Савва Сторожевский

Через два года сам Мамай решил отомстить за нелепое для него поражение. И хотя ему основательно мешал очень сильный враг — хан Тохтамыш, он все равно решился двинуть свое войско на Москву, дабы наказать ослушавшихся русичей.

Год 1380-й стал хрестоматийным для всякого, кто хотя бы коротко знакомился с историей Руси. Куликовская битва описана и разобрана в многочисленных трудах и публикациях. А потому нет смысла рассказывать подробно о том, как собранная почти со всех русских земель объединенная рать выступила навстречу Мамаю. Как сошлись они у речки Непрядвы, как сразились воин-монах Пересвет (теперь считается, что он был вообще без доспехов) и мощный ордынец Челубей, как наскочили татары и смяли русские ряды, как выступил в нужный момент засадный полк, как нашли самого князя Дмитрия едва живого среди горы трупов и, наконец, как потом всем миром хоронили павших в сражении сородичей.

На то сражение с Мамаем и его Ордой собрались дружины многих русских земель — Московской, Владимирской, Суздальской, Нижегородской, Ростовской, Белозерской, Муромской. Появились в рядах защитников Руси даже не очень покорные Москве псковичи и новгородцы. Такое еще не было видано в обозримой для русских истории, сам факт такого объединения оказался, быть может, морально важнее самой будущей победы.

В это самое время, то есть и до битвы, и в течение всего сражения, в Троицкой лавре молились о победе русского воинства (это отражено даже в лицевых сводах позднего времени). Перед самой битвой Сергий Радонежский благословил князя Дмитрия, а затем — отправил ему еще одно благословение письменно, которое князь получил уже по пути на Куликовское поле: «Иди, господин, иди вперед, Бог и святая Троица поможет тебе!» Это послание ему передал старец монастыря, которого звали Нектарий вестник, прославленный затем в числе Радонежских святых. Не так давно было высказано предположение: а не мог ли это быть ученик Сергия — инок Савва? Мы поговорим об этом чуть далее, но саму версию заведомо считаем неперспективной.

Нас в данном случае интересуют другие факты — не менее важные и главные — из тех, что связаны с битвами на реке Боже и на поле Куликовом. А именно то, что князь Дмитрий Иванович отправлялся на эти сражения, предварительно испросив благословение у Сергия Радонежского, ставшего к тому времени одним из главных духовных лидеров страны. Прекрасные слова о Сергии принадлежат историку В. О. Ключевскому: «Таких людей была капля в море православного русского населения. Но ведь и в тесто немного нужно вещества, вызывающего в нем живительное брожение. Нравственное влияние действует не механически, а органически… Украдкой западая в массы, это влияние вызывало брожение и незаметно изменяло направление умов, перестраивало весь нравственный строй души русского человека XIV века… Пятьдесят лет делал свое тихое дело преподобный Сергий в Радонежской пустыне; целые полвека приходившие к нему люди вместе с водой из его источника черпали в его пустыне утешение и ободрение и, воротясь в свой круг, по каплям делились им с другими».

А ведь и вправду, почти полтора столетия на Руси воспринимали ордынское иго и татарские набеги как «кару Божию», которую как будто бы приходилось нести за накопившиеся грехи отцов и за свои собственные. Юридически (и по праву силы) хан Орды был кем-то вроде главного правителя для всякого русского. Трудно было «перестроиться» и заставить себя поверить в то, что это может быть не так. Вот почему мы можем говорить о великом духовном и нравственном подвиге Сергия Радонежского и его сподвижников, сумевших вдохновить и великокняжескую власть, и простых людей на битву с захватчиками. Надо было в буквальном смысле — словно пробудить страну от затянувшегося сна, осознать, что Орда является не отчиной, а чужеземным образованием, и ее правители — не «кара», а настоящий враг. И борьба с таким врагом — не «грех против воли Божией», а дело во многом святое, праведное и даже богоугодное.

Две победы — на реке Боже и на Куликовом поле — произошли в символические дни, ставшие важными датами в русской истории и, кстати, в жизни Саввы Сторожевского. Одна из них состоялась в великий праздник Успения, а другая — Рождества Пресвятой Богородицы. Отныне эти дни станут определяющими для многих событий. Но главное, что утвердилась внутренняя мысль в душе почти каждого русского: Бог помиловал Русь! А доказательство тому — дарованные Им победы над захватчиками.

