Савва Сторожевский

Главными создателями идей и творцами учения считаются два Григория — Синаит и Палама. Они, по сути, ввели концепцию «умного делания» в духовную жизнь монашества. Один писал о стяжании благодати, другой о Божественном Свете, в котором святые «просветятся, как солнце».

Теперь стремящиеся к совершенству в духовной жизни люди, согласно данному учению, даже и не должны были думать о познании Бога с помощью разума. Достичь подобного результата, по мнению исихастов, можно было лишь в результате глубокого личного погружения в молитву, подготовки души и тела, то есть в итоге определенным образом сформированного образа жизни. Теперь необходимо было «умно делать» свои помыслы и медитации. Внутренний мир — психический — становился главным в процессе овладения и управления миром физическим и миром физиологическим. Единственным настоящим способом общения с окружающими людьми становилось «молчание», причем не только внешнее, реальное, в виде бессловесности, но и внутреннее. Человек словно бы выходил из этого мира, из его истории, и с помощью «умного делания» приобщался к существующему над реальной историей вечному «умному миру».

Этот «выход из истории» сыграет позднее роковую роль для будущих профессиональных историков, потому что настоящие практики и знатоки исихазма, а одним из них и являлся преподобный Савва Сторожевский, даже не будут заботиться о том, чтобы оставить о себе или после себя хоть какой-то «след», повествующий о их «заслугах» или «достижениях». Молчание в душе означало и молчание в историческом пространстве.

Самым ярким проявлением приближения к совершенству являлась в понимании исихастов возможность созерцать дивный Божественный Свет, тот самый, который так поразил учеников Иисуса Христа во время Преображения на горе Фавор. Такое непосредственное прозрение истины — в воплощенном свете — становилось важнее любого знания и разумения. Вот почему в те годы стали с большим вниманием выяснять: а что же это за «Фаворский свет», откуда он возникает или может появиться и какова его сущность? Дискуссии по этому, казалось бы, частному вопросу захлестнули весь церковный и научный мир того времени. Природа Фаворского Света и божественных энергий порой оказывалась важнее обустройства монастырского быта или привычных земных проблем.

Григорий Палама яснее всех изложил понимание природы Фаворского Света в своем труде «Триады в защиту святых исихастов» (1338). «Напыщенные мирской и тщетной мудростью и не внимающие мужам, опытным в духовном учении, — писал он, — когда слышат о Свете, осиявшем Господа на горе Преображения и виденном Апостолами, думают видеть в нем нечто чувственное и сотворенное… хотя Сам Просиявший Светом на Фаворе ясно показал, что этот Свет не сотворен, назвав его Царством Божиим…» Очень важным явилось его откровение о том, что нет определенного места нахождения этого Света, как нет и перехода из одной жизни — в другую, так как все окружающее нас Бытие — и есть Свет: «Везде присутствует Царь всяческих, и везде — Царство Его, так что пришествие Царства Его не означает перехода его с одного места на другое, но откровение его силой Божественного Духа…

Свет Преображения Господня не рождается и не исчезает и не подлежит чувствовательной способности и, хотя он был созерцаем телесными очами…»

Главное для человека, по его мнению, это было усвоить простую истину, что видение Света «подается всем тем, которые, при постоянном упражнении в подвигах добродетели и молитвы, устремляют ум свой к Богу. Истинную красоту свойственно созерцать только очищенным умом».

Продолжались подобные споры и на Руси, в неизвестной нам форме. Но отголоски дискуссии мы видим воочию на иконах и фресках того времени. И в первую очередь — в творчестве Андрея Рублева. Именно он пытался облечь Свет Фавора в живопись, показать в виде концентрических кругов вокруг Спаса (во Владимирском соборе), как расходятся его живительные лучи в пространстве Бытия, а затем — как совершенное «безмолвие» царствует среди ангелов «Троицы».

Важно, что исихасты не отрицали земных правителей, были поклонниками единой священной государевой власти. Но самыми первыми качествами монарха они считали не доблесть или мудрость, а нравственные добродетели. Отеческая забота о чадах своих была идеальным представлением о поведении властителя государства.

Руси, в период внутренних раздоров между князьями и ордынского ига, такое понимание власти пришлось по душе. Идеи исихазма, пришедшие с переписанными трудами Григория Паламы, были подхвачены мгновенно. И одним из первых был Сергий Радонежский со своими учениками.

О нем потом писали, что он жил, «божественные сладости безмолвия вкусив», то есть постигнув всю глубину исихазма как учения.

Исихазм помог Руси в общем обустройстве бытия. Раздоры между князьями и неопределенность будущего, связанного с прихотями ханов Золотой Орды, с постоянными войнами или набегами, с непомерной данью в результате ига порождали и неуверенность в жизни. Умение владеть собой и жить в определенной иерархии, в согласии с миром, быть уверенным в будущем прозрении, ожидать возможных добродетелей от правящих людей и в последующем Воскресении — это были важные вещи, без которых не произошло бы так называемое русское Возрождение.

Появились и новые книги, переводы трудов духовных подвижников разных эпох, многие — в изложении афонских монахов. Греческие слова вошли в обиход русской книжности и речи. Греческие же монахи — на примере иконописца Феофана Грека — участвуют в оформлении мира, окружающего русского человека. Мы замечаем, что книжные тексты стали исполнены иным, более напряженным психологизмом, с некоторой эмоциональностью. Начитанность, знание духовных книг становится новой отличительной чертой родовитых людей и князей, ранее кичившихся либо силой, либо положением. Наконец, стало распространяться убеждение, что без участия людей духовных никакие светские дела не могут быть успешными, а без благословения не обретутся ни победы, ни богатства. Святые покровители стали занимать более весомое место среди самоуверенности и гордости наполовину языческого способа управления.

