». …У всех, кто его окружал, он стремился пробудить жажду общения, его радовали возможности различных встреч, переписок, любой формы единения людей. Часто он повторял «люблю знакомить хороших людей». Стремясь вовлечь в круг духовной работы своих друзей и знакомых, Сергей Алексеевич составлял и рассылал сборники текстов различных выписок, называя их «домашняя проповедь». Эти краткие и емкие послания значили очень много»11.

Основным делом своей жизни, своим особым призванием отец Сергий считал духовную поддержку «людей доброй воли», так он называл правозащитников. Подавляющее большинство советских правозащитников считали себя атеистами, хотя многие имели довольно смутное представление о христианстве. Многим отец Сергий писал в тюрьмы и лагеря, действенно помогал их близким. В воспоминаниях о нем есть одно яркое свидетельство: «После тяжелых событий в жизни Льва Друскина (один из питерских друзей отца Сергия – С.Л.), приведших к его отъезду из СССР, мы обсуждали с Сергеем Алексеевичем поведение и судьбы людей, связанных с этой историей. Все эти люди в той или иной степени подверглись давлению со стороны властей и по-разному это давление выдержали. «Все-таки это здорово», – сказал Сергей Алексеевич. «Что здорово?» – «Друзья, друзья-то какие оказались! Это прекрасно!» – «Но как же? Ведь многие испугались, перестали звонить и встречаться. Люди, которые считались преданными мужественными!» – «Ну и что же? Их можно понять. Они рисковали работой, это для них очень важно. Это жизнь! Ведь никто же не предал, не свидетельствовал против него!» – «Но один…» – «Ну, разве что один. Зато какие примеры мужества, верности! Это прекрасно!»12.

Он был живым воплощением духовного возрождения в СССР. В его переписке с узниками совести выражалась не только его гражданская позиция, но более всего – любовь, сострадание и страстное желание облегчить участь тех, кто лишен свободы, терпит притеснения. Он стремился раскрыть в их душах светлую веру христианина в предназначение человека. Одной из своих корреспонденток, католической монахине из Литвы, осужденной за распространение «Хроники Литовской Католической Церкви» и отбывавшей срок в лагере, отец Сергий систематически посылал перепечатанные им самим главы из воспоминаний А.Ф. Кони о докторе Гаазе. Отец Сергий считал, что пример высокого служения людям и безграничное милосердие доктора Гааза должны поддержать дух человека в заточении.

Он оставался подлинным христианином, верным Церкви, Ее догматам и таинствам, хотя многое пытался постичь рационально, не понимал, но честно писал об этом. Отец Александр Мень, горячо любивший его, в шутку говаривал: «Ну, отец Сергий… Он же еретик, но – благочестивый еретик!» На самом деле он гордился тем, что в годы брежневских, а позднее андроповских гонений в рядах правозащитников, открыто говоривших о гонениях на Церковь, находились православные священники – Сергий Желудков, Глеб Якунин, Николай Гайнов. Отец Сергий высоко ценил ум и глубокую веру отца Александра. Помню, как он пришел в восторг во время беседы с отцом Александром. Он пожаловался, что Русскую Церковь правозащитники справедливо обвиняют в приспособленчестве. На что отец Александр, по образованию биолог, ответил: «Это же прекрасно! Значит наша Церковь живой организм! Она приспосабливается, как перспективный живой организм!» Так отец Сергий получил в руки оружие, которым позже он постоянно пользовался в спорах с правозащитниками.

Необходимо поведать об отце Александре Мене, который сумел создать на окраине подмосковного города Пушкино живой и действенный приход. Когда его прихожане еще на закате СССР начали избирать путь священства, он создал для них «Памятку начинающему священнику»13, центральной мыслью которой было противопоставление священнического служения, как оно сформулировано в последней беседе Иисуса Христа с учениками, жреческому. Он подчеркивал важнейшим черты священнического служения в СССР: «Думаю, что одна из важнейших обязанностей – проповедь, миссионерство, так как мы живем в нехристианском окружении. Самое опасное – забыть об этом, замкнувшись в «благополучном» церковном гетто. Первые христиане называли себя учениками. Молодые батюшки же стремятся как можно скорее стать учителями. Они не стремятся к духовному и интеллектуальному росту. Останавливаются в самодовольстве или ремесленничестве. Бытовизм быстро заедает, и пастырская совесть заглушается самодовольством. Глохнут к проблемам обычных людей, особенно нецерковных. Смотрят на все с узкоограниченной точки зрения. Этому способствует наш всеобщий акцент на культе, который превратился в «работу», берущую массу сил и времени. На прочее не остается времени порой даже у тех, кто хотел бы служить «в духе и истине». У священника должны быть интересы, соприкасающиеся с «профессией», а одна «профессия» может привести к страшной рутине»14.

