Олени

Выбравшись из ямы вместе с пантами, звероловы не без труда вытащили крупную тушу изюбра, весившего до двухсот килограмм.

Задние ноги они отрезали и взяли с собой, а всю переднюю часть отволокли далеко в сторону от ямы в густую чащу, чтобы запах разлагавшегося мяса не отпугивал изюбров от тропы.

К прежним трофеям Вей-ха-Лина прибавился новый, только что снятый.

Васька сплюнул в сторону и сказал своим низким скрипучим басом:

— Не могу я так промышлять зверя, как они. Коли бью пантачей, так только пулей. А у них — живодерня.

Я не мог не согласиться с Васькой. Вся операция, совершенная на моих глазах, произвела на меня отталкивающее впечатление.

III.

Васька не выдержал

В другой раз мы отправились с Васькой к потайным манчжурским приискам. Только с помощью Васьки я и мог проникнуть туда.

Дорогой мы неожиданно наткнулись на одну из ям-ловушек зверолова Вей-ха-Лина. Трава и ветки, маскировавшие яму, оказались потревоженными. Мы заглянули туда и заметили там изюбра, по счастливой случайности не сломавшего ног и не попавшего на кол.

Животное заметалось в разные стороны. В яме оказался не один пантач. В углу прижался наершившийся енот, а напротив него — лисица. Оба эти зверя сидели смирно, не шевелясь, словно сознавая, что всякие попытки выбраться напрасны.

Не успел я подумать о том, что надо сделать с изюбром, как Васька-Медведь предупредил меня. На лбу сдвинулись морщины, в глазах мелькнула сосредоточенная мысль.

— Избавим зверя от мучений, — решительно сказал он. — А то ведь китайцы придут сюда, опять начнут пилить ему живому лобную кость.

И, вскинув винтовку, Васька пригнулся к яме, прицелился в зверя… Раздался выстрел. Словно сраженный молнией, мгновенно грохнулся на дно ямы высокий стройный пантач.

— Так-то лучше, — угрюмо кинул Васька.

Мы двинулись дальше.

Вешнее солнце радостно смеялось с ясного голубого неба; не успевшая испариться на листьях кристалльная роса лучилась всеми цветами радуги, цветы и травы вливали в свежий воздух свое душистое дыхание…

ДВА КАРИБУ

Рассказ Чарльса Робертса

Солнце склонялось на запад. Уединенное озеро, ровное и прозрачное как зеркало, переливалось розовыми, янтарными и золотыми оттенками в своих плоских пустынных берегах. Только на одном берегу к озеру почти вплотную подходили темные густые чащи елового леса; деревья доходили почти до самой воды, резко обрисовываясь на фоне неба своими острыми, копьевидными вершинами. С этого берега длинная песчаная коса врезалась прямо в озеро.

На краю этой косы стоял гигантский олень-самец, неподвижный, точно бронзовое изваяние. Его могучий корпус и высоко поднятая вытянутая вперед голова выделялись резким черным силуэтом на светящемся оранжевом небе. Красивые ветвистые рога оленя откинулись назад через плечи.

Далеко, на берегу озера, одинокий охотник лежал у угасающего костра, любуясь величественным силуэтом зверя. Он лежал, совершенно скрытый темным фоном деревьев и кустов. Но вскоре человек вспомнил, что он — охотник, а чудесный олень — его дичь, которую он не должен упустить. Прошло всего несколько мгновений, и охотник потянулся за своей винтовкой и за свернутой в трубку березовой корой, лежавшей поблизости. Бесшумно, точно змея, пополз он под прикрытие чащи молодых елей. Здесь он поднялся на ноги и проскользнул в лес.

В это же самое мгновение олень, словно почуяв близость невидимого врага, повернулся и беззвучно углубился в лес.

Вскоре от крошечного костра осталось лишь немного белого пепла, и настал полумрак безоблачной ночи — тихой, холодной и слабо пахнущей влажным, крепким ароматом хвои, лавровых ягод и папоротников. До восхода луны оставался еще почти час. Ночной лес, казавшийся таким пустынным и неподвижным, наполнился вдруг невидимой жизнью. Но нигде не слышалось ни звука, лишь время от времени слышался необъяснимый шелест сухого листочка или журчание воды где-то в тени у берега.