Молчальник и аскет Савва Сторожевский, хотя и занимал некоторое важное положение в Троицком монастыре, все же оставался одним из глубоких подвижников иноческой жизни и последователей исихазма. Об этом сохранились и предания в Звенигородской обители, об этом писали все авторы его житий, а также историки Церкви. Наиболее проникновенные слова, связанные с духовными подвигами старца, принадлежат епископу XIX столетия Леониду, который исходя из собственного опыта — человека нового времени — пытался (не без помощи эпитетов, свойственных уже его эпохе) объяснить современникам то, чего он достиг. «От юности мир возненавидев и Христа возлюбив, — рассуждает епископ о жизни Саввы Сторожевского, — он покорил духу мудрование плотское; постоянно мысль свою горе возвышая, он умел весь свой ум к небесным вперить, и тем очистить зрение умственнаго ока, освятить и изощрить его для высших созерцаний. Свою способность постигать прекрасное в природе он устремил к той первообразной красоте несозданной, созерцание которой благоукрашает душу и у красоты сотворенной отнимает ту опасную силу, которая ей сообщается неочищенным взором ума и сердца. Свою чувствительность сердечную он пропитал печалию по Бозе, плачем о грехах — и превратил ее в умиление. Постом и трудами обученная плоть не представляла той преграды к духовным восторгам, какую иногда в людях, много ей угождающих, представляет она, служа как бы плотиною для той воды живой, которая из глубины христианской души хочет устремиться в иную, лучшую область духа, и вопиет в своем журчании: «иди к Отцу», но прегражденная, мало-помалу оскудевает и превращается в болото. В нем чистая девственная кровь горела часто на ланитах, но только от молитвенного в духе горения, и не остывала, пока неудержимые потоки слез не напоили довольно души умиленной, или обрадованной таинственными посещениями Духа Божия. Духоносный отец и руководитель Саввы умел употреблять всякий дар духовный, от Отца светов ниспосылаемый тому или другому из его учеников».

Не менее точные указания на исихастскую практику, которую применял в своих молитвах и медитациях Савва Сторожевский, дает нам и Маркелл Безбородый. В своем рассказе о возможном пребывании старца в монастыре на Дубенке автор первого Жития пишет следующее: «Блаженный же Савва, когда принял благословение старца, пребывал на месте том, не отягощаясь вещами земными и имея житие ангельское, постом и бдением себя усмиряя, пустынными травами причащаясь и ими питая плоть свою, от сытной же пищи и мягкой одежды совсем отказавшись. Вместе с этим слезные рыдания и частые стенания, и непрестанное лежание ниц, и испытания постоянные переживал».

Учение исихастов передавалось от учителей к ученикам, конечно же не только и не столько теоретически, а скорее практически. Мы, к сожалению, не знаем почти ничего о реальных учениках Савва Сторожевского. Но зато нам известны имена его многочисленных сподвижников — последователей Сергия Радонежского. Именно они потом пошли новыми путями духовного и реального — монастырского — освоения Руси, создав невиданный «букет» обустройства жизни в разных ее концах.

Пути русской святости

В православии… общее дано не в безликих схемах, а в живых личностях.

Г. Федотов. Святые Древней Руси

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времен: «Как бы царские убранства, златом украшенные с драгоценными камнями, ни радовали взгляды увидевших их, но намного выше этого духовная красота. Праздники, творимые в память святых, веселят верных. Сердца и души освящают… Чтобы всем было известно о святом этом и навеки памятном муже, как, и откуда, и в какие времена такой светильник воссиял нам».

Много ли учеников было у Сергия Радонежского? Если не разделять на «первых» и «последних», на близких и не очень, на Радонежских и остальных, то не много, а очень много! То есть мы не можем поставить рядом с его именем никого, кто имел бы такое количество последователей, причем оставшихся в русской истории великими подвижниками.

Большинство из них основали со временем свои монастыри, где, как правило, вводили общежительский устав, как заповедал «игумен земли русской». Наиболее известные мужские и женские монастыри той эпохи были именно общежительными. Достаточно лишь перечислить их, чтобы понять — насколько пример и учение Сергия Радонежского вошли в духовную традицию Руси. Это Троице-Сергиев монастырь, Чудов, Спасо-Андроников, Махрицкий, Симонов, Саввино-Сторожевский, Высоцкий, Петровский, Снетогорский, Кирилло-Белозерский, Спасо-Евфимиев, Покровский Глушицкий, Спасо-Каменный, Спасо-Прилуцкий, Коневский, Павло-Обнорский, а также, как пишет историк Церкви XIX столетия митрополит Макарий, «все четыре монастыря, основанные преподобным Авраамием Галичским, все три, основанные преподобным Макарием Унженским и др.; а из женских — Алексеевский московский и Зачатиевский нижегородский. Руководством при устройстве общежития монастырского служили у нас, кроме правил соборных, правила и наставления древних святых отцов — Василия Великого, Ефрема Сирина, Иоанна Лествичника, Феодора Студита и других».

А началось все, как мы помним, со скромной Троицкой обители, которую заложил еще сам Сергий. В течение своего жизненного пути он основал также еще несколько монастырей.

После известной размолвки с братией он ушел в Махрищ-ский монастырь, куда к нему стали приходить новые люди. Так или иначе, но на этом месте появилась обитель Благовещения на Киржаче (от названия реки Киржач).