Часто в православии священник превращается в жреца или в требоисполнителя. О себе и о своем служении отец Александр ясно высказался в одном из писем прихожанину и другу, психологу Владимиру Леви: «Если бывают мистики, повенчанные со здравомыслием, то это – мой стиль жизни… У священников немного особое положение. Если писателю скажут, что он «единственный», – это его триумф, а для нас – катастрофа. Мы – рядовые, живущие присягой. Мы из той породы, которая «в одиночку в поле не воин». Кроме того, от чувства самости успешно оберегают неудачи, ответственность, утомление и опасность. Увы! И вообще у меня научный склад ума, а наука учит смирению. Ну сделал то-то и то-то. Ну одной книгой больше. Что это в сравнении с безмерностью задач? Я всегда ощущаю спиной все происходящее, все масштабы. Может быть, в этом и есть здравый смысл, которому учил любимый мной Честертон. А насчет сублимации вы правы. Она у меня в крови, застарелая. Это мы знали задолго до Фрейда и употребляли, пусть и бессознательно… И еще одно: личное. Мне служения вполне хватает, так как писанина есть лишь один из его вариантов. Просто нельзя говорить все время, нужно и письменно общаться с людьми. Может, порой и выйдет лучше. Один теолог зарубежный однажды сказал: «Отец Александр менее интересен, чем его книги». И, слава Богу! Тут мы близки. Книга есть вещь, стрела, пущенная из лука. Ты отдыхай, а она за тебя потрудится…»15

Еще в отроческие годы он уяснил важную жизненную истину: «Я, мальчишкой еще, слава Богу, догадался, что жить надо крупно. Крупно и просто. Не усложнять, не мельчить жизнь, не дробить – она и так на клочки раздираема… В делах своих, в побуждениях, в ценностях – все надо соединять. Соединяй и властвуй!»16 Окружающие поражались его умению беречь время. Быть может, поэтому, ему удалось сделать так много. Сам он в одном из писем так раскрыл секрет своих взаимоотношений с быстро ускользающим временем: «Я одним делом всю жизнь занимаюсь. И не я его делаю, но оно меня. Дело – дерево: один ствол на корнях, дальше ветви и ветки, мельче и мельче… Задачи разветвляются на дела, дела на делишки – как кровообращение: от сердца до капилляров… На каждый обозримый период стараюсь держать не более пяти дел, как пальцев на руке, потом только одна работа главная, как большой палец, а остальные сопутствующие, но их сумма по значимости примерно равна основной… Стараюсь соблюдать иерархию – отличать делишки от дел, дела от задач, задачи от Цели: если низшее наезжает на высшее, а не служит ему – к ногтю… Все, в общем, просто: ствол расписания крепкий, ветви бытия гибкие… Конечно, энтропия взимает налог, зряшные потери все равно происходят. Если в пределах примерно одной пятой от времени в целом – еще ничего… Когда ясно себе представляешь, к чему стремишься, то знаешь, чего и хотеть в каждый миг, что предпочесть, от чего отказаться, что предоставить случаю – когда идешь верной дорогой, время само себя бережет»17.

Отвечая в 1983 году на мой вопрос о пастырской работе, отец Александр, упомянул тарасовский период служения: «За этот период оформились окончательно основные методы и принципы работы. Цель: создавать предпосылки для образа жизни, мысли и устоев христиан XX века, без староверства. Тогда же, в связи с литературной работой, расширились связи с учеными и писателями. Целью общения считал необходимость создания «среды», в которой верующие чувствовали бы себя свободно. Действовал методом естественного отбора. Когда нужные отобрались, прекратил встречи дома (около 1967 года)»18.

Шутливо говоря о своих прихожанах, он говорил, что они делятся на три категории: «Больные, очень больные и бегущие по волнам». Когда же прихожанка Наташа Трауберг спросила его, чем отличаются больные от очень больных, он ответил: «Больные понимают, что они больны, а «очень» – нет». Но среди прихожан он всегда отличал «сотрудников» – тех, кто деятельно помогал ему в его миссионерской деятельности. Он спокойно отказывался от каких-то замыслов, если видел, что это по силам кому-то из его окружения: «Стараюсь делать лишь то, что кроме меня – никто… Если есть умеющий лучше, отдаю это ему…»19. Владимир Леви удивлялся тому, как он умел вдохновлять и сплачивать прихожан: «Вокруг него всегда было много добровольных сотрудников и помощников – и не только из паствы. Команда, и не одна даже, а несколько. Удивительно: люди-то были в большинстве далеко не подарочные – тяжелые, изломанные, часто и бестолковые, а все слаживалось, крутилось. Организатор веселый был, праздничный организатор!»20.

Отец Александр трезво смотрел на талантливых прихожан – без придыхания и преклонения. В одном из писем Владимиру Леви, которому иногда присылал «проблемных прихожан», признавался: «…Я не хочу давить. Его недостатки, о которых ты пишешь, – очень характерны для его сверстников сейчас (в этот раз Леви прислал к отцу Александру своего пациента, юношу – С.Б.). Повторяю, самое ценное, если он сам определится. Я же только акушер, помощник, не более. Разумеется, по отношению к нему (и другим) я мог бы действовать иначе. Но мне это претит. Какое-то внутреннее чувство говорит: «убери когти». Рожденное изнутри ценнее привнесенного…»21 Убирая когти, отказываясь от патернализма, или от искушения старчества, отец Александр предоставлял возможность прихожанам самостоятельно избирать путь – падать и подниматься, крепнуть, приходя от силы в силу. Владимир Леви так комментировал эти признания отца Александра: «“Когти” – это внушение, повелительность, авторитетность, гипноз, позиция “сверху”». Мог бы и так, разумеется: «слово его было со властью». Это можно было почувствовать – власть, сознательно не используемую. Будучи «выше», отец Александр никогда не был «сверху», но только рядом и вместе. Здесь и кредо его пастырской педагогики, и нечто большее: то самое доверие Бытию и Богу, о котором он говорил и писал и которым жил». Когда его упрекали в том, что многие его прихожане, в том числе и пишущий эти строки, не всегда достойны своего пастыря, он кратко отвечал: «Ангелов у нас нет».