Пробираясь бесшумно по лесу, охотник забрался, наконец, в самую чащу молодых елей, из-под нависших веток которых он мог отчетливо рассмотреть вдававшуюся в озеро песчаную косу. Он немного огорчился, но ничуть не удивился, заметив, что большой олень исчез. Усевшись и прислонившись спиной к стволу толстого дерева, с ружьем и берестяным рожком поперек колен, он приготовился ждать с неистощимым терпением, с той чуткой и неподвижной бдительностью, которая приобретается труднее всех остальных качеств, необходимых для охотника.

Над плоским черным горизонтом за нижним концом озера засиял первый бледный отблеск восходящей луны. При виде его охотник поднес к губам рожок из березовой коры и издал низкий, блеющий призыв, странный и дикий, но полный невыразимой мольбы. Два раза он протрубил этот странный призыв. Затем замер в напряженном ожидании.

Он знал, что, когда призываешь оленя, никогда нельзя знать, кто может притти.

Конечно, мог притти ожидаемый самец, с выдающейся над темной стеной кустов красивой рогатой головой и ярко горящими глазами, но он тут же мог смутно почувствовать, что является обманутым, и снова беззвучно вернуться во мрак.

Но на лживый призыв самки мог выйти совсем не олень-самец. Могла выскочить неуклюжая самка лося, мог появиться и более опасный зверь, например, медведь, могучий старый самец, научившийся неожиданно набрасываться на самку лося и ломать ей шею одним ударом лапы, вооруженной железными когтями. На случай появления медведя охотник всегда держал свою винтовку наготове.

Но иногда может не быть и никакого ответа за всю длинную, холодную, посеребренную луной ночь, как бы искусно ни призывал оленя берестовый рожок.

И охотник предполагал, что именно таким и будет результат его призыва. Если бы он случайно взглянул через плечо, то вероятно, решил бы иначе. Он мог бы увидеть, как тени приняли форму и сгустились в гигантское плотное тело, как раз за тем деревом, о которое он опирался спиною. Он мог бы увидеть широкие ветвистые рога, длинную угрюмую голову, обвислые губы, влажные глаза, которые, заметив человека в засаде, вспыхнули, но сейчас же померкли от страха и чувства самосохранения. Гигантская фигура снова быстро расплылась в тень, а охотник и не заподозрил, что его подстерег тот же олень, за которым он сюда пришел.

После продолжительного молчания рожок из березовой коры снова послал вдаль свой призыв. Он звал долго и громко, затем издал несколько ласковых манящих и нетерпеливых ноток.

Когда звуки умолкли, из густого мрака у самой песчаной косы донесся легкий треск сухих веток, шелест листвы, который, казалось, двигался к открытому месту. Охотник пришел в недоумение: олень, идущий на призыв, или выскочил бы стремительно и вызывающе, производя гораздо больше шума, или вынырнул бы из мрака крадучись и совершенно беззвучно. С бьющимся сердцем человек склонился вперед, чтобы посмотреть, кто появится на песчаной косе.

К его удивлению, это был не самец, а небольшая серая самка карибу, казавшаяся почти белой в горизонтальных лучах теперь уже наполовину показавшейся из-за горизонта луны. За нею следовала вторая самка, более темная, а затем крупный, великолепный самец карибу.

Тихо и вкрадчиво снова протрубил свой призыв охотник, но ни один из карибу не обратил на него ни малейшего внимания. Самцу карибу было совершенно безразлично, что какая-то одинокая самка бросила свой хриплый призыв, — у него уже было собственное стадо.

По своему росту и сложению это был прекрасный экземпляр карибу, со светло-серой головой, шеей и плечами, казавшимися белыми по сравнению с матово-коричневым цветом остальной шерсти. Но рога, его, хотя и большие, были непропорциональны и так некрасивы, что охотник, нуждавшийся в рогах, а не в мясе и шкурах оленей, решил не убивать животное. Он предпочел подождать более подходящего случая.