Москва обязана преподобному Сергию таким известным монастырем, как Спасо-Андроников, построенным на берегу реки Яузы во имя Спаса Нерукотворного. Его настоятель — игумен Андроник — был одним из любимых его учеников. Здесь провел многие свои годы иконописец Андрей Рублев. Не так давно на монастырской территории было найдено место, где находились мощи этих известных для русской истории людей.

Одним из символов современной Москвы является Симонов Успенский монастырь, основание которого связано не только с Сергием, но и его племянником Феодором, который затем станет владыкой Ростовским. Отсюда пошли на Куликовскую битву иноки-богатыри Пересвет и Ослябя, здесь они и по сей день находят свое поминание, после того как на месте их могил были восстановлены надгробия.

География обителей Сергия обширна. Во многих местах, где он бывал, ставились храмы или возводились монастыри. Их настоятелями становились его ученики. В Ростовских краях, на берегу речки Устьи, появился Борисоглебский монастырь, а в сторону Нижнего Новгорода, на реке Клязьме — Георгиевский. Неподалеку от Серпухова заложен Зачатьевский Высоцкий монастырь (на реке Наре), а по завету князя Дмитрия Донского на реке Дубенке появился монастырь Успенский Дубенский (Стромынский) — в память о битве на поле Куликовом. Известен также Богоявленский Голутвинский монастырь в Коломне.

Основывали обители и сами ученики Сергия. Считается, что так появилось более сорока монастырей!

В Комельские леса, что на реке Грязовице, ушел из Троицы инок Павел, который, как известно, был в миру из знатного рода. Здесь он не стал строить себе келью, а нашел старое дерево с большим дуплом, где едва можно было разместиться, и стал в нем жить. В дальнейшем он перебрался в Вологодскую губернию, нашел живописное место у реки Нурма и основал новый монастырь, известный теперь под названием Обнорский. Другие ученики Сергия делали подобное с той же последовательностью. Вот как это описывает в своей «Русской Истории» Н. И. Костомаров: «Аврамий, с его благословения, основал четыре монастыря близ Галича (Костромской губернии): Успенский на Озере, Поясоположенский, Покровский Чухломской и Собора Богоматери на реке Виче. В тех же местах после смерти Сергия, в 40 верстах от Галича, ученик его Иаков основал Железноборский Предтеченский монастырь. Ученик Сергия Мефодий основал Николаевский монастырь на реке Пешноше (в 15 верстах от Дмитрова)…» Но важным для нас замечанием историка стало следующее: «После смерти Сергия один из любимых учеников его Савва, бывший несколько лет преемником Сергия на игуменстве в Троицком монастыре, вышел оттуда и основал свой собственный монастырь на горе Стороже (в Звенигородском уезде), который сделался одним из уважаемых на Руси монастырей под именем монастыря Саввы Сторожевского».

По примеру Сергия Радонежского вырастали монастыри по всей Руси. Многие его последователи, даже вообще не зная его, называли себя таковыми заочно, словно бы подтверждая свою причастность важному делу устроительства отечества. Известны еще так называемые «собеседники» Сергия, то есть те люди, которых трудно назвать прямыми его учениками, но они находились с ним в особом молитвенном общении, выражали те же самые идеи.

На Руси до наших дней очень почитают двух духовных подвижников — последователей Сергия Радонежского, которые ушли на Север, в сторону Белого озера. Это были Ферапонт и Кирилл. Сначала они жили вместе, а затем разделились, и Ферапонт основал новую обитель на соседнем озере. Так появились две северные святыни — Кирилло-Белозерский и Ферапонтов монастыри. Благодаря большой сохранности библиотеки Кирилловской обители (на Север редко добирались разного рода захватчики, которые в первую очередь стремились почему-то сжечь все книги и рукописи), стало возможным в дальнейшем восстановить множество белых пятен в русской истории, включая и написание хроник Саввино-Сторожевского монастыря.

Кирилло-Белозерский монастырь стал в дальнейшем важнейшим духовным центром, вокруг него появилось множество небольших обителей-пустынек, которые стали называть Заволжьем, а их обитателей — Заволжскими старцами. Учениками Кирилла Белозерского стали Савватий Соловецкий, основатель Соловецкого монастыря, Александр Ошевенский, Корнилий Комельский. Монастыри распространились до самого Белого моря.

Ферапонт же, сразу после кончины Саввы Сторожевско-го (буквально через полгода), переехал с Севера в соседний со Звенигородом город Можайск. Здесь он продолжил многие начинания Звенигородского чудотворца, на землях Можайского удела, принадлежавшего тогда одному из сыновей Дмитрия Донского, младшему брату князя Юрия — Андрею.

К «собеседникам» Сергия Радонежского относятся также и преподобные Стефан Махрищский, Дмитрий Прилуцкий и Мартиниан Белозерский.

Дмитрий Прилуцкий жил рядом с Троицким монастырем — на Переяславской земле. Он часто приходил беседовать с Сергием и, получив его благословение, ушел на Север, к Вологде, основав там Прилуцкую обитель. Благодаря ему на северо-востоке русских земель распространилось множество монашеских поселений.

Одним из наиболее известных «собеседников» игумена Радонежского считается Стефан Пермский, Житие которого, если читатель помнит, стало нам основой для восстановления возможных фактов жизни Саввы Сторожевского в детстве и юности. Хрестоматийным стала история, которая известна всем, кто так или иначе был связан с Троице-Сергиевой лаврой. По преданию, Стефан проезжал как-то в Москву по дороге, которая была в значительном отдалении от Троицкого монастыря. Но когда он условно находился почти рядом с обителью, то встал с телеги и неожиданно для спутников поклонился в ее сторону. В это время братия монастыря сидела за столом и вкушала трапезу. Вдруг Сергий Радонежский встал и поклонился в определенном направлении, словно кому-то в ответ. Уже позже, удивленные произошедшим, некоторые иноки разузнали — что к чему. Событие не прошло незамеченным. До сих пор в Троице-Сергиевой лавре существует неписаный обычай для братии — за общей трапезой вставать после третьей перемены блюд.