Историки теперь часто возвращаются к теме благословения Сергием Радонежским великого князя Дмитрия Ивановича, будущего Донского, так как она связана с последовательностью исторических фактов, которые в той или иной степени подтверждают или опровергают некоторые теоретические построения и датировки.

О чем идет речь? Например, о том, что факт благословения преподобным Сергием князя Дмитрия на битву с татарами в 1378 году является неоспоримым. Это точно зафиксировано в летописях, причем — в самых ранних. Но известно и то, что после 1378 года князь Дмитрий Иванович вступил в полосу неприязненных отношений с митрополитом Киприаном (князь предполагал поставить на место митрополита другого человека, известного под именем Митяй) и даже «арестовал» его в Москве, а потом выгнал прочь. Сергий Радонежский был очень близок с Киприаном, а потому на некоторое время (если следовать в точности за историческими фактами) также отдалился от князя Дмитрия в эти годы. Именно митрополит Киприан в 1379–1380 годах, можно сказать, почти что «проклинал» самого великого князя Московского (это, кстати, было взаимным). Впрочем, с года 1381-го отношения их не просто наладились, но стали достаточно прочными, что позволило в дальнейшем укрепить Московскую митрополию еще более.

Однако история с разногласиями дала основание для выступлений некоторых исследователей с мнением, будто по этой причине Сергий не мог вторично (после Вожи) благословить Дмитрия Ивановича еще раз в 1380 году на Куликовскую битву. И в самом деле, рассказ об этом благословении появился в записях значительно позднее, только в начале XV столетия, в особенности после того, как митрополитом Киприаном была начата работа по составлению нового московского летописного свода. Тогда определился в некотором роде пересмотр многих событий конца века XIV, и кое-какие из них были преподаны в нужном для Киприана свете.

Однако говорить о том, что Сергий не благословлял непосредственно Дмитрия на Куликовскую битву, в любом случае не вполне точно, так как история не опровергает, что он его на битву вообще не благословил. Было ли это в том картинном виде, как изображает Житие, с теми торжественными словами и предсказаниями — сегодня невозможно установить, даже обладая самым большим воображением. В любом случае, подобное благословение было князем получено — при встрече или без неё (то есть — переданное через других лиц или даже письменно). Без благословения такие походы не совершались и битвы не происходили. Не благословив князя, Сергий просто не остался бы тем самым Сергием в памяти потомков. Трудно даже представить ситуацию, что Дмитрий двинулся навстречу Мамаю вообще без благословения своего духовного советчика. По сути, утверждение об отсутствии благословения — не более чем эмоциональный выпад, направленный против пусть даже и стереотипа, но в основе своей — против реального события.

Или благословлял Дмитрия Донского кто-то другой?

Тогда кто?

Конечно, Никоновская летопись (запись за июль 1379 года) в некотором роде отражает отношение князя Дмитрия Ивановича: «И печаль бысть о сем великому князю… и негодование на Дионисия, еще же и на преподобнаго игумена Сергия…» Временное негодование, связанное с Киприаном, конечно же было.

Но заметим, что происходило это именно в июле 1379-го. А благословение на Куликовскую битву относится к концу лета 1380-го! То есть произошло оно через год! За это время всё и переменилось, включая и «негодование» князя.

И еще. Если митрополит Киприан и был в плохих отношениях с Дмитрием Донским (а потому уехал в Киев), то это не значит, что у князя были всерьез плохие отношения с Сергием Радонежским. Именно Сергий вместе со своим племянником Федором после кончины Митяя становится во главе духовного управления Московской Русью. В эти годы ему не было равных в решении важнейших духовных проблем, которые так или иначе влияли на политическую и социальную жизнь княжества.

В итоге отношения митрополита с великим князем повлияли на событие, которое является очень важным для всякого русского человека. А именно — на историю встречи и благословения преподобным Сергием не только битвы на Воже, но и сражения на поле Куликовом. Мы не ставим себе задачей в этой книге погружаться в споры вокруг данного факта. Для нас история с Сергием Радонежским является центром внимания потому, что в это время с ним рядом находился его ученик — инок Савва, будущий игумен Сторожевский.

Участвовал ли преподобный Савва в событиях 1378–1380 годов? Был ли он рядом с Сергием, когда тот благословлял Дмитрия Донского на столь важные для страны события? Если учесть, что Троицкий монастырь никак не мог быть в то время большим по количеству обитавших там монахов, то конечно же в той или иной форме, прямо или косвенно — инок Савва был рядом, молился за победу русских войск. Мог ли он быть послан Сергием вдогонку с письмом за князем Дмитрием? На этот вопрос нельзя ответить утвердительно, так как данных, это подтверждающих, пока нет.