Несколько минут простоял карибу, глядя на противоположный берег озера, точно раздумывая, переплыть ли ему туда, или нет, и две его спутницы наблюдали за ним с покорным вниманием. Но, каково бы ни было намерение карибу, осуществить он его не успел, — внезапно раздался новый, гораздо более стремительный треск среди кустов, и глаза маленького стада обратились в ту сторону, где слышался шум, чтобы посмотреть, кто к ним приближается.

Через мгновение второй самец-карибу, приблизительно такого же роста, как первый, но гораздо темнее цветом, быстро выскочил из кустов. Он пробежал приблизительно пол-дороги до песчаной косы и остановился с вызывающим храпом и ревом.

У вновь пришедшего была великолепная пара рогов, но охотник теперь позабыл о своей винтовке.

Белый карибу, пораженный нежданным вызовом, остановился на мгновение, шевеля большими ушами. Затем горячая кровь бросилась ему в голову. Оттолкнув в сторону обеих самок, стоявших у него на дороге, он с яростным ревом бросился навстречу дерзкому врагу, желавшему отнять у него его стадо.

С низко опущенными головами, с носами, упертыми в колени, и направленными вперед рогами карибу бросились друг на друга, порывисто храпя. Твердые рога ударились друг о друга, издав сухой треск. Будучи одинакового роста, они оба выдержали удар. Правда, каждый слегка пошатнулся, но сейчас же, придя в себя, олени стали толкать друг друга со всей силой своих напряженных, мускулистых тел, глубоко погрузив в песок острые копыта.

Затем внезапно, точно в их разгоряченных головах сразу мелькнула одна и та же мысль, карибу разошлись и отскочили назад, точно ловкие фехтовальщики.

Карибу бросились друг на друга, порывисто храпя. Твердые рога ударились, издав сухой треск…

Несколько жутких секунд они простояли, смотря друг на друга с опущенными вниз рогами; большеглазые самки слетка пряли ушами, спокойно глядя на борющихся, а луна, теперь уже выплывшая из-за деревьев, заливала всю картину своим ярким светом.

Внезапно вновь пришедший темный самец, словно желая перехитрить своего противника, сделав выпад вправо, стремительно бросился вперед. Но белый карибу был слишком опытен, чтобы его можно было, поймать такой уловкой. Он встретил атаку лицом к лицу. Снова сшиблись рога. Снова громкий храп и свирепое ворчанье нарушили тишину ночи, и равные друг другу противники стали толкать и теснить друг друга, неуклюже расставив задние ноги и взрывая копытами песок.

Случайно одна из задних ног белого карибу попала в яму. Ослабив на минуту свой напор, он был оттеснен почти, к самой воде. Но он снова укрепился на ногах и даже благодаря мгновенной рассеянности противника, опять достиг прежнего положения. Оба остановились. Пока бой шел с совершенно одинаковыми шансами.

Судя по рогам, белый самец был старше и благодаря этому имел больше опыта в боях. Теперь, может быть, он решил, что против врага, почти равного ему по силе, ему выгоднее прибегнуть к хитрости. Он сделал внезапное движение, чтобы высвободить рога и отпрянуть в сторону.

Опытному глазу охотника, наблюдавшего из чащи, намерение его было вполне ясно, но выполнить его карибу не пришлось, благодаря странной случайности.

В тот самый момент, когда он пытался высвободиться, темный самец стремительно бросился вперед. Не встретив ожидаемого сопротивления, он потерял равновесие и упал на колени. Белый карибу использовал удобный момент, сразу изменил свой план и быстро устремился вперед. На мгновение показалось, будто темный карибу не сможет уже больше подняться; могучие плечи противника высоко вздымались над ним.

Это был для белого карибу самый благоприятный момент. Ему оставалось только окончательно повернуть противника на землю и, высвободив рога, распороть бок несчастного темного карибу и втоптать его в песок. Но белый карибу этого не сделал. При падении противника он и сам подался вперед. Затем он потянулся назад, но слишком медленно. Эта медлительность помогла врагу встать на ноги.

И снова оба оленя стояли друг против друга, напрягая все силы, тяжело дыша и храпя, но ни один из них не двинулся ни на шаг.

— Опять сомкнулись, — тихо прошептал охотник.