Очаги монастырской жизни притягивали к себе разных людей. В суровых северных краях даже маленький огонек — всегда спасение. Тем более если это касается не мирских, а духовных проблем. Так выковывались новые традиции. Можно сказать, что так вырастала и новая культура. Иноки занимались просвещением, образовывая вокруг себя ищущее знаний население.

Постепенно жизнь менялась, монастыри начинали аккумулировать немалые средства, включая все возрастающие земельные владения, а также ценности, которые постоянно жертвовали состоятельные миряне. Обители строились, разрастались и в итоге — укрупнялись. Отшельники окончательно исчезали, как образ жизни, и полностью побеждала общежительная форма быта.

А затем начнутся споры уже внутри самого монашеского сообщества — жить ли, обладая собственностью и землями, с огромными богатствами, или наоборот — вернуться к «не-стяжательству», полностью отказаться от материальных благ, полученных сверх меры.

Но это будут уже споры следующего столетия.

Путь жизни привел Савву — игумена Троицкого монастыря, основанного Сергием Радонежским — в Звенигород. Здесь довелось ему сделать главное в своей жизни, в этих краях он и прославился. Последняя и самая известная по источникам часть жизни Саввы Сторожевского будет связана с именем князя Юрия Дмитриевича, которого величали также Звенигородским — по имени завещанного ему удела. Об этом поведал нам и автор Жития Маркелл Безбородый. Ничего-особенного на первый взгляд — весьма обычное для того времени дело: удельный князь имеет тесные отношения со своим духовником и крестником своих детей. Но встреча и объединение именно этих двух людей предварили, быть может, важнейшие для конца XIV — начала XV века события, которые при определенных обстоятельствах могли повернуть развитие Руси совершенно в неожиданную сторону.

Глава пятая

НА ГОРЕ СТОРОЖИ У МОСКВЫ-РЕКИ

Дом над рекой Москвой — это чудо.

М. М. Пришвин

После игуменства в Троицком монастыре наступает самая известная часть и на первый взгляд наиболее изученная страница в жизни старца Саввы. Он окончательно переезжает в Звенигород по приглашению князя Юрия Дмитриевича. Здесь происходит цепочка событий, в которую будут вовлечены самые известные лица и имена не только русской истории, но и всех других государств, так или иначе связанных с Русью. Он построит свой монастырь на берегу Москвы-ре-ки, прозорливо и дальновидно предскажет важнейшие победы в сражениях с восточными недругами, благословит новую Звенигородскую династию, продолжит «Смоленскую линию» в политике, а также осуществит концептуальный подход к становлению русского варианта православной цивилизации, вдохновит строительство новых, доселе невиданных каменных соборов раннемосковской архитектуры и станет добрым помощником и наставником инока-иконописца Андрея Рублева, создавшего благодаря этому знаменитый Звенигородский чин и не менее знаменитую «Троицу».

Перед самой кончиной Савва Сторожевский на некоторое время окажется фактически главным духовным лидером Русского Православия. С его уходом (а почти одновременно в 1406–1407 годах ушли из жизни также и митрополит Киприан, и вдова Дмитрия Донского Евдокия, в монашестве — Евфросиния, и властительный тесть князя Юрия — последний великий князь Смоленский — Юрий Святославич, и поджигатель Москвы — хан Тохтамыш) окончательно ушла в небытие и Русь Куликовская, эпоха Дмитрия Донского. Началась новая эра — разборов, смут, распрей и междоусобных родственных войн на Русской земле.

В последнее время казалось, что некоторые из вышеперечисленных обстоятельств и событий — вполне понятны и известны. Даты и имена уже традиционно выстроились в некий исторический ряд, который вроде бы подходит под логически доступное восприятие: это было тогда-то, а значит — другое произошло «после» или «до».

Но многие из таковых событий или имен рассматривались в отдельности, независимо друг от друга. Например, искусствоведы говорили о звенигородской архитектуре или иконописи Андрея Рублева, церковные историки — о событиях, связанных с появлением Саввино-Сторожевского монастыря, генеалоги — о происхождении и семье князя Юрия, археологи — о находках новых артефактов на Городке или в окрестностях. Но в редких случаях удавалось объединить все это в едином «котле», чтобы «сварилось» нечто взаимосвязанное и единое, в особенности в связи с именем преподобного Саввы.

Если выстроить хотя бы просто в последовательный ряд все имена и даты, летописные рассказы и житийные предания, то неожиданно можно увидеть поразительную картину. То, что ранее казалось непонятным или недоказуемым, вдруг естественно становится в ряд, занимает положенное ему место. Так из одного в другое появляется абрис несколько иных событий, которые происходили немного иначе, нежели это принято считать. Каждый человек, так или иначе связанный со Звенигородом того времени, оказывался в значительной степени связанным и с судьбой Саввы Сторожевского.