Но в связи с событиями 1378–1380 годов возникает еще одна удивительная история, которая так или иначе связана с жизнью инока Саввы и могла бы пролить свет на большой период его биографии. И если когда-нибудь ее можно будет принять как реальную на «все сто процентов», то мы сможем утверждать главное: именно тогда мы впервые встречаем имя Саввы, будущего чудотворца Звенигородского, в русских летописных источниках.

Двенадцать лет в Успенском?

Каждый год в России исчезает один крупный город.

Из статьи в газете «Bremer Nachrichten». Германия

Маркам Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времен: «Великий князь Димитрий Иоаннович победил безбожного царя Мамая… И пришел в обитель к блаженному Сергию принять от него благословение и молитву и поведал ему также: «Когда… я хотел пойти против безбожных агарян, то дал обет устроить монастырь во имя Пресвятой Богородицы и ввести в нем общежитие». Блаженный же Сергий принял мольбу самодержца, и с усердием подвизался на то, и обойдя многие места пустынные, смотрел, где хорошо устроить монастырь. И пришел на реку, называемую Дубенка, обрел такое место и очень полюбил его, и создал церковь во имя Пресвятой Богородицы, честного Ее Успения… И избрав из стада учеников своих сего блаженного Савву, о нем же повесть эта предлагается, видя отрешение его от жизни и честный нрав, и тихое поведение, и в итоге благого изволения, вручил ему старейшинство, чтобы заботился об этом месте. Блаженный же Савва, когда принял благословение старца… пробыл много лет на месте том».

Здесь читателю предстоит ознакомиться с еще одной очень короткой главой этой книги. Настолько короткой, что ее могло и не быть.

Рассказанное Маркеллом Безбородым в Житии привело в смятение поколения его переписчиков, а уже в XIX веке — некоторых церковных историков.

Агиограф и знаток церковного пения, игумен Хутынский напомнил в приведенных выше словах об основании монастыря на реке Дубенке в XIV веке, осуществленном Сергием Радонежским по просьбе князя Дмитрия Донского. Летописи эту историю знают. Но в первых записях она никак не была связана с именем Саввы Сторожевского.

Да вот ведь Маркелл взял и написал: «И избрав (речь вдет о Сергии. — К. К.) из стада учеников своих сего блаженного Савву, о нем же повесть эта предлагается». Именно Маркелл решил сделать будущего Звенигородского игумена главным участником этих событий. И если все это было так, то мы бы с точностью могли датировать часть жизни будущего Сторожевского чудотворца продолжительностью более десяти лет (точнее — 12 лет!).

Но нередко в истории создаются те или иные мифы, происходят несуразности исключительно по причине некоторого невнимания к именам и фактам. Да если еще имена эти и даты совпадают…

Довольно протяженный период жизни Саввы Сторожевского, по мнению тех, кто считает рассказанную автором Жития историю реальной, был отдан важнейшему и ответственному служению в лоне Русской православной церкви. Но история эта немного запутанная, а потому необходимо разобраться в её сути неспешно и последовательно. Был ли этот период вообще? Некоторые выводы автора могут показаться неутешительными для дальнейших биографов. Однако в ситуациях неопределенных имеет смысл не принимать скоропалительных решений и рассмотреть самые разные точки зрения.

Чем мы и займемся. Но… чуть позднее, в отдельной главке настоящей книги, названной — «Мифы о Дубенском острове» и помещенной чуть далее под общим заголовком «Загадки жития Звенигородского чудотворца».

Сделано это потому, что так удобнее будет для общей логики нашего повествования, состоящей из цепочки гипотез, нанизываемых одна на другую.

Все равно ведь, как уже говорилось выше, данной главы могло и не быть.

Будем же считать, что ее и не было…

Зато была другая, к ней мы и перейдем.

Духовник честной братии

Вот и душа требует омовения…

Старец Иоанн (Крестьянкин)

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времен: «Блаженный же Сергий… избрав из стада учеников своих сего блаженного Савву, о нем же повесть эта предлагается, видя отрешение его от жизни и честный нрав, и тихое поведение, и в итоге благого изволения, вручил ему старейшинство…»

Даже далекий от церковной традиции человек наверняка слышал о том, что существуют духовники — те, кто принимает исповедь других людей. В этом деле с XIV века ничего не изменилось. Таинство исповеди все так же совершает священник.