Действительно, две пары рогов опять зацепились друг за друга. Теперь было ясно, что мало-помалу белый карибу одерживал верх в этом единоборстве, так как, наконец, снова завоевав свое первоначальное положение, он стал упорно, хотя и медленно оттеснять противника в лес. Затем вдруг во время минутного перерыва для отдыха оба одновременно поняли опасное положение, в которое они попали. Сцепившись рогами, они теперь никак не могли расцепиться. Оба в одно и то же мгновение попытались отступить назад. В следующее мгновение они безумно забились, чтобы как-нибудь разойтись.

Но сколько они ни бились и ни метались, все их усилия оставались напрасными. Животные, наконец, остановились, безнадежно сцепившись, в мучительной позе, не имея возможности даже выпрямить согнутых шей.

В этом состоянии, напоминавшем игру «кто кого перетянет», белый карибу все-таки одерживал верх. Преимущество дал ему его вес. Он протащил своего храпящего противника вдоль песчаной косы так, что самки, почти сдвинутые в воду, пронеслись мимо них с негодующим храпом и исчезли на берегу.

Еще несколько мгновений, — и белый карибу, продолжая тащиться, сошел с песка и попал в воду. Испуг, вызванный погружением в воду, казалось, усилил ярость белого карибу. Все силы точно ожили в нем, он опять бросился в атаку и отшвырнул темного карибу назад с такой бурной силой, что тот едва удержался на ногах.

Но задние ноги темного карибу запутались в поросли, и он опустился на колени. Обезумев от страха, он пытался бить и колоть своими попавшими в тиски рогами и в этой тщетной борьбе перевернулся на бок. Белый карибу опустился на землю вместе с ним, и оба лежали с высоко вздымающимися боками, громко дыша.

Охотник отложил свой рожок из березовой коры и уже собрался выйти из своей засады, чтобы покончить дело при помощи ножа. Но произошла внезапная помеха. Оказалось, что не он один был свидетелем странного боя.

Из чащи, подходившей к нижнему краю косы, показался огромный черный медведь. Подняв огромную лапу, он напал на измученных борцов. Один удар переломил шею белого карибу. Повернувшись ко второму, уставившемуся на него безнадежными, полными ужаса глазами, он принялся кусать его с медленной жестокостью.

В это мгновенье из чащи раздался выстрел. Медведь с простреленным разрывной пулей позвоночником упал неуклюжей тушей на согнутые передние ноги своей жертвы. Выйдя на лунный свет охотник спокойно перерезал раненому карибу глотку.

Выпрямившись, он несколько мгновений смотрел на три безжизненные тела, валявшиеся на песке. Затем он обвел взглядом зеркальные воды и ровные пустынные берега озера. Какими странными казались и эта внезапная тишина, и немой белый свет луны после только что затихшей кровавой борьбы.

Отойдя подальше, охотник сел на бревно, выкинутое на берег, спиною к месту недавнего боя, и стал задумчиво набивать свою трубку.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ СЕМЬИ КОСУЛЬ[7]

Рассказ Ч. Бенсусан

К началу июня леса оделись пышной зеленью; ни одна человеческая нога не смяла свежей густой зелени трав и кустов, и только нежные птичьи голоса нарушали господствовавшее кругом глубокое молчание. За лесом гордо вздымались темные сосны, покрывая склоны холмов, тянувшихся к крутым горам, в расщелинах которых водились бурые косули. С противоположной стороны, вплоть до населенных местностей, простиралась долина, покрытая возделанными участками, развернувшимися пышным зеленым ковром.

Хлеба были еще зелены, и фермерам пока нечего было делать на них; поэтому косуля, оставившая своего товарища и маленькое стадо, с которым она бродила весь конец мая, чувствовала себя спокойной и довольной в избранном ею убежище — уединенном уголке в густой поросли, и здесь в начале июня у нее родилось двое маленьких телят.

Это были прехорошенькие малыши с шубками более светлыми, чем летняя шубка матери, испещренными белыми пятнами, сохранявшимися не особенно долго. Мать охраняла их с тревожной и нежной заботливостью и все время, пока они питались ее молоком, ни на минутку не спускала с них глаз. В дни их полной беспомощности она совсем не выходила из леса, и первые ее прогулки с ними, казалось, наполняли сердце ее тревогой.