В итоге получилась обширная панорама грандиозной деятельности преподобного старца, хотя к тому времени ему было уже немало лет. И теперь можно смело утверждать, что мы стоим перед раскрытием загадок и тайн уникальной Звенигородской цивилизации, которую строили два сильных духом и разумом человека: лидер духовный — Савва Сторожевский и лидер светский — князь Юрий, сын Дмитрия Донского. Эта цивилизация была — и это доказуемо — самой могучей для своего времени (даже по отношению к Москве), очень крепкой, богатой и развитой во всех своих проявлениях. Она продолжала и даже в чем-то закладывала свой путь развития Русского (Московского) государства, особенный, в достаточной степени независимый от западного литовского влияния и в некотором роде — от окаменевших средневековых византийских постулатов. Эта цивилизация могла бы повести Русь совершенно в другом направлении развития, придерживаясь при этом строгих православных традиций. Политика Звенигорода могла привести к быстрому падению ига Золотой Орды (на многие десятилетия более раннему!), к быстрому и невиданному развитию науки и культуры, новому духовному возрождению, символами которого стали «Спас Звенигородский» и «Троица» Рублева, а также к построению мощной армии, той, которая в миниатюре уже была у князя Юрия и которой он славился.

Самого Юрия Дмитриевича иногда называют «последним Палладином русской земли», «русским Медичи», «князем эпохи Возрождения», «победителем Волжской Булгарии», «устроителем Звенигородского улуса». Да, он умел ладить с Ордой и даже побеждать ее. Да, именно он начал выпускать первые монеты с изображением Георгия Победоносца (его тезоименитого святого), поражающего копьем змия, а они стали после символом Москвы и России. А радом с ним в эти годы находился его духовный наставник и советчик — старец Савва. Именно благодаря старцу мы можем сегодня восхищаться и поклоняться таким шедеврам и духовным центрам страны, как Звенигород, Саввино-Сторожевский монастырь и Троицкий собор с мощами преподобного Сергия Радонежского — в Троице-Сергиевой лавре, видеть их росписи и иконы того времени. Ведь именно Савва благословил все это строительство.

Событийный ряд короткого периода в русской истории (чуть более десяти лет!), а это самый рубеж XIV и XV веков, оказывается настолько насыщенным, что даже отсутствие источников не мешает нам восстановить все в последовательности. А потому — отправляю читателя в гущу этих событий, дабы убедиться — не спеша и скрупулезно — правы ли мы в том, что придаем всему вышеперечисленному столь высокий смысл, а в жизни старца видим столь важное предназначение.

Пройдем все по порядку.

Князь Юрий и завещание Дмитрия Донского

Гипотеза 3

Князь-урус, рыжий, как лис,

С бородою обросшим ртом.

Идиге, татарский эпос

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времен: «После этого пришел в обитель Святой Троицы благоверный князь Георгий, сын великого князя Димитрия, и с большой просьбой обратился к блаженному Савве, чтобы пошел с ним в город Дмитров и помолился и дал благословение дому его, ибо Савва был его отцом духовным. Он же, не уклонившись от просьбы его, пошел с ним, желая исполнить прошение его… Князь поклонился, любезно… говоря: «Великого в тебе молитвенника к Владыцыче обрел, честный отче, и крепкого помощника в сражениях, ибо знаю, что твоими молитвами победил врагов моих». Преподобный же старец со смирением ответил ему: «Благой и милосердный Бог видев твое благочестивое княжение и смирение сердца твоего, и любовь, которую оказываешь убогим, и сего ради дал тебе такую победу… Ибо ничем так не приближаемся к Богу, как милостью к нищим. Если будешь милостив к ним до конца, то жизнь добром утвердишь и будешь наследником вечных благ». И так множество других поучительных слов изрек ему из божественных писаний. Князь все это слушал сладостно, влагая в сердце свое… И с той поры стал доверять ему еще более, чем раньше».

Осенью 1374 года большое количество подвод, нагруженных разными яствами, подарками, бочками с пивом и вином, двигалось с разных сторон по направлению к городу Переяславлю. Великий князь Московский Дмитрий Иванович неожиданно пригласил некоторых других русских князей в гости. Поводом послужило торжество — рождение 26 ноября в семье князя очередного сына (третьего, если считать одного покойного младенца). Приглашенные именитые гости не подозревали, что празднование рождения и крещения нового наследника окажется длительным событием, постепенно превратится в нечто вроде большого съезда, на котором будут приняты важнейшие для Руси решения, повернувшие на сто восемьдесят градусов политику, военную историю и будущее страны.

Тот, кто бывал в музеях Московского Кремля, наверняка посещал знаменитый Архангельский собор, где погребены многие русские князья, великие князья и цари вплоть до эпохи Петра Первого. Они лежат тут, и память о них хранится в потомстве. Нет только одного царя — Бориса Годунова. Прах его покоится в Троице-Сергиевой обители.

Справа, почти у самого входа, можно увидеть фреску на стене, а под ней — надгробие с надписью: «Князь Юрий Звенигородский». Много было великих и удельных князей на Руси, но не всем хватило место в Кремлевском соборе. Князь Юрий Дмитриевич достоин лежать здесь хотя бы по той причине, что пусть и не долго, но он был по закону и по праву, которые ему пришлось доказывать и словом и оружием, великим князем Московским (Владимирским), то есть главой исторического Русского государства. Нынче, волею истории и в результате разрушений, учиненных в XX веке в Московском Кремле, продолжают лежать неподалеку — в том же Архангельском соборе — мощи двух русских святых: матери князя Юрия — великой княгини Евдокии (в монашестве — Евфросинии), а также его отца — князя Дмитрия Донского.

Но вернемся в Переяславль, в тот далекий год рождения князя-младенца Георгия. Город у Плещеева озера был славен своей историей. Имя его связано с Александром Невским — победителем. Эта символичность была крайне важна для того момента. Кроме того, старинный град находился неподалеку от Троицкого монастыря, что по дороге на север от Москвы. Потому и настоятель Троицы — Сергий Радонежский — также прибыл на общую встречу.

