Олени

Иногда они отправлялись на охоту вместе, иногда порознь. Однажды Ян, выйдя один, напал на олений след в зарослях у озера. След был свеж и, когда он подкрадывался по нем, в кустах послышался шорох. Затем Ян увидел, как затряслись ветви. Охотник поднял ружье и насторожился, стараясь точнее определить место прицела. Заметя темное существо, пробирающееся сквозь ветви, он хотел было уже спустить курок, но тут промелькнуло что-то красное, и он остановился, а через минуту появился индеец.

— Это ты! — проговорил Ян, задыхаясь от волнения. — Ведь я чуть было не выстрелил в тебя.

Вместо ответа индеец указал пальцем на свой лоб, повязанный красным платком. Тут только Ян понял, почему охотящийся индеец всегда надевает такой платок, и сам стал носить его.

Однажды стая луговых куропаток высоко летела к густому еловому лесу. За ней направлялись другие стаи, и это был, повидимому, общий перелет. Индеец поглядел на них и сказал.

— Куропатки прячутся в лесу. Ночью должен быть сильный мороз.

Мороз, действительно, ударил, и охотники целый день просидели у костра. На следующий день было так же холодно, как и накануне, и лишь на третий день стало несколько теплее, и охота возобновилась, Но индеец вернулся с ружьем, сломанным при падении. Он долго молча курил и, очевидно, о чем-то думал.

На другой день индеец ушел, и они никогда уже больше не встречались.

V.

Убитая лань

Начинался новый охотничий сезон. Ян услыхал, что у одного озера, далеко к западу, показались семь оленей с чудесным вожаком.

С тремя другими охотниками Ян отправился на санях к озеру и вскоре нашел следы — шесть различного размера и один очень большой, несомненно, принадлежавший знаменитому «Оленю Песчаного Холма».

Но приближалась ночь, и охотники поспешно расположились станом на снегу.

Утром охота продолжалась, и вскоре охотники добрались до места, где семь темных пятен обнаженной земли указывали на то, что здесь ночевали олени.

Теперь, при свежих уже следах, Ян настоял, чтобы охотились пешком. Он заметил, что следы идут к густым кустарникам, и узнал наверное, где находятся олени, по крику птиц, взлетевших на противоположной стороне.

Надо было спешить, и охотники разделились на две партии и пошли по разным дорогам. Ян остался с Дуффом и, предоставив другим охотиться за пятью оленями, взял на себя только два следа. Почему? Потому, что тут был широкий след того оленя, за которым он гонялся уже два года.

Они уже догнали оленей, но те снова разбежались в разные стороны. Тогда Ян послал Дуффа за ланью, а сам пошел немедля по следу знаменитого оленя. Когда солнце было уже низко, зверь находился на обширной незнакомой ему поляне с редкими деревьями, так как Ян согнал его с прежнего его перебега.

След был свежий, но как раз, когда охотник наверняка ожидал благоприятного исхода, ясно раздались два выстрела, и по найденному дальше следу можно было видеть, что олень помчался с быстротой вихря и мог бежать так несколько миль.

Ян вернулся и вскоре нашел Дуффа, который выстрелил два раза в лань, и, по его мнению, второй выстрел должен был ранить ее. Пройдя полмили, они, действительно, нашли кровавый след, который был заметен на протяжении полумили, но дальше крови уже не было, а след значительно увеличился и стал резче.

Шел снег и трудно было разобраться, однако Ян скоро определил, что теперь они уже нашли следы не раненой лани, а ее рогатого товарища. Они повернули назад, чтобы разрешить сомнение, и шли, пока не убедились, что олень, спасавшийся от них бегством, вернулся обратно по старым следам.

Это обычная уловка преследуемого зверя, когда ему нужно догнать и спасти товарища, находящегося в опасности, дав ему возможность или спрятаться в стороне или бежать в другом направлении. Таким-то образом и олень задумал спасти свою раненую подругу, но охотники нашли ее след по едва заметным кровяным каплям.