В начале июля, когда малыши уже научились резвиться и играть в счастливом неведении того, что называется опасностью, молодой сеттер Дональда, сына одного из соседних фермеров, пустился в поиски приключений и случайно забрел в лес. Он был еще совсем щенком, не имевшим ни малейшего сознания своего назначения, и сгорал желанием поиграть с незнакомыми ему животными. Но мать малышей сильно испугалась, не поняв его намерений. Она издала крик, обозначавший сигнал залечь в густой папоротник, а сама направилась к щенку.

Будь у нее рога, незваному гостю пришлось бы плохо, но и без них она умудрилась лягнуть его довольно сильно, и он бросился из леса с громким визгом.

После этого случая косуля удвоила осторожность и очень часто останавливалась с приподнятой кверху передней ногой, чутко прислушиваясь ко всяким подозрительным шорохам и звукам. К концу месяца возвращение бродяги-мужа несколько облегчило ее заботы о малышах.

Беззаботный самец, как ни в чем не бывало, появился после своего двухмесячного отсутствия. Это было очень красивое животное с длинными рогами, украшенными передними и задними отростками и представлявшими полную картину прекрасного головного украшения взрослого самца косули. Ростом по плечи он был немногим менее метра, а длиною от конца носа до кончика коротенького хвоста свыше метра; голову имел короткую с большими глазами и белыми с черным отметинами возле губ. Шубка его имела светлую рыжевато-коричневую летнюю окраску, с которой представляло эффектный контраст большое белое пятно на груди. Он остался очень доволен детьми, подаренными ему женой, и выразил свое удовольствие коротким и резким криком.

Вся семья прожила некоторое время в лесу, питаясь травой, плющем и молодыми побегами деревьев, которые вскоре научились есть и малыши, предпочитавшие листья траве. Но все радости их жизни отравлялись мухами. Лес кишел ими, и они кусали и терзали малышей до того, что, наконец, сама жизнь стала им в тягость.

Дело шло к тому, что надо было переселяться в горы — это был единственный способ избавиться от этой напасти: мошкара так высоко не забирается.

В горах живут большие красные олени с ветвистыми рогами. От них косулям не грозило ни малейшей опасности, так как они были с ними добрыми друзьями. Кроме тетеревов, ни одна птица и ни одно животное не делает для красных оленей столько, сколько делают косули. При первом признаке опасности они бьют тревогу и дают оленьим стадам время убежать через горы в безопасные места. Часто, когда охотники отправляются на лов, косули портят им все дело, шныряя между ними и их добычей. Поэтому им совершенно нечего было бояться своих крупных родственников.

И вот наше семейство косуль отправилось в горы, из страха перед человеком избирая для перехода ночные часы. На высотах пища была менее обильна, но все же было достаточно травы, чтобы не терпеть голода, а прохладная тень не отравлялась маленькими крылатыми мучителями, которые кишмя-кишели шизу.

С своих новых пастбищ косули могли окинуть взглядом и сосновый лес, и березовые, ольховые и еловые перелески, и тянувшиеся вниз по долине поля зреющих посевов. А когда они ложились головой к ветру, никакая опасность не могла грозить им.

К осени рога красных оленей достигли полного роста и почти освободились от покрывающего их бархатистого покрова. Вместе с осенью пришли в лес и охотники. Отрывистый треск выстрела звучал так коротко, что не успевал даже вызвать страха, поэтому гораздо страшней казался сам охотник. Стоило косулям почуять его, как они принимались вызывающе «лаять» (как выражаются охотники), и их голос был так же выразителен, как крик тетерева, тоже глубоко ненавидевшего непрошенных гостей. К счастью для охотников, у косуль был и другой интерес в августе месяце. Это была пора их любви, и в это время они с меньшей бдительностью относились к опасностям.