Он всегда помнил слова своего духовника, священника Николая Голубцова, что российская интеллигенция – наиболее обездоленная в духовном плане часть общества, но в то же время и преисполненная всевозможных претензий. Сергей Аверинцев уже после гибели отца Александра метко назвал его «миссионером для племени интеллигентов». Советская интеллигенция – еще недостаточно исследованный общественный феномен. Причем интеллигенция 60-80-х годов – очень яркое и неоднозначное явление. Употребленный Аверинцевым термин «племя» отсылает нас с одной стороны к доисторическим временам и нравам, с другой, свидетельствует о глубинном родстве интеллигентов с российскими интеллигентами XIX века. После гибели отца Александра в августе 1991 года произошла попытка государственного переворота, окончившаяся провалом. Была создана парламентская комиссия, которая расследовала обстоятельства неудавшегося переворота. В ее состав вошел и священник Глеб Якунин. В его руки попало много документов как из архивов ЦК КПСС, так и из «церковного» отдела КГБ. Тогда стала известна кличка, которую в КГБ присвоили отцу Александру, – «миссионер». Сотрудники органов вкладывали в это понятие гораздо более широкий смысл, нежели Аверинцев. Отец Александр считал, что миссионерство – апостольское призвание каждого христианина.

Выдающийся русский мыслитель Георгий Федотов писал: «Сознание интеллигенции ощущает себя почти, как некий орден, хотя и не знающий внешних форм, но имеющий свой исписанный кодекс – чести, нравственности, – свое призвание, свои обеты. Нечто вроде средневекового рыцарства, тоже не сводимого к классовой, феодально-военной группе, хотя и связанное с ней, как интеллигенция связана с классом работников умственного труда… У всех этих людей есть идеал, которому они служат и которому стремятся подчинить всю жизнь: идеал достаточно широкий, включающий и личную этику и общественное поведение; идеал, практически заменяющий религию (у Чаадаева и некоторых других, впрочем, связанный с положительной религией), но по происхождению отличный от нее. Идеал коренится в «идее», в теоретическом мировоззрении, построенном рассудочно и властно прилагаемом к жизни, как ее норма и канон. Эта «идея» не вырастает из самой жизни, из нее иррациональных глубин, как высшее ее рациональное выражение. Она как бы спускается с неба, рождаясь из головы Зевса, во всеоружии, с копьем, направленным против чудовищ, порождаемых матерью-землей. Афина против Геи… В этом мифе (отрывок гигантомахии) – смысл русской трагедии, т.е. трагедии русской интеллигенции. Говоря простым языком, русская интеллигенция «идейна» и «беспочвенна»…»23

Система ценностей, которые были сформированы в конце 60-х годов в СССР среди лучшей части интеллигенции, была родственна сознанию российских интеллигентов XIX века, хотя многим отличалась – сказались страшные годы коммунистического авторитаризма. Но соединяющей нитью оставалась русская культура, и она позволяла безошибочно распознавать духовное родство в любой обстановке и среде. Приход отца Александра состоял не только из интеллигентов, хотя именно они составляли его стержень. Было бы странным полагать, что он уделял больше времени (как их называли в приходе) «москвичам» в ущерб местным старушкам. Он никогда не отказывался освятить дом или причастить на дому болящую прихожанку. Причем никогда не упоминал о вознаграждении. Более того, если видел, что люди живут бедно, всегда старался помочь деньгами, продуктами или вещами. Делал это по-евангельски – незаметно. Большинство прихожан из местных относились к нему с любовью и уважением.

Отец Александр вспоминал, что переход из Тарасовки стал неким водоразделом в его жизни: «Перешел я в Новую Деревню и уже целиком занялся работой: перестал бывать всюду, перестал ездить в Москву, стали гаснуть и обрываться все связи. Многие уехали – тут началась так называемая «алия»24. Уехал Меерсон25. Я не хотел, чтобы он уезжал, но у него сложилась такая личная ситуация, что он уехал. Уехал Глазов26, уехали многие. А были хорошие дни, когда собирались все у Гриши Турчинова27 (который тоже уехал), и он показывал свой кукольный спектакль с какой-то подоплекой… Мы с Померанцем28 рассуждали о метафизике, триединстве по отношению к разным мистическим системам… Все это ушло в прошлое: ночные путешествия по Беляеву-Богородскому29, по Ленинскому проспекту, и апостольские рейды по Москве, в которых меня иногда сопровождал Желудков. Все это ушло в прошлое, потому что я понял, что это ничего особенно не дает, кроме усталости, а людей, которых нужно, Бог Сам пошлет – тем более, что людей становилось все больше»30.