Пройдя немного, они увидели, что олень после неудачной попытки отвлечь внимание охотников от лани вернулся к ней, и при закате солнца их можно было рассмотреть впереди, поднимающихся по высокому снежному склону холма. Лань шла медленно с опущенной головой и ушами. Олень бежал около, как бы в тревоге приближаясь иногда к ней. Пройдя еще с полмили, охотники настигли животных. Лань лежала на снегу. Увидя охотников, олень потряс лбом дуб, нерешительно покружился около и затем умчался от врагов, которым был не в силах сопротивляться.

Когда люди подошли ближе, самка сделала конвульсивное усилие, чтобы встать, но не могла. Дуфф вынул нож. Яну никогда раньше не приходило в голову, почему он и другие охотники имеют при себе длинный нож. Лань устремила на своих врагов большие блестящие глаза. Они были полны слез, но она не стонала. Ян отвернулся в сторону и закрыл лицо руками, Дуфф же выступил с ножом вперед и покончил с ланью.

Ян едва сознавал это, и когда Дуфф окликнул его, он медленно обернулся и увидел подругу оленя лежащей в снегу. Уходя, они увидали большую круглую тень на ближайшем холме.

Когда же через час явились люди, чтобы поднять труп лани со снега, обагренного кровью, то заметили свежие следы около нее и темную тень на белеющем холме, скрывшуюся затем в темноте.

VI.

Преследование оленя

Когда охотники напали, наконец, на свежий след «Оленя Песчаного Холма», юноша не выдержал:

— Я не могу возвратиться домой: что-то подсказывает мне, что я должен остаться; я должен еще раз встретиться с ним лицом к лицу.

Остальные уже порядочно озябли, и Ян, распрощавшись с ними, пошел один по большому, резкому следу.

— Прощайте! — крикнули они ему. — Счастливой охоты!

Когда товарищи скрылись из виду на холмистой равнине, Ян почувствовал то, чего никогда раньше не чувствовал. Хотя ему и приходилось в течение многих месяцев бывать одному, но он никогда не ощущал одиночества. Теперь же, когда удалились товарищи, ему даже хотелось догнать сани, и только гордость помешала Яну сделать это.

Но вскоре он уже снова находился во власти пленительного бесконечного ряда следов.

К вечеру, после многих скитаний, след привел охотника к обширной и густой заросли хрупкого и гибкого осинника. Ян знал, что олень расположился здесь на ночь. Он, наверное, пришел по ветру. Его глаза и уши всегда настороже, нос сообщает, что делается впереди. Ян направился к нему сбоку, надеясь, что удастся произвести удачный выстрел.

Шаг за шагом подвигался он с чрезвычайной осторожностью и через несколько минут действительно нашел главный след, затем — другой, но тут позади его послышался треск ветвей, хотя след все еще вел вперед. Ян объяснил себе впоследствии, что олень, прежде чем расположиться на ночлег, повертелся и повернул назад, и когда Ян думал, что олень впереди, он лежал далеко позади, а, услыхав приближение человека, успел скрыться.

Еще раз приходилось итти на неизвестный север, а уже наступила морозная темная ночь. Ян нашел защищенное место и развел небольшой костер, какой разводят краснокожие.

Был сильный мороз. Трещали и деревья и земля. Лед на ближайшем озере расседался всю ночь, и треск проносился от берега к берегу. Жгучий холод царил и среди холмов.

Метель прошла, и Ян охотился целый день, не видя следов оленя, ночь же провел, как и предыдущую. В первую ночь он слегка отморозил лицо и ноги и теперь еще чувствовал в них болезненное жжение. Но он продолжал охоту, предчувствуя, что олень близко.

На следующий день он с отчаяния направился на восток в бесплодную местность, где, повидимому, олени не водились.

Однако, пройдя полмили, он набрел на неясный след, сделанный недавно во время метели. Он пошел дальше и вскоре нашел место ночлега шести оленей, среди которых находился и великан, что можно было узнать по большому и темному месту его отдыха и по громадному следу. Следы были еще свежие.