Чета косуль теперь сильнее, чем когда-либо, выказывала нежность друг к другу, и малыши часто оставались предоставленными самим себе. Родители их ухаживали друг за другом, играли и были так счастливы, что, когда в одно прекрасное утро в их игру задумал вмешаться второй самец, между животными произошла жестокая схватка. Малыши наблюдали за ней издали. Как только их отец увидел незваного гостя, он бросился на него с опущенной головой. Тот тоже опустил голову, чтобы принять атаку; они сшиблись и, казалось, рога их переплелись. Затем они разошлись, но только для того, чтобы снова броситься друг на друга, а так как каждый из них желал избегнуть удара противника, то схватка не дала никаких результатов. Тогда противники стали бить землю передними ногами и, наконец, поднялись на дыбы. Тут отец малышей изловчился и нанес рогами удар, глубоко распоровший бок соперника. На этом бой окончился, и нарушитель семейного спокойствия ушел, оставив за собой небольшой кровавый след, указывавший куда он направился.

Самка наблюдала за сражающимися с безопасного расстояния и, как только бой окончился, издала обычный тихий призывный крик. Забыв свои раны, супруг во всю прыть бросился к ней. Минуты боя наполнили сердце самки тревогой, так как по законам леса она должна была бы последовать за незнакомцем, если бы победителем оказался он.

В этот же самый день после полудня, когда родители все еще были заняты друг другом, малыши добрались до группы скал, громоздившихся при выходе из расщелины. Внизу не видно было ничего опасного, и кругом попрежнему все было пустынно. Но далеко-далеко вверху, в синей глубине неба, золотой орел уже с минуту неподвижно висел в воздухе, раздумывая, где бы достать себе ужин. Не подозревая ничего дурного, малютка-косуля приблизилась к краю высокой скалы, нависшей над ущельем. С того места, где находился орел, она была видна, как на ладони.

Быстрым порывом огромная птица прорезала воздух и, упав на малютку, вонзила острые когти глубоко в спину, а могучие крылья забили с такой силой, что несчастный детеныш замертво упал вниз на скалы.

Удостоверившись быстрым круговым полетом в том, что ниоткуда ему опасность не грозит, орел продолжал свое кровавое дело. Вырвав из распростертого тела наиболее соблазнительные для него куски, он поднялся ввысь с хриплым криком торжества и полетел к ближайшей реке, чтобы обмыть окровавленный клюв и когти.

Родители, повидимому, не так сильно почувствовали свою потерю, как почувствовали бы ее месяц тому назад, но брат маленькой косули видел всю происшедшую трагедию, лежа в соседнем вереске, и плотно прижавшись к земле, точно заяц в борозде. Теперь он по опыту знал, что опасность может появиться отовсюду. И, словно в подтверждение этого мнения, через несколько дней, пасясь вечером в лесу недалеко от горной тропы, он услышал какой-то топот, заставивший его плотно прилечь к земле.

Звуки все приближались, и малыш боялся пошевельнуться; через несколько секунд на узкой тропе показалась лошадь, рядом с которой шел погонщик. К спине лошади был привязан мертвый красный олень, с зияющей раной на шее.

Малыш узнал убитого: это был один из владык леса, рогами которого восхищались все самки, жившие в этих местах. Да, в этот вечер два раза прогремело ружье в направлении особенно любимой оленем расщелины, и, вероятно, там-то пуля и настигла свою жертву.

Малыш, крадучись, вернулся к матери; у него пропала всякая охота к прогулкам.

В лесу уже стало заметно свежеть, а на рассвете и на закате поднимались туманы, мешавшие пастьбе.

Наступало время возвращаться к подножью гор.

Семья косуль вернулась назад, в свои прежние места в густой поросли, и все трое начали менять свои шубки, постепенно теряя рыжий мех, который родители носили с мая месяца, а малыш с тех пор, как на нем исчезли белые пятна, и к октябрю, когда большие олени ревели на горных пастбищах, вся семья косуль облеклась в более густые шубки, которые должны были прослужить им до возвращения весны. Они оделись как раз во-время, потому что сезон ясных дней миновал. Теперь тучи окутывали высокие горы, красные тетерева улетели, горные куропатки надели свое белое оперенье, и голубой горный заяц последовал их мудрому примеру.