Духовниками иногда называют и духовных наставников, руководителей, то есть тех, кто помогает более молодым или менее опытным в духовной жизни.

В монастыре также есть свои духовники. В исповеди нуждаются все иноки, причем регулярно. И точно так же духовник необходим настоятелю обители, тому, кто может обладать самой большой властью или даже наивысшим саном.

Со времен Сергия Радонежского традиция духовничества в лоне православной церкви почти не изменилась. И если мы погрузимся вновь во времена основания и становления Троицкого монастыря неподалеку от Радонежа, то это никак не станет причиной непонимания нами — современными людьми — мотивов или причин тех или иных поступков живших тогда людей.

Своим наставником — и не случайно — братия Троицкой обители считала преподобного Сергия. Но кто-то же должен был исповедовать и его самого! Это мог быть и почтенный старец, и всеми уважаемый инок. В любом случае — то был незаурядный человек, высоких духовных нравственных качеств, пример подвижничества которого мог повлиять на выбор основателя монастыря.

Известно, что в последние годы жизни Сергия Радонежского духовником Троицкой обители, включая и самого игумена-основателя, был инок Савва, будущий Сторожевский. Это отмечали его Жития. Именно ему монахи доверяли свои сокровенные мысли. Но главное — с ним делился заботами, печалями и проблемами преподобный Сергий.

Недаром у Маркелла сказано, что инок Савва пребывал в монастыре «в совершенном послушании, монашеской жизни обучаясь нраву, воздержанию и бдению, чистоту во всем соблюдая, как украшение всего иноческого жития. Работая много руками своими, в пении молясь беспрестанно, никогда ни с кем не беседуя, но больше уединяясь и в молчании пребывая. И все казалось, что он из простых людей, ничего не знающий, но многих в мудрости мнящих себя витиями разумом превосходил. Не внешней ибо мудрости искал, но более горней, и к ней подвизался».

Примечательно описал эти события один из биографов Саввы Сторожевского в XIX столетии, сам хорошо разбиравшийся в устройстве монастырской жизни и бывший настоятелем Звенигородской обители — епископ Леонид (Краснопевков). «Савва, — писал он, — по просвещению духовному, по воспитанию сердечному, по бдительности над собою, был призван Сергием к трудному деланию, к послушанию, которое нелегко приемлется смиренномудрыми иноками. Он был поставлен во пресвитера и назначен духовником. В высокой степени трогателен был он, когда в благоговейном страхе и слезах, приносил бескровную жертву, и столько же назидателен, когда действовал в качестве духовнаго отца. Молчанием обучив себя бережливому, осторожному употреблению слова; в подвиге послушания, самоотвержения, борения с искушениями, изведав тайники собственной души, он явился таким судьей и целителем совести ближняго, что ищущие спасения скоро оценили в нем высокий дар назидания: не только иноки, но и миряне приходили к нему открывать язвы совести своей».

А какими полномочиями мог быть наделен духовник? И вообще, трудное ли это дело — знать чужие грехи?

Замечательные слова о духовниках, сказанные в XX веке, принадлежали митрополиту Сурожскому Антонию, служившему последние годы жизни в Лондоне. «Духовничество, — писал он, — будет состоять в том, чтобы духовник, на какой бы степени духовности он сам ни находился, зорко следил за тем, что над человеком и в человеке совершает Святой Дух, возгревал бы Его действие, защищал против соблазнов или падений, против колебаний неверия; и в результате духовническая деятельность может представиться, с одной стороны, гораздо менее активной, а с другой стороны — гораздо более значительной, чем мы часто думаем».

Как говорят — духовник «знает слишком много». Однако ему абсолютно запрещено раскрывать грехи того, кто ему исповедовался, а также в любой форме укорять за них кающегося. Если же духовник совершит такое, то это может грозить ему потерей духовного сана. Все грехи после окончания исповеди должны быть забыты. Иногда, символически, если кто-то пришел с записями своих проступков, сжигается листок: отпущенные грехи — исчезают навсегда.

В одном из «досоветских» изданий мне попались на глаза лишь два исключения из вышеприведенных правил. А именно — когда тайна исповеди может быть нарушена. Первое: если некто на исповеди объявит о злом умысле против Государя и общественного порядка, но не отречется от своего умысла. Иначе говоря, если за словами злоумышленника скрывается реальная опасность для людей. Второе: если кто-то тайно или умышленно производит среди народа некий соблазн (под этим может подразумеваться некий религиозный вымысел или даже ложное чудо), при этом на исповеди не согласится уничтожить последствия соблазна или публично объявить о его ложности.