Не прошел Ян и сотни шагов, как с холма, окутанного туманом, показались пять голов с поднятыми ушами, и со снежной вершины поднялась большая фигура в виде опаленного ствола, с двумя оставшимися высохшими сучьями. Но олени скоро увидали Яна, и прежде чем он успел выстрелить, холм заслонил их от человека.

«Олень Песчаного Холма» снова собрал свое стадо, однако увидя, что преследователь опять напал на их след, олени рассеялись, как и раньше. Но для Яна был важен только один след.

Наконец, охотник направился к большой ложбине Соснового Содника, — широкой равнине, поросшей посредине густым кустарником.

«Вот где он скрывается теперь, — подумал Ян, — но здесь он не останется». Ян притаился и наблюдал. Через полчаса черная масса вышла из тальника и двинулась к дальнему холму. Когда она совершенно скрылась из вида, охотник перебежал через равнину и обогнул ее. След он, действительно, нашел, но олень оказался не глупее его: он выбрал удобное место для наблюдения за своим старым следом, и, видя, что Ян пересекает равнину, умчался быстрыми прыжками.

Олень часто взбирался на высокий холм, оглядывая окрестность, нет ли где врага, и каждый последующий след его показывал, на что он надеялся или чего опасался. Наконец, след внезапно пропал. Это было необъяснимо, и только после тщательных наблюдений оказалось, что олень, пробежав немного назад по своему же следу, прыгнул в сторону и убежал в другом направлении.

Три раза он проделывал то же самое, наконец, прошел через заросль своего следа, так чтобы охотник неминуемо проходил там, где олень мог почуять и увидать его гораздо раньше, чем тот приблизится к нему.

Все эти повороты и другие хитрые уловки были терпеливо распутаны, короткие прыжки привели к настоящему следу, но к вечеру след снова оказался старым и расстояние между прыжками становились больше. Ян совершенно растерялся, он не пошел дальше и опять провел бесполезную ночь.

На заре следующего дня он выяснил, что олень шел по старому следу и, чтобы обмануть охотника, делал прыжки в сторону. Наконец, найден был и настоящий след. Охотник был неутомим, а олень был так измучен и испуган, что не мог уже ни есть, ни пить.

VII.

Прощанье с оленем

Последнее продолжительное преследование зверя кончилось тем, что местом охоты оказалась опять болотистая поляна с тремя дорогами в лес. Олений след привел сюда. Охотник чувствовал, что животное здесь, что оно уже больше не выйдет отсюда. Поспешно и осторожно пошел он по второй дороге, повесил тут на погнувшееся деревцо свою одежду и пояс, быстро свернул на третью тропинку и притаился. Через несколько минут, ничего не замечая, Ян тихо свистнул, как свистит ройка в лесу, когда грозит опасность.

Олени прислушиваются к предостережению сойки, и Ян увидел, как впереди шел большой олень с поднятыми ушами, направляясь к возвышенному месту для наблюдений. После повторного свиста олень остановился, как вкопанный, но он был далеко да деревьями. В течение нескольких минут он стоял спиной к неприятелю. Затем он быстро сошел с холма без треска, не перескакивая через хворост, и бесшумно, как лисица, исчез.

Ян притаился в чаще ивняка, напрягая слух. Ему показалось, что зверь скрывается под ветвями. Ян тихо поднялся с ружьем на перевес, и в то же время шагах в пятидесяти впереди поднялся благородный стан оленя с царственной головой, увенчанной чудными рогами, словно вылитыми из бронзы.

«Олень Песчаного Холма» и Ян стояли, наконец, лицом к лицу. Наконец-то жизнь оленя была в руках Яна. Олень не отступил, он стоял и смотрел своими печальными, правдивыми глазами. Винтовка дрогнула в руке Яна, но снова опустилась, потому что олень стоял смирно и продолжал кротко смотреть ему прямо в глаза. Ян почувствовал, что нервная дрожь в олене стихает, что ноги, напряженно согнутые для прыжка, ослабели и мужественно стояли прямо.