Именно он и крестит младенца, нареченного в честь дня святого Георгия Победоносца — Георгием, в простом произношении — Юрием. Событие было не совсем обычным. Скорее наоборот. «И беаше съезд велик в Переяславли, — рассказывает летопись, — отьвсюду съехашася князи и бояре; и бысть радость велика в граде Переяславле, и радовахуся о рожении отрочати».

Крестить мирского ребенка для монаха-игумена — действие не вполне традиционное. Скорее это было даже исключением из правил. Связывание себя с мирскими обязанностями (крестный отец — тем более для князя — обязанность немалая) не являлось обычным поступком. Но данный факт засвидетельствован в исторических документах.

Не исключено, что подвизавшийся в Сергиевой обители инок Савва мог принять какое-то участие в этом событии, находясь вместе со своим игуменом в Переяславле. Ведь не случайно же впоследствии его жизнь будет так крепко связана с судьбой Юрия Дмитриевича, когда тот станет удельным князем Звенигородским.

В процессе празднования в Переяславле (а длилось оно, исходя из документов, несколько месяцев!) князья сошлись еще и на том, что пора объединить свои силы против Золотой Орды. Мысли такие и раньше приходили многим из них в голову. Но это были всего лишь идеи, желания, и не более. Теперь, когда в Орде властвовала смута, а правители менялись ежегодно и даже чаще, было самое время собраться с силами и попробовать впервые за сто с лишним лет показать собственную отвагу.

Именно с 1374 года, с этого символического праздника рождения и крещения Юрия Дмитриевича в Переяславле можно говорить о первых крепких нитях, связавших несколько русских княжеств воедино для борьбы с вековым ордынским игом. А еще современными археологами было обнаружено каменное изваяние воина-змееборца, которое находилось в алтарной преграде появившегося в то время Спасского собора Спасо-Андроникова монастыря и было поставлено еще при игумене Андронике, в честь родившегося в 1374 году великокняжеского сына Георгия. «Борьба со змеем» станет часть будущей жизни князя Юрия. Действительность иногда напрямую связана с некоторыми символами, имевшими место появляться несколько ранее.

Прошло немного времени, и в лето 1378-е почти вся столица собралась на похороны святителя Московского митрополита Алексия. В собор на отпевание пришли «епископы и архимандриты, игумены и священники, дьяконы и черноризцы, а также множество народа». Если пролистать дальше известное древнерусское сказание «О Алексие митрополите», то можно заметить очередное упоминание юного наследника: «Князь же великий Дмитрий Иванович сам стоя-ше… князь же Василий, сын… а князю Юрию Дмитриевичу, брату его, три лет сушу».

Великие победы своего отца — на реке Воже и на поле Куликовом — князь Юрий застанет еще в раннем детстве. Но он собственными глазами увидит и радость вернувшихся со сражений русских ратников, и сияние на солнце дружинных доспехов и стягов, и плач по убиенным, и длительные поминальные службы во всех московских храмах в память о павших. Судьба распорядится так, что в будущем князь Юрий сам станет отличным воином. Он совершит важные боевые подвиги, которые войдут в историю.

В 15 лет Юрий Дмитриевич потеряет своего отца — князя Дмитрия Донского. Когда же скончался крестник Юрия Дмитриевича — преподобный Сергий Радонежский, то ему едва минет 18 лет. Возраст совсем не малый для того времени. Ведь уже как три года к тому времени он являлся князем Звенигородским и Галичским, управлял большими землями, доставшимися ему по завещанию от великого князя. И он уже совершил несколько важных военных и дипломатических миссий. Вспомним, что Александр Невский совершил свои победы в возрасте чуть больше 20 лет. Тогда это уже не считалось юностью или молодостью, а иногда даже и не началом зрелости, а самой зрелостью.

Итак, в мае 1389 года скончался Дмитрий Донской. Собирая многие годы воедино русские земли, он был вынужден вновь делить их в своем завещании между сыновьями. Всего у великого князя Московского было 12 детей, включая девочек, которые с точки зрения наследства были «не в счет». Некоторые из детей быстро умирали. А на момент составления последнего завещания сыновей оставалось пятеро. Старший — Василий (родился в 1371 году вторым после умершего «первенца» Даниила), затем — князь Юрий (1374, он был третьим сыном Дмитрия, но на момент составления завещания стал вторым по праву наследования), Андрей (1382, пятый сын), Петр (1385) и младший на сей день Иван (f 1393). За четыре дня до кончины у Дмитрия родился еще один сын — Константин, но он не успел включить его в завещание, отметив лишь: «А даст ми Бог сына, и княгини моя поделит его, возмя по части у болшие его братьи».

Матерью сыновей была великая княгиня Евдокия, имя которой вошло в историю Русской православной церкви. По Житию, родилась она в 1353 году, день в день с будущим ее сыном Юрием — 26 ноября. Родители Евдокии были именитые — великий князь Суздальский Дмитрий Константинович и Василиса Константиновна, княжна Ростовская и Борисоглебская. Небольшого роста (теперь известно, что не более 155 сантиметров), юная красавица, нареченная «Благоволением» (на греческом — Евдокия), была хорошо знакома с митрополитом Алексием и племянником Сергия Радонежского — Федором. А позднее станет духовной дочерью и героя нашего повествования — Саввы Сторожевского.

Когда брак с Московским князем Дмитрием Ивановичем состоялся, то невесте было всего 13, а жениху — 15 лет. Жили они счастливо, и детей у них было много. Правда, не все они рождались крепкими и здоровыми. Но зато это были мальчики — наследники. С первенцем, например, супругам не повезло. Рожденный в 1369 году Даниил (назван в честь князя Московского), крещенный Сергием Радонежским, быстро скончался. Зато второй и третий сыновья — Василий и Георгий — сделали славу русской истории.