Его повседневная жизнь внешне мало чем отличалась от жизни миллионов советских людей. В начале 70-х годов в одном из писем своей прихожанке, уехавшей на Запад, он не без юмора описывает свой обычный день: «…Встал он, болезный, рано утром, в пять, когда еще полумрак среди деревьев, и зашагал по тропке к поезду. А в блаженно пустой электричке дочитывал правило, молился по четкам и изучал кое-что, касающееся «дней древних». А потом дорога к храму, и солнце, восходящее над полями и лесом. А потом полумрак и тишина и исповедь полтора часа: печали, грехи, сомнения, трудности житейские и внутренние. Все может отнять лишь божественный огонь литургии, который расплавляет земную кору. Два-три слова в конце о празднуемой святой (Марии Магдалине), затем требы: панихида, молебны, крестины. Не успел покрестить, как везут покойника. Вокруг гроба вся семья: похожие и разные. Унесли гроб, робко приходит пожилая чета: хотят повенчаться на склоне дней. «Очень хорошо!» – отвечает им и, пропуская неуместные слова (о чадах и прочем), совершает таинство, напоминая им о том, что теперь на них благословение Божие, хотя они и всегда были мужем и женой. Потом чужие заботы, проблемы, и прочее. А время идет, и уже вторая половина дня. Дорогу обратно по традиции нужно использовать для закупки корма. И блаженное возвращение в сад. Пока еще не холодно, садится бедный кюре за стол и вновь погружается в «дни древние», во времена Хасмонеев и Иродов. А потом – проверять английский у сына, пилить дрова, поглядывая за забор, в даль, где виднеются золотые купола Лавры. Преподобный всегда с нами. Потом все за стол, а перед сном, если есть что хорошее, смотрят все телевизор или читают. Правда, далеко не всегда бывают дни такие безмятежные. Бывают и черные, бывает и трудно. Но мы же должны благодарить за каждый день, отпущенный нам. Вот я и благодарю, описывая его Вам, благо Вы любите лирику…»31 Сегодня даже трудно постичь, что священник должен был пилить дрова, чтобы истопить печь. А дом был достаточно велик. Топили углем, чтобы подольше сохранить тепло. Поэтому в повседневный список забот входила закупка дров и угля. Их нужно было не только купить, но привезти, разгрузить и перевезти поближе к печи. Лишь в начале 80-х годов их дом был подключен к магистральному отоплению. И этот сам по себе обыденный факт высвободил для отца Александра массу дополнительного времени.

Спустя десять лет после этого письма я задал ему тот же самый вопрос – как проходит его обычный день. Это было в 1983 году, когда начались «андроповские» гонения на Церковь, но он уже был свободен от множества забот, связанных с отоплением: «Обычно я сажусь за работу в девять утра, а до этого – все необходимое, включая молитвенное правило и прочее. Пишу до первого часу, а потом занимаюсь домашними делами (или в саду). В два часа обедаю. После обеда – уборка, просмотр журналов, художественной литературы, отвечаю на письма (их довольно много: в среднем пять-семь в день). С пяти до шести или позже – в саду или в доме. До семи часов – редактура своего и чужого, слайды, сценарии и прочее. В семь часов ужин. Потом – отдых в виде чтения или ТВ. Ложиться стараюсь не позже десяти-одиннадцати часов. Когда служу, то возвращаюсь по-разному. Обычно после пяти часов. И тогда расписание идет обычным ходом. Издавна имею привычку читать Священное Писание и Отцов на сон грядущий. Утром читаю два правила: одно дома, а второе – по пути. В праздничные дни, если возможно, во второй половине дня – «размышления» над текстом Священного Писания или на основе духовных книг. Прежде систематически ездил в Москву и принимал дома людей. Но уже больше десяти лет уезжаю в Москву мало и дома живу отшельником (из-за обилия народа в церкви)»32.

В начале 80-х годов я подружился с архиепископом Курским и Белгородским Хризостомом (Мартишкиным). Он в те времена по совместительству занимал пост заместителя председателя Отдела внешних церковных сношений. Обычно в пятницу вечером он уезжал в Курск и выходные проводил там, совершая богослужения и занимаясь епархиальными делами. Несколько раз приглашал меня с собой. Он был живым, общительным человеком с глубокой верой. Я давал ему читать Вестник РХД, который издавался в Париже, другую «тамиздатовскую» литературу, запрещенную в СССР. Он знал, что я являюсь прихожанином отца Александра Меня. Как-то, когда мы вдвоем в купе ехали на поезде в Курск, он задал мне два вопроса о нем. В ОВЦС, здание которого тогда располагалось на улице Рылеева, мы разговаривали очень осторожно – скорее всего оно было оборудовано прослушками. В поезде мы могли говорить обо всем, ничего не опасаясь. Первый вопрос, который задал владыка: «Какие у него сбережения?» Я помню, что как-то я спросил об этом отца Александра. Он открыл коробку из-под монпансье и показал пятьсот рублей, отложенные на «черный» день. Второй вопрос прозвучал прозаически: «Есть ли у него автомобиль?» Я ответил, что автомобиля нет. «Так это же Божий человек!» – с удовлетворением воскликнул владыка Хризостом. А он прекрасно знал жизнь подсоветских священников, их порою безудержное стремление к стяжанию.

Глава VII

Переломный год

1974 год стал переломным для всего правозащитного движения. После высылки Солженицына для большинства участников Демократического движения стало ясно – необходимо искать опору не столько на Западе, сколько в СССР. Движение становилось все более разветвленным. При многообразии мнений и направлений среди правозащитников их объединяло неприятие марксистско-ленинских догм. Государство, созданное Лениным и Сталиным, воспринималось как тоталитарное, с которым не могло быть никаких сделок. Бесповоротное освобождение советского общества от чар марксизма-ленинизма началось в середине 60-х годов. Этот процесс не был однородным и захватывал, как правило, интеллигенцию. Хотя среди диссидентов встречались представители рабочих и служащих, наиболее благодарной средой была молодежь, чаще всего студенческая. Огромную роль в формировании Демократического движения играл Самиздат. В конце 60-х и начале 70-х годов Самиздат стал многограннее: появились статьи политического, культурного, этнического, религиозного и философского содержания. Процесс над Синявским и Даниэлем 1966 года, «Белая книга», собранная Александром Гинзбургом и вобравшая в себя все материалы, связанные с этим процессом, вторжение советских войск в Чехословакию в августе 1968 года, поэтическое движение СМОГов (Самое молодое общество гениев) – все это, вопреки репрессиям, способствовало становлению движения, которое значительно позже получило название Демократического. Оно объединило вокруг себя лучшие силы российской интеллигенции в борьбе против советского тоталитаризма. Признанными харизматическими лидерами, несмотря на то что на некоторые аспекты движения они смотрели по-разному, стали Александр Солженицын и Андрей Сахаров. Координаторами – Петр Якир и Виктор Красин. В заключении уже томились первые герои движения – Владимир Буковский, Александр Гинзбург, Петр Григоренко, Павел Литвинов и многие другие.