Для современного юриста-адвоката подобные утверждения покажутся не конкретными. Но для человека, знакомого с практикой церковной жизни, вполне понятными.

При исповеди также не делается различие по положению в обществе, знатности и пр. Духовникам не рекомендуется делать поблажки одним и с необоснованной строгостью относиться к другим. Уж точно запрещается исповедовать сразу несколько человек. Исповедь абсолютно индивидуальна. Если человек не слышит или не говорит, то он может изложить свои грехи письменно, но бумага эта должна быть сожжена на его же глазах.

Духовник может вразумлять кающегося человека и даже назначить ему епитимию — некоторое наказание, вернее, послушание. Но главное, духовник обязан объяснять сущность грехов, при этом различать грехи, которые можно простить по неведению или болезни, например, и грехи смертные, без раскаяния в которых христианин может лишиться благодати.

Можно ли себе представить такого духовника, который еще при жизни Сергия Радонежского исповедовал многих подвижников будущего духовного возрождения Руси, учеников и последователей Троицкого игумена, в дальнейшем — устроителей Русской Фиваиды, великой цепочки новых монастырей! Теперь можно.

Им был Савва Сторожевский.

Говорят так: духовный отец вопросы не задает, но он должен знать ответы на них. Способность исповедовать считается даром Божиим, и ей учатся всю жизнь. В некотором роде — это наука жизни. А еще говорят: духовник — сосуд, из которого люди могут получать благодать.

Глава четвертая

ПРЕЕМНИК СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО

Чем больше он старился годами, тем больше укреплялся и рос духом, побеждая старость.

Епифаний Премудрый

Год кончины Сергия Радонежского для церковной жизни был непростой. По нашему нынешнему летоисчислению это — 1392-й, а по принятому в XIV столетии — от Сотворения мира — 6900-й! Такая «круглая» дата не могла казаться простой. Мы помним — что происходило в русской истории столетие спустя, в 1492-м, когда Русь встречала седьмое тысячелетие. Пасхалия, по которой отмечали главный переходящий праздник по лунному календарю, была рассчитана заранее и еще давно — в Византии. И все приготовленные расчеты заканчивались на семитысячном году! Предполагалось, что, следуя указанию библейского текста, далее расчеты не понадобятся, ведь вполне может наступить конец света. В основе таких предположений лежал текст Священного Писания, где сказано, что Создателю на сотворение мира понадобилось семь дней. А в другом месте, словно для пояснения, добавлено: «у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день».

Если воспринимать эти слова буквально, то именно в 7000 году все должно в этом мире и закончиться. Семь дней творения — семь тысяч лет — и вот они прошли!

Не случайно поэтому чуть позднее автор Жития Саввы Сторожевского Маркелл Безбородый в самом начале текста употребил фразу, повторяемую нами в качестве вступления в каждой главке данной книги: «напоследок, когда мы достигли конца времен…». Да, он жил в начале восьмого тысячелетия, когда апокалипсиса и Страшного суда ждали со дня на день.

Год 1492-й породил множество споров и волнений, известную ересь на Руси, закончившуюся жестокими карами со стороны власти и обличениями со стороны Церкви. В 1392-м этого еще не было в таком объеме, хотя последний век перед последним тысячелетием уже предощущался многими.

Именно в этом году не стало Сергия Радонежского. Не по этой ли причине — важности момента и необходимости думать о спасении — отказался тогда от игуменства будущий русский святой и преподобный Никон Радонежский? В столь необычный и важный момент получить в наследство дело такого подвижника, как Сергий, было не просто ответственной, но и крайне трудной задачей. И она выпала на долю старца Саввы.

Настоятель в Троице

Послушание бывает за послушание.

Из Древнего Патерика

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времен: «Братия же, не имея возможности быть без настоятеля, после многих просьб возвела на игуменство блаженного Савву в великую лавру. Он же принял паству и хороша пас порученное ему стадо, сколько мог и насколько отца его блаженного Сергия молитвы помогали ему».

Много это или мало для русской истории — быть преемником самого Сергия Радонежского? Судить об этом тому, кто понимает в этом толк. Но мы знаем, что после кончины преподобного Сергия на трудное поприще управления основанным им монастырем вступил к тому времени уважаемый всей братией инок Савва.