Охотнику стало жаль оленя. Животное было слишком прекрасно.

Ян опустил свое ружье, и олень спокойными, грациозными прыжками скрылся в чаще леса.

ВЫСТРЕЛ СОСТРАДАНИЯ

Рассказ Б. Скубенко-Яблоновского

I.

Олени — пантачи

Панты, неокрепшие молодые рога манчжурских оленей, ценятся в Китае очень дорого — от ста до четырехсот рублей. Из их жиров приготовляются лекарства, имеющие, как утверждают китайцы, целебную силу и излечивающие от многих тяжелых недугов.

Каждый олень ежегодно зимою сбрасывает свои рога, а весной у него вырастают новые. Месяцы: апрель, май, июнь — являются временем добывания пантов, когда студенистая масса рогов оленя еще обильно наполнена кровью. Снятые рога высушиваются особым способом, который держится китайцами в строжайшей тайне. Среди звероловов-китайцев есть специалисты по приготовлению пантов, и, их промысел доставляет им хороший доход.

Оленей-пантачей ловят в так называемые зверовые ямы. Эти ямы роются на тропах, где ходит зверь, и бывают до трех метров глубины и до двух с половиной метров ширины. Сверху ямы искусно прикрываются толстыми ветками и корой и бывают совсем незаметны. На дне ямы вбивается длинный заостренный кол. Падая в яму, олень натыкается на него и гибнет, мучаясь иногда по нескольку часов.

Некоторые звероловы предпочитают добывать панты с живых животных; такие панты ценятся особенно дорого, свыше 500 рублей.

II.

Зверолов Вей-ха-Лин

Весенний воздух сладким ароматом разливался по тайге; густая зеленая трава была усеяна множеством душистых цветов. Всюду раздавалось неумолчное птичье пение.

Я и мой спутник по Манчжурской тайге, Васька-Медведь, прозванный так китайцами-звероловами за огромный рост и громадную силу, сидели у фанзы старого китайца-промышленника, издавна поселившегося в этих лесах неподалеку от холмов Ялу-Цзяна.

Старый опытный китаец проживал в таежной глуши вместе со случайно встреченным в лесных дебрях молодым звероловом Хын-Туном. Этот зверолов, однажды избавивший старика от трех хунхузов меткими выстрелами из своей винтовки, решил навсегда остаться в его фанзе. Старик привязался к Хын-Туну, как к сыну.

Чего не могла сделать старость Вей-ха-Лина, то быстро и легко совершала мощная сила окрепшей молодости Хын-Туна.

Все мы четверо, заливаемые яркими солнечными лучами, расположились на круглой поляне. Атлет Васька-Медведь лежал в растяжку на земле и благодушно покуривал из коротенькой трубки, правой рукой придерживая свою неразлучную винтовку.

На ногах Васьки были надеты кожаные улы, а на голове широкополая шляпа, сплетенная из соломы.

Вей-ха-Лин расположился у гранитного камня, оттачивая напилком небольшую с длинными зубцами ручную пилку. Слышался визгливый, скрипучий звук железа.

Хын-Тун — крепкий молодой манчжур — тут же рядом старательно чистил свою винтовку.

Я с Васькой-Медведем хотел пройти к потайным таежным приискам, где «старатели» занимаются добычей золота хищническим способом. Меня интересовала своеобразная таежная приисковая жизнь.

Ваську-Медведя все звероловы и приисковые артели лесных бродяг встречали с почтением. Его огромная сила сразу внушала уважение. Был Васька в общении и с некоторыми предводителями хунхузов, по временам заглядывавшими в его укромную фанзу, и не раз получал предложение вступить вожаком в шайку лесных разбойников.

Но все уговоры ни к чему не вели. Васька наотрез отказывался заняться рискованным промыслом.

— Я — охотник на зверей, — заключал Васька свои доводы, — а вы там как хотите — ваше дело.