В центре – Александр Солженицын. На переднем плане – Никита Струве. Париж. Магазин русской книги

30 апреля 1968 года начала выходить «Хроника текущих событий» – машинописный информационный бюллетень правозащитников, выпускавшийся ими в течение пятнадцати лет, с 1968 по 1983 годы. Всего за это время вышло шестьдесят три выпуска «Хроники». Первоначально она замышлялась как информационное издание, сухое и далекое от эмоций. Но заряд информации, который нес в себе каждый номер, был столь значим, что по силе воздействия значительно превосходил лучшие художественные произведения о преступлениях коммунистов. «Хроника» сообщала о закрытых политических процессах, о заключенных спецпсихбольниц и лагерей, о наиболее «выдающихся» следователях КГБ, об обысках и арестах. Собственный печатный орган движения, выходивший тиражом в несколько десятков машинописных экземпляров, венчал тот бродильный процесс, который начался десять лет назад – с XX съезда КПСС.

Владимир Буковский

1968 год был объявлен Организацией Объединенных Наций Годом прав человека, в ознаменование двадцатой годовщины принятия ООН Всеобщей Декларации прав человека. В Советском Союзе этот год начался с судебного процесса над А. Гинзбургом, Ю. Галансковым, А. Добровольским и В. Лашковой – одного из самых громких политических дел брежневской эпохи; он начался преследованиями инакомыслящих, гонениями на людей, поднявших свой голос в защиту осужденных, ужесточением цензурного контроля над литературой. На титульном листе первого выпуска бюллетеня значилось: «Год прав человека в СССР». Чуть ниже стоял эпиграф – текст статьи 19-ой Всеобщей Декларации о праве каждого искать, получать и распространять информацию, а еще ниже – слова: «Хроника текущих событий». Первый составитель бюллетеня, Наталья Горбаневская, предполагала назвать его «Год прав человека в СССР». Название же – «Хроника текущих событий» обозначало жанр издания. В 1969 году на титуле появился новый девиз: «Год прав человека в СССР продолжается». Впоследствии он несколько раз менялся: «Движение в защиту прав человека в Советском Союзе продолжается», «Борьба за права человека в СССР продолжается», «Выступления в защиту прав человека в СССР продолжаются».

Академик Андрей Сахаров

Структура бюллетеня определилась в первых его выпусках. «Хроника» делилась на две части. Первая содержала подробное изложение главных, на взгляд составителей, событий, произошедших между датой, которой был помечен предыдущий выпуск, и датой текущего номера. Вторая состояла из постоянных рубрик, образованных по тематическому и, отчасти, жанровому признаку: «Аресты, обыски, допросы», «Внесудебные преследования», «В тюрьмах и лагерях», «Новости Самиздата», «Краткие сообщения», «Исправления и дополнения». Первоначальная рубрикация увеличивалась и усложнялась за счет новых проблем, попадавших в поле зрения правозащитников. Вскоре появились рубрики «Преследования верующих», «Преследования крымских татар», «Репрессии на Украине». Позже, в начале 1972 года возникла рубрика «Преследования верующих в Литве».

Илья Габай

Неизменным оставался стиль «Хроники»: сугубо фактографический. Неизменной оставалась тематика: нарушения основных гражданских прав и свобод в СССР, выступления в их защиту. Неизменными оставались принципы издания: стремление к максимальной точности и полноте информации, объективность в ее подаче. Составители «Хроники» не объявляли своих имен. В течение первых полутора лет его существования было широко известно, что основной труд по подготовке выпусков взяла на себя Наталья Горбаневская. Ее усилиями были подготовлены первые девять номеров, за исключением, может быть, третьего (в работе над ним активно участвовали Илья Габай и его жена Галина). Трудно сказать, почему в течение этого времени КГБ воздерживался от арестов. Возможно, причина заключалась в том, что нелегко было обвинить в «антисоветской пропаганде» или «клевете на советский строй» информационный бюллетень, беспристрастно и точно излагавший факты. Хроника не призывала к свержению Советской власти, не допускала грубых искажений. После ареста Горбаневской по обвинению в причастности к изготовлению и распространению «Хроники» в разные годы были арестованы: Юрий Шиханович, Петр Якир, Виктор Красин, Габриэль Суперфин, Сергей Ковалев, Александр Лавут, Татьяна Великанова, затем повторно – Юрий Шиханович. Но этот список неполон.

Наталья Горбаневская 1973 г.

Говоря о том, что Демократическое движения объединило вокруг себя лучшие силы, не следует понимать, что возникла некая организация, подобная партии профессиональных революционеров. Формирование партии в условиях тоталитаризма было заранее обречено на неудачу – контроль КГБ над обществом был глобальным: прослушивались телефонные разговоры всех подозрительных с точки зрения органов лиц, перлюстрировалась их переписка. Даже на кухнях российские интеллигенты старались разговаривать шепотом, не без оснований предполагая, что в квартире могут быть установлены подслушивающие устройства. Демократическое движение не было неким партийным монолитом, спаянным единым уставом. Даже редакционная коллегия «Хроники» постоянно менялась, причем вновь пришедшие не ведали о своих предшественниках, а те не знали о своих преемниках. Единственное, что было унаследовано от партии большевиков – это строжайшая конспирация.