Некоторые исследователи называют его следующим после Сергия игуменом Троицкой обители. Но это не совсем так. Еще за полгода до своей кончины Сергий Радонежский выбрал своего преемника — преподобного Никона, которого фактически, по своей немощи и стремлению к безмолвию, и поставил руководить обителью. Как известно, Сергий скончался в сентябре 1392 года. Почти сразу после этого Никон неожиданно для братии отказался от игуменства. По крайней мере, так повествуют нам написанные позднее жития. Одно из них — рассказавшее о его жизненном и духовном пути — принадлежит перу Пахомия Логофета.

Не совсем обычное явление — поставленный и благословленный своим учителем и наставником игумен отказывается от вверенных ему обязанностей. Однако причины тому были для монастырской братии вполне понятными. Никон объявил, что хочет уйти в затвор, принять обет молчания. Такое испытание не всякий на себя возьмет и не каждый сможет преодолеть. Естественно, что совмещать мирские заботы и обязанности с подобного рода внутренним подвижничеством совершенно невозможно. Так или иначе, Никон решение свое принял и его осуществил. И конечно же оставил после себя другого игумена, которого братия должна была принять.

Поздние жития говорят нам о том, что этим игуменом стал инок Савва, будущий Сторожевский. Фактически он был третьим руководителем Троицкого монастыря. Хотя полгода, которые условно игуменствовал Никон еще при живущем Сергии Радонежском, трудно сопоставить с довольно большим временем, которое выпало на долю Саввы — шесть лет. То есть он оставался во главе Троицкой обители до 1398 года (если следовать текстам житий, написанных Пахомием и Маркеллом).

Считается, что, став первоначально настоятелем Свято-Троицкого монастыря, Никон Радонежский пытался быть во всем, как Сергий. Он старался в труде и смирении, исполнял тяжелые работы, показывал другим личный пример в постах и молитве. Позднее, когда он вернется в игуменство обратно, после ухода Саввы Сторожевского в Звенигород, слава о его духовных подвигах разнесется до самой Москвы. К нему будет стекаться множество людей, и современник отметит, что «бысть имя Никона яко священие некое обносимо».

Всеми этими сведениями мы также обязаны Пахомию Логофету. Никон Радонежский стал позднее очень близок Москве и великому князю Василию. Но тот, кто заменил его на посту игумена и поднимал будущую Лавру первые годы после кончины ее основателя — Сергия, будет, в отличие от него, слишком быстро забыт и в некоторой степени обойден вниманием летописцев. Речь о том, кто не стал старцем Московским, но ему пришлось стать чудотворцем Звенигородским, а край этот не очень чествовали в столице.

Это был Савва Сторожевский, которому пришлось неожиданно столкнуться с трудностями монастырской жизни в момент передачи ему прав настоятеля со стороны Никона.

События 1392 года, происходившие в Троицкой обители после кончины Сергия, иногда в литературе и преданиях интерпретируются и таким образом. Став игуменом, Никон оказался выше тех учеников основателя монастыря, которые в реальности были ближе к учителю, нежели сам новый настоятель. Обычай Никона время от времени запираться в своей келье для уединенной молитвы, а иногда и надолго, стал раздражать братию. Хозяйственные дела не двигались, да и почему-то инокам казалось, что игумен немного зазнается. К тому же Никон был еще достаточно молод. Его считали несколько мягким по характеру. Он не умел командовать, а здесь давно привыкли к довольно жестким рамкам быта.

По преданию, некий инок Акакий однажды надерзил Никону, отказавшись идти по его поручению: «Я не для того отрекся от мира, чтобы обходить города и села». Мягкий Никон промолчал. Но на деле дерзость не пройдет даром Акакию, история закончилась поразительно. Спустя много лет, уже после кончины самого Никона, инок Акакий однажды попал в тот самый город, куда давно и тихо просил его сходить игумен. И вдруг Акакий стал бесноваться на виду у всех жителей. И среди ужасных, «адских» видений вдруг перед ним предстал Никон, который остановил бесов, произнеся негромко ту же самую фразу: «Акакий! Разве ты для того отрекся от мира, чтобы обходить города и села?» Лишь позднее раскаяние привело инока к исцелению.

А вот духовник обители — старец Савва — аскет и ревнитель благочестия, чем-то напоминал самого Сергия Радонежского. Он умел делать все — и духовные подвиги совершать, и хозяйскими делами