Почти через год после свадьбы — в 1367-м — молодой муж словно подарил жене новый каменный Кремль в сгоревшей до этого дотла Москве. «Любящего душа в теле любимого… Двое таких носят в двух телах единую душу и одна у обоих добродетельная жизнь. Так же и Димитрий имел жену, и жили они в целомудрии» — так описывает современник этот брак, ставший образцовым для многих поколений княжеского рода.

У Спасских (тогда Флоровских) ворот нового Кремля Евдокия встречала русское войско, вернувшееся с победой после сечи на поле Куликовом, и своего супруга, прозванного с тех пор Донским. А через два года она чуть было не попадет в плен к ордынцам. Хан Тохтамыш спешил к Москве, чтобы разорить ее. Евдокия только что родила сына Андрея и едва успела покинуть столицу, чтобы попасть к супругу в Кострому.

Когда скончался Дмитрий Донской, Евдокия построила в Москве в память о нем церковь Рождества Богородицы, которая стала храмом для женской половины великокняжеской семьи. Так она отметила еще раз победу мужа на Куликовом поле. Затем она возведет новый Вознесенский монастырь в Кремле, тот самый, где будут хоронить русских княгинь, великих княгинь и цариц, вплоть до эпохи Петра I. Именно его разрушат уже в советское время, а затем останки женщин из родовитых семей чудом спасут сотрудники кремлевских музеев, и они пролежат в подвалах Архангельского собора до наших дней. Весь XX век Евдокия, принявшая перед кончиной монашеский постриг под именем Евфросиния, пролежит рядом со своим мужем — Дмитрием Донским не в разных соборах, как прежде, а можно сказать — друг под другом…

Известно, что враги, завидовавшие ее счастью, распускали еще при жизни слухи о ней, что во вдовстве она не всегда была «честна». Житие Евдокии рассказывает, что сплетни эти «смутили» даже ее сыновей. И вот тут ей пришлось единственный раз в жизни открыться перед людьми. Предание поведало нам так: она собрала детей и показала, как под дорогим великокняжеским нарядом она носит тайно вериги: она давно уже приняла обет монашества. «Узнайте, дети мои, истину, — воскликнула вдова Дмитрия Донского, — и да не смущают вас несправедливые обо мне клеветы». Увиденные детьми «очернелое от трудов тело» и «прильнувшая к костям плоть» поразили их так, что они бросились просить у матери прощение и как будто бы услышали мудрые слова, зафиксированные летописцем: «Не верьте внешнему. Один Бог есть судья дел человеческих».

При ее участии произошло чудо 1395 года, когда страшное войско Тамерлана не пошло на Русь. Ведь именно Евдокия послала гонцов во Владимир, чтобы принесли срочно чудотворную икону Владимирской Божией Матери, которая, по летописи, будучи привезена в Москву, защитила ее от ворога. Но в дальнейшем, когда мы узнаем о благословении, которое дал Савва Сторожевский сыну Евдокии — князю Юрию — на битву с волжскими булгарами, станет ясно, что были и другие факторы, повлиявшие на чудесное спасение столицы Руси от Тимура. В память же о встрече иконы в Москве был основан Сретенский монастырь, что ныне на Лубянке.

Народ признал в Евдокии святую, канонизирована она была вместе со своим мужем Дмитрием Донским.

Незадолго до своей кончины Дмитрий Иванович Донской продиктовал духовную грамоту, где определил — что, кому и сколько достанется из сыновей. Однажды он уже делал подобное, составив духовную перед событиями 1375 года и походом на Тверь, когда впервые русские подняли меч против Орды. Последствий не предполагал никто, а потому нужно было позаботиться о том, кому и как перейдет великое княжение. Двое сыновей его были еще в малолетстве, однако главные отчины Дмитрий Иванович уже тогда отдавал старшему — четырехлетнему Василию.

Новый текст завещания, составленный уже после апреля 1389 года в присутствии «игумена Сергия», был более подробен и детализирован. Старший сын Василий получал «отчину великое княжение». Неожиданно для многих такой фразой Дмитрий впервые за время ордынского ига самостоятельно провозгласил передачу великокняжеской власти, добавив к этому и еще более серьезные определения: «А переменит Бог Орду, дети мои не имут давати выхода в Орду». Вот так князь начал традицию постепенного отвержения монополии Золотой Орды на определение власти и дани на Руси. Василию также отходила Коломна с волостями и половиной городских пошлин. «А дети мои, молодшая братья княжи Васильевы, — особо выделил князь Дмитрий, — чтите и слушайте своего брата старишего в мое место своего отця. А сын мой, князь Василий, держит своего брата, князя Юрья, и свою братью молодшюю в братьстве, без обиды».

Князя Юрия в своем завещании Дмитрий Донской выделил не случайно. Тот явно подавал большие надежды на великое княжение — и образованием (что известно по источникам), и стремлением к воинскому поприщу, и необычным врожденным чувством справедливости, умением еще с детства улаживать отношения в семье. В отличие от старшего Василия, который был наделен чертами слабохарактерного и весьма тщеславного человека. И если другие сыновья получили свою долю: Андрей — Можайск и Белоозеро, Петр — Дмитров и Углич, Иван — «не от мира сего» — несколько волостей, а народившийся Константин потом от братьев получит в дар Углич, то причитавшееся Юрию будет оговорено с отдельными подробностями.