Когда-то давно Васька вышел в тайгу из средней России, да так и застрял в девственной глуши, увлекшись богатым зверовым промыслом. Здесь было где развернуться силам великана.

Вей-ха-Лин продолжал оттачивать свою пилу.

— Ишь ты, азиат, — добродушно кивнул Васька в сторону старого зверолова. — Пилку оттачивает. Живого зверя будет зубьями драть. Неужели не противно тебе живого зверя пилить? Хорошо бы и с мертвого панты снять. Так нет же, вот причуды.

Васька-Медведь прекрасно говорил по-китайски, а старик Вей-ха-Лин недурно объяснялся на русском языке, научившись ему в бытность свою во Владивостоке и в Харбине.

Вей-ха-Лин повернул свое старческое, сплошь изборожденное морщинами лицо в сторону Васьки и сказал:

— Нас, китайцев, европейцы считают за диких и не признают наших лекарств. Но напрасно они так самонадеянны. Они думают, что если мы едим собак, лягушек, змей, кузнечиков, жуков, пчел, то не можем быть искусными и мудрыми в приготовлении особых целительных снадобий. Однако, если бы их лекаря имели в своем распоряжении приготовленное вещество изюбровых пантов, многие люди не умирали бы у них преждевременно.

И старик снова продолжал старательно оттачивать напилком длинные зубцы.

Дня через два после этого все мы четверо продвигались по извилистой зверовой тропе к ямам, в которые часто попадали олени, и которые старик осматривал ежедневно.

Узкая тропинка прихотливо повернула влево. До ямы было недалеко.

Несколько сот шагов и мы стояли у западни. В ней что-то было. На это ясно указывало образовавшееся среди веток и травы отверстие.

Мы с любопытством заглянули в яму…

— «Ма-лу» (изюбр) — произнес Вей-ха-Лин.

С этими словами он быстро вытянул из-за пояса веревку, привязал ее одним концом к стволу ближайшего дерева и стал спускаться в яму. За ним последовал Хын-Тун.

На дне ямы беспомощно растянулось крупное грациозное животное. Благородный олень при падении сломал себе передние ноги. Из шелковистой шерсти на сгибе колен торчали наружу остро выпершие кости; все тело изюбра тряслось от боли мелкой судорожной дрожью; обаятельно красивая голова с темными, как ночь, агатовыми глазами то поднималась от земли, то также внезапно опадала. Задние ноги бессильно и торопко ерзали по земле. Этим движением зверь выражал свой испуг перед людьми, пришедшими покончить с ним.

Глаза животного слезились. Оно плакало — беспомощное и немое. В больших агатовых зрачках его светился кроткий печальный упрек.

Вей-ха-Лин поспешно взял в руки прикрепленную сбоку у пояса узкую железную пилку, и, нагнувшись к изюбру-пантачу, сказал Хын-Туну:

— Держи его за шею. Я буду пилить.

Стальные зубья пилы вонзились в череп изюбра и зашипели по кости… Животное мучительно рванулось в сторону. Напрасно. В его шею впились крепкие пальцы Хын-Туна.

Вей-ха-Лин невозмутимо пилил и пояснял молодому зверолову:

— Чтобы панты сохранили в себе всю чудодейственную силу образовавшегося из крови студенистого вещества, надо спилить их вместе с лобной костью у живого зверя. Если у мертвого, сын мой, — наполовину уменьшится им цена… Целебные соки отхлынут из пантов в тело животного.

Ловко и быстро проделал Вей-ха-Лин операцию с лобной костью.

Несчастное животное с открытым черепом все еще продолжало жить и мучаться. Белая студенистая масса мозга была обнажена. Изуродованный изюбр издавал странный, тихий храп и трясся мелкой дрожью.

Хын-Тун приготовился покончить с животным, вынув из ножен острый, как бритва, нож. Один, другой удар клинка, — и мучения животного мгновенно прекратились. Только большие прекрасные глаза все еще продолжали смотреть куда-то в пространство, поражая своей влажной ясностью. Но вот и они стали меркнуть.