Сергей Ковалев

Исследователь правозащитного движения и его участник, Людмила Алексеева, писала: «Между правозащитниками нет формальных связей – ни внутри ядра движения, ни между ядром и «периферией». У них нет ни лидеров, ни подчиненных, никто никому не «поручает» никаких дел, а может лишь сам делать задуманное, если не будет добровольных помощников. Никто не имеет каких-либо обязанностей, кроме налагаемых собственной совестью. Но именно из-за добровольности присоединения к этому братскому ордену люди действуют с самозабвенной активностью, какой не вызвать приказами и понуканием. Эта неформальная структура оказалась наиболее пригодной для советских условий (во всяком случае, на первых порах), показала свою эффективность. Для всякого дела находятся исполнители, вернее – они сами находят себе дело»1.

Из уст в уста передавались правила – как следует вести себя во время допросов, какие новшества применяются следователями КГБ. Пристально изучались Уголовный и Уголовнопроцессуальный кодексы. Информаторы и распространители «Хроники» разбивались на «пятерки» или «тройки». Их вдохновлял старший, который знал кого-то одного из редколлегии «Хроники». Редко знали друг друга и члены «пятерки». Участники движения внимательно изучали самиздатскую памятку сына Сергея Есенина – Александра Есенина-Вольпина – под называнием «Памятка для тех, кому предстоят допросы». Те, кто прошел школу Демократического движения, с благодарностью вспоминают своих учителей, в том числе и из КГБ. Немногословие почиталось добродетелью. Умение держать себя на допросе – неоспоримым достоинством. Если встречался с друзьями после допроса, то первый вопрос звучал трафаретно: «Сколько времени длился допрос?» Если больше часа – плохо. Это означало, что наверняка наговорил лишнего, и, быть может, следователь сумел тебя «раскрутить». К концу 60-х годов завершилось формирование структуры Демократического движения: «Отсутствие формальных связей между участниками движения не означает отсутствия у него структуры. Каркасом правозащитного движения стала сеть распространения Самиздата. Самиздатские каналы послужили связующими звеньями для организационной работы. Они ветвятся невидимо и неслышно, как грибница, и так же, как грибница, прорываются то тут, то там на поверхность открытыми выступлениями. Существует искаженное представление сторонних людей, что этими открытыми выступлениями исчерпывается все движение. Однако не выступления, а самиздатская и организационная поденщина поглощают основную массу энергии участников правозащитного движения»2.

Участие в Демократическом движении таких выдающихся личностей, как Солженицын и Сахаров, появление периодического нелегального издания «Хроника текущих событий» – побудили руководство КГБ к созданию новой структуры. 3 июля 1967 году председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов направил в ЦК КПСС записку о целесообразности создания в рамках КГБ самостоятельного управления, которое бы отвечало за борьбу с «идеологическими диверсиями». 17 июля 1967 года Политбюро ЦК КПСС рассмотрело записку Ю.В. Андропова и приняло постановление № П 47/97 об образовании пятого управления КГБ СССР. 25 июля 1967 года был издан приказ председателя КГБ СССР № 0096, согласно которому штат пятого управления определялся в двести одно должностное лицо. Из пятнадцати созданных отделов шесть (все они были созданы в 1967 году) были призваны заниматься проблемами российской интеллигенции.

Генерал КГБ Филипп Бобков

Первый отдел работал по каналам культурного обмена, по творческим союзам, НИИ, медицинским и культурным учреждениям, иностранцам. Второй отдел совместно с Первым главным управлением КГБ (ныне Служба внешней разведки) против центров «идеологических диверсий империалистических государств» должен был пресекать деятельность «националистических и шовинистских элементов», а также «Народно-трудового союза». Третий отдел работал по линии студенческого обмена, студентов и преподавателей. Четвертый отдел занимался религиозными организациями и осуществлял кураторство над церковью. Пятый отдел разыскивал авторов анонимных антисоветских документов и листовок, проверял сигналы о фактах терроризма, а также был призван оказывать помощь местным органам госбезопасности по предотвращению массовых антиобщественных акций. И, наконец, шестой, аналитический, отдел осуществлял планирование и информационную работу, проводил анализ данных об «идеологических диверсиях»: «обобщение и анализ данных о деятельности противника по осуществлению идеологической диверсии. Разработка мероприятий по перспективному планированию и информационной работе». С 1969 по 1983 годы пятое управление возглавлял генерал Ф.Д. Бобков. Именно ему принадлежит мысль об обновлении кадров КГБ. По его заданию сотрудники пятого управления тщательно отбирали среди выпускников столичных ВУЗов наиболее талантливых и предлагали им работу в Аналитическом отделе. Бобкову удалось подобрать команду квалифицированных специалистов, которые на протяжении двадцати лет успешно боролись с Демократическим движением.