Текст грамоты гласил: «А се даю сыну своему, князю Юрью, Звенигород со всеми волостми, и с тамгою, и с мыты, и с бортью, и с селы, и со всеми пошлинами. А волости Звенигородские: Скирменово с Белми, Тростна, Негуча, Сурожык, Замошъская слобода, Юрьева слобода, Руза городок, Ростовци, Кремична, Фоминьское, Угож, Суходол с Ыстею, с Истервою, Вышегород, Плеснь, Дмитриева слободка. А из Московских сел даю сыну своему, князю Юрью: село Михалевское, да Домантовское, да луг Ходыньский. А из Юрьевских сел ему: прикупа моего село Кузмыдемъяньское, да Красного села починок за Везкою придал есм к Кузмыдемъяньскому, да село Богородицьское в Ростове… А сына своего благословляю, князя Юрья, своего деда куплею, Галичем, со всеми волостми, и с селы, и со всеми пошлинами, и с теми селы, которые тягли к Костроме, Микульское и Борисовское».

Под Галичем подразумевался Галич Мерьский, что был неподалеку от Костромы. Эти северо-восточные земли уже давно принадлежали Москве. Они были ценны тем, что здесь добывали соль, которая стоила немалых денег в те времена. Край, где проживал старинный народ «мери», исправно платил дань Руси. Одним из известных городов той окраины Руси был также сохранивший в названии «соленый» корень град Солигалич. Однако даже в поздние времена часто путали, например, Звенигород Галицкий (имеющий отношение к Галицко-Волынскому княжеству) и уделы Юрия Дмитриевича — Звенигород и Галич.

Свою супругу князь Дмитрий в завещании также не обделил. Он отдал своей вдове Евдокии Дмитриевне частично разные владения из наследования каждого из сыновей. Но главное, она оставалась старшей в вопросах разрешения различных внутрисемейных споров. Это немаловажное заключение-заповедь в духовной грамоте подсказывает, что вопрос о престолонаследии возник как важный уже тогда. И лишь буквально через десяток с небольшим лет он станет камнем преткновения в отношениях между старшими сыновьями Дмитрия.

Например, было отмечено: «А по грехом, которого сына моего Бог отъимет, и княгини моя поделит того уделом сынов моих. Которому что даст, то тому и есть, а дети мои из ее воли не вымутся». Это было не главное. Важным стал вопрос о перемене власти: «А по грехом, отьимет Бог сына моего, князя Василья, а хто будет под тем сын мой, ино тому сыну моему княж Васильев удел, а того уделом поделит их моя княгини. А вы, дети мои, слушайте своее матери, что кому даст, то тому и есть».

Два важнейших утверждения, таким образом, находим мы в грамоте. Первое — князь Дмитрий подтверждает престолонаследие (еще со времен Ярослава Мудрого) от старшего брата к следующему. Второе — вдова великого князя Евдокия становилась судьей в возможных разногласиях и спорах.

Заключительные слова Дмитрия Донского — «А хто сю грамоту мою порушит, судит ему Бог, а не будет на нем милости Божий, ни моего благословенья ни в сии век, ни в будущий» — по сути являются его предсмертным приговором тому, кто начнет не только менять суть завещания, но и положит основание известной междоусобице и братоубийству. Речь идет о длительной распре между князьями Московского дома, которая по-настоящему началась через несколько десятилетий после кончины Дмитрия Донского и войдет в историю как период, названный «феодальными войнами». А как мы знаем, начал эту распрю именно старший брат Василий, нарушив строки завещания, хотя поздняя история утверждала, будто во всем будет виноват князь Юрий. Впрочем, о том, как летописи стремились возвысить потомков Василия и его самого, а заодно — умалить и предать забвению дела и помыслы Юрия, мы узнаем позднее.

Не случайно в одной из фраз завещания князя Дмитрия его сын Юрий выделен после Василия как бы отдельно, особо: «А сын мой, князь Василий, держит своего брата, князя Юрья, и свою братью молодшюю в братьстве, без обиды».

Известно, что в год кончины Дмитрия Донского ни один из его сыновей еще не был женат и не имел потомства. Вот почему было так важно детально расписать порядок передачи власти. Многие дети князя умирали в разном возрасте. Кто на самом деле выживет и сможет управлять таким большим и неустойчивым государством, как Московская Русь — вряд ли кто-нибудь взялся бы тогда прогнозировать.

А в истории вышло так… как вышло. Была Русь Московская, была и Звенигородская. Одна возвысилась за счет другой, а потом соперницу же и постаралась немного потеснить на страницах исторических летописей.

Итак, власть и великое княжение Дмитрия Донского принял по завещанию старший его сын Василий, позднее именовавшийся Василием Первым. Надо сказать, что в свои 16 лет он уже был достаточно напуган жизнью, причем в буквальном смысле. Ему пришлось пережить ордынский плен, где он провел несколько лет как заложник в возможном ожидании смерти. Еще двенадцатилетним он отправился по наказу отца в Орду с посольством, где был схвачен и оставлен до выплаты Москвой долга. Ханские казначеи посчитали долг в 8 тысяч рублей — сумму огромную для того времени. Денег у Дмитрия Ивановича таких не было, и пришлось временно оставить сына-наследника в Орде.

Между прочим, великий князь не так уж и волновался, ведь в Переяславле супруга принесла ему другого сына — Юрия, а за год до того — Андрея. А это значило, что наследник у Дмитрия Донского в любом случае есть. Не эти ли обстоятельства останутся в памяти Василия навсегда, и не потому ли он потом так ревностно будет относиться ко всему, что делал его брат Юрий? Ведь пока он страдал в плену, кто-то мог строить планы на будущее и без него.