Облекшись в зимнюю одежду, старшие косули очень похорошели. Они начали жиреть, находя везде обильную пищу. Мать и детеныш питались верхушками молодых деревцов, плющем и лесными ягодами, отец отваживался делать набеги на поля репы, тянувшиеся внизу, за рощами, а также часто лакомился кукурузой, пока ее не сняли с полей.

Благодаря привычке бродить по ночам, необычайной остроте зрения и слуха и незаметной окраске, он мог сравнительно безопасно разгуливать по участкам фермеров. Косуля и ее малютка были менее предприимчивы и предпочитали довольствоваться однообразной пищей, которую находили среди порослей, лишь бы не заходить далеко от дома. Любимой побежкой косули-самца был легкий галоп, обращавшийся в карьер в случае тревоги; рыси он не признавал, скакать же был готов всегда, показывая настоящие чудеса в прыжках в случаях крайней опасности.

К концу декабря уже некоторое время плохо державшиеся рога отпали, а новые в течение следующих шести или семи недель еще чуть-чуть развивались. Наконец, они все же достигли полного развития, и косуля-самец стер с них последние клочки бархата. К этому времени и у малыша показались на лбу два маленьких нароста, его первые рожки, и он так возгордился ими, что исковеркал не одно молодое деревцо, пробуя их силу.

Но для молодой косули рожки являются далеко не всегда благом. Иногда, когда малыш выбегал из рощи в сосновый лес, проволочная изгородь, окружавшая рощу, цеплялась за них и ломала их. Вред, причиненный молодым рожкам, когда они были еще очень мягки, навсегда испортил их форму, заставив расти криво в течение всей жизни косули. Но, хотя молодой самец и не был лишен известной доли тщеславия, этот недостаток не особенно беспокоил его, так как, когда он окончательно вырос и вышел в свет, мало можно было встретить косуль красивей его.

В эту первую зиму его жизни к его родителям присоединилась вторая семья, состоявшая из отца, матери и маленькой самки, приблизительно одного с ним возраста. Они разгуливали и кормились вместе до самой весны. Самки и молодежь строго держались в пределах огороженных рощ, самцы же предпринимали более отдаленные экскурсии. Они все время занимались отыскиванием пищи, при чем для еды обе семьи выходили в определенные часы. Косули питались рано утром, в полдень и на солнечном закате, да и то паслись очень недолго и на возможно меньшем пространстве, готовые убежать при малейшем треске веточки в дальнем конце леса или лае собаки далеко за полями, или, наконец, когда ветер, дувший навстречу, доносил на своих крыльях запах человека.

В мае семьи разошлись, и самки удалились в самые уединенные уголки, которые только могли отыскать. Молодой самец теперь был предоставлен самому себе и отпраздновал эту перемену в своем положении, надев летнее рыжевато-коричневое одеяние, сверкавшее, как медь, под лучами солнца. На это переодевание понадобился почти месяц, в продолжение которого он чувствовал себя нездоровым и угнетенным. Зато, как только процесс линяния окончился, он воспрянул духом, и его стало тянуть ко всяким приключениям.

Весь июнь он забавлялся бурными играми с другими молодыми косулями, своими сверстниками, но маленькие рога не давали игре принимать опасный оборот, притом же он не умел лаять, как лаяли в это время года более взрослые косули.

Однажды ночью он отправился в горы один, придерживаясь прошлогоднего следа, так как он взял себе за правило всегда выбирать знакомые тропы и совершать переходы в сумерках или в темноте.

Пользуясь лишь собственными силами для добывания пищи, молодой самец жил сытно и спокойно, пока август месяц не поднял охотников. Тогда, с присущей его молодым годам нервностью, он стал воображать, что дула всех ружей в округе направлены против него. Его чуткий слух, зоркий глаз и быстрая сообразительность часто предупреждали об опасности менее осторожных красных оленей и, если бы хоть половина проклятий охотников, сыпавшихся на его голову, возымела действие, дни его жизни быстро пришли бы к концу.

Как бы то ни было, в конце сентября он вернулся в рощу, глубоко убежденный в том, что жизни его беспрестанно грозит опасность; эта мысль руководила всеми его действиями и, несомненно, способствовала продлению его существования.