Демократическое движение не было однородным. В него довольно рано влились православные неофиты. В первую очередь националистического толка, к которым причисляли Владимира Осипова, основавшего самиздатский журнал «Вече». Считая себя православным монархистом, он объединил вокруг себя различных авторов. В 1971-1974 годах выходил машинописный журнал «Вече», православно-патриотической направленности, – тиражом пятьдесят-сто экземпляров. Он отважно указывал на обложке журнала свою фамилию и адрес. Вышло всего десять номеров. Также Осипов издал один номер журнал «Земля». За издание журналов, признанных «антисоветскими», был арестован в 1974 году и приговорен Владимирским областным судом к восьми годам лишения свободы. Среди его авторов был Геннадий Шиманов, явно недооцененный современниками. Я помню его. Он жил неподалеку от моего друга, поэта Геннадия Айги, и дружил с ним. Он способствовал его крещению, и одно лето они вместе с семьями снимали дачу в Кратово. Он, как и Осипов, считал себя православным, «Домострой» почитал как руководство к действию. Несмотря на семитскую наружность, часто высказывался антисемитски. Критиковал священника Александра Меня, называя его «иудейским потаковником» за то, что в приходе отца Александра было немало евреев, принявших крещение. Был человеком ярко авторитарным, никакой критики в свой адрес он не то чтобы не воспринимал, но просто не слышал.

Позже он вспоминал об Осипове и его журнале, не чуждаясь гиперболизации и облекая свои воспоминания в особый стиль патриотической лексики: «В настоящее время трудно представить себе, чем было «Вече» для его тогдашних читателей. Уже одни только слухи о том, что где-то в Москве издается самиздатский русский журнал, действовали на сознание возбуждающе. Журнал передавали из рук в руки, иногда на несколько дней, иногда только на ночь. Он будоражил умы, привыкшие к господству опостылевшей марксистской мякины и уже приучаемые к тому, что добрую идейную пищу надо искать на процветающем либеральном Западе. Журнал открывал читателям нечто невероятное, о чем было нельзя прочитать даже в самом фантастическом романе: возможность и праведность русской мысли, озабоченной состоянием и судьбою Русского Народа»3.

Он оказался самым востребованным и прочно забытым пророком в России XXI века, мечущейся в поисках идеологии. Еще в начале 70-х годов он начал переосмысливать свой диссидентский путь: «Объединить всех на антисоветской основе» – вот заветная мечта всех антисоветчиков. «Советская власть есть величайшее зло» – это их самый любимый лозунг. Но мы обязаны трезвыми, мы обязаны православными глазами смотреть на вещи. Величайшее зло – это не искать Божией правды и не созидать свою жизнь по этой правде. Будешь искать и будешь строить – и никакая власть тебе в этом помешать не сможет. Советская власть – это не только безбожие и величайшая в мире гроза, это также и некая тайна и орудие Божьего Промысла»4. Он первым среди российских диссидентов, задолго до имперских идеологов типа Александра Дугина или Вячеслава Никонова, всерьез заговорил о величии советской империи, противостоящей «прогнившему» Западу. В своих статьях 70-х годов он обращался к советскому руководству, убеждая его отказаться от безбожия и потихоньку, осторожно внушая своим гражданам мысль о существовании Бога. На него смотрели, как на сумасшедшего, как знавшие его диссиденты, так и присматривавшие за ним сотрудники КГБ. Тем более, что в свое время партийным тестем он был помещен в психиатрическую клинику за религиозные убеждения.

Однако именно его идеи были усвоены в новом столетии партийно-чекистским руководством. Но сам пророк не верил в то, что его идеи будут востребованы. «Вот почему будущее советского общества зависело от того, сумеет ли оно избавиться от разъедавших его ядовитых идей, которые превращали его в общество-машину и даже в общество-монстра. Если бы оно сумело избавиться от атеистической удавки и обратиться к самой чистой форме христианства, то советский социализм приобрел бы «второе дыхание». Или, правильнее сказать, ту духовную почву, которая сделала бы его ОРГАНИЗМОМ. В этом случае советское общество раскрыло бы в себе еще небывалые возможности и стало бы началом духовного преображения всего человечества. Не сумев же избавиться от безбожия и других, выраставших из него, ядовитых идей, оно обрекло себя на гниение и гибель, после которой остались на развалинах былого ничего не понимающие люди, бессильно мечтающие о былом. О близком былом или далеком, в зависимости от их уже новейших настроений»5.

Другое крыло в Демократическом движении представляли два православных – Анатолий Краснов-Левитин, бывший обновленческий диакон, лагерник, и уволенный за штат священник Сергий Желудков. Оба не только поддерживали диссидентов, но и принимали активное участие в борьбе за права человека в СССР. Анатолий Эммануилович Краснов-Левитин не старался выглядеть «генералом», не поучал, хотя часто бывал нетерпим. Когда речь заходила, к примеру, о митрополите Никодиме (Ротове), тогдашнем председателе Отдела внешних церковных сношений, он яростно утверждал, что тот не только является полковником госбезопасности, но обожает дома надевать форменный китель и разгуливать в нем. Хотя это утверждение даже тогда выглядело абсурдным, спорить с ним было бессмысленно. Авторитарным был и священник Сергий Желудков. Он буквально взрывался, если кто-то смел в его присутствии непочтительно отзываться о генерале Петре Григоренко, с которым он дружил, или об Александре Солженицыне. Несмотря на то что оба входили в состав правозащитной организации «Эмнисти интернейшнл» («Международная амнистия», которую КГБ квалифицировал как отделение ЦРУ в СССР), они часто не сходились во мнениях. Анатолий Эммануилович называл себя «человеком-скандалом». Иногда он позволял себе высказывать столь критические, а то даже и бранные суждения о мучениках Демократического движения, что его собеседники хватались за сердце. Но ему прощалось многое как бывшему зэку.

Помню приезд в Москву Звиада Гамсахурдиа и Мераба Коставы весной 1974 года. Они создали в Грузии Хельсинскую группу и активно сотрудничали с «Хроникой текущих событий». Благодаря отцу Глебу они смогли остановить епископа Гайоза (Кератишвили), который метил в патриархи после смерти Ефрема. Первая публикация в Хронике была связана с кончиной патриарха всея Грузии Ефрема II в 1972 году и похищением сокровищ Грузинской православной церкви. Главную роль в преступлении, как говорилось в показаниях свидетелей, приводившихся в обращении, сыграл секретарь патриарха, епископ Гайоз Кератишвили: «В 1964 году Г. Кератишвили был зачислен на исторический факультет Тбилисского университета, из которого был исключен за академическую неуспеваемость. До 1968 года он смог перейти лишь на второй курс. По неофициальным сведениям, был исключен за гомосексуализм…

После исключения из университета за помощью он обратился к Ефрему II, который не замедлил зачислить его на III курс духовной семинарии. Благодаря отвратительной интимной связи с Ефремом II эта аморальная личность сразу превратился в церковного деятеля с самым большим будущим… По приказу ректора семинарии, на основании специального медицинского заключения он был исключен из духовной семинарии. Его официально обвинили в гомосексуализме, в отравлении студента Г. Майсурадзе, в клевете и психической неполноценности… Невзирая на это, Ефрем II не смог расстаться с преступником Г. Кератишвили и, к удивлению для всех, принял его личным секретарем. Ефрема II устраивало иметь секретарем такую «редкую» личность… Он хотел иметь постоянно рядом педераста, который без отвращения соглашался на интимную связь с патриархом… Ефрем II собрал вокруг себя нижеперечисленных преступников и педерастов:

а) Епископ кутаисский Р. Петриашвили, уличенный за гомосексуализм в газете «Советская Абхазия».

б) Оболадзе – священник Сионского собора, неисправимый гомосексуалист, взяточник и шпион.

в) Г. Терзиев – священник Петропавловской церкви, педераст, любовник Ефрема II, разбойник… По указанию свидетелей, он грабит даже могилы на Петропавловском кладбище.

г) Чачуа – бывший священник Сионской собора (ныне покойный – убит собственным сыном), активный педераст…

Грузинский патриарх Давид

Епископ Гайоз (Кератишвили) взял на себя уход за больным патриархом Ефремом II, который был обречен на смерть. Добившись полной свободы действия и избавившись от нежелательных лиц, епископ Г. Кератишвили в содействии вышеуказанных преступников произвел взлом сейфа… и похитил драгоценные вещи большого исторического значения.

Похищены уникальные образцы грузинского искусства, спасенные от истребления в течение веков при нашествиях кровожадного Темур-Ленга, Шах-Абаса, Ага-Магомед-Хана и других врагов грузинского народа. Похищены иконы, обрамленные золотой и серебряной чеканкой и самоцветными камнями, драгоценные украшения, церковный инвентарь, старинные книги и другие драгоценности, преподнесенные в дар церкви грузинскими царями… Чтобы замести следы этого преступления, епископ Гайоз (Кератишвили) вырезал и уничтожил из книги учета имущества листы, на которых были перечислены похищенные им драгоценности. Он взломал запечатанный сейф, в котором хранилось завещание, и взамен этого завещания собственноручно составил новое завещание «патриарха», в котором наследником патриарха признавалось желательное для Гайоза (Кератишвили) лицо – митрополит Давид (Девдариани)…

С помощью сообщников Гайоз (Кератишвили) и Давид (Девдариани) составили из числа своих сообщников «Священный синод» и 2 июля 1972 года провели XI церковное собрание, на котором митрополит Давид (Девдариани) был избран патриархом Грузии»6. Как говорилось в «Обращении грузинской интеллигенции», прокуратурой был проверен и подтвержден факт хищения ценностей. Однако помощника районного прокурора Д. Коридзе, расследовавшего дело, вызвали в КГБ и предложили не усердствовать, а вскоре и вовсе уволили из прокуратуры. После того как в автокатастрофе погиб один из свидетелей, а с остальными серьезно поговорили в КГБ, дело заглохло. Никто не ожидал, что публикация в «Хронике» приведет к таким последствиям – осенью 1972 года был снят со своего поста первый секретарь Грузии Василий Мжаванадзе. На его место был назначен генерал КГБ Эдуард Шеварнадзе, который устроил масштабную чистку не только в партийных органах – в первые пять лет его пребывания на новом посту было арестовано более тридцати тысяч человек, половина из них – члены КПСС. Еще сорок тысяч были освобождены от своих постов. Чистка коснулась и Грузинской Церкви – исчез епископ Гайоз, а спустя пять лет скончался патриарх Давид VI.

Глава VIII

Трагедия протоиерея Всеволода Шпиллера

Вначале 1974 года в Париже был опубликован первый том «Архипелага ГУЛаг». Западные радиостанции, вещавшие на СССР, читали его отрывки. Многие вечерами не отрывались от радиоприемника, слушая сквозь грохот и скрежет глушилок новое произведение Александра Солженицына. А 13 февраля 1974 года был арестован сам автор. Московская и питерская интеллигенция с тревогой ожидали, как будут разворачиваться события. Когда стало известно, что писатель выслан за пределы СССР – в Западную Германию, – его поклонники ликовали. Советский репрессивный аппарат впервые дал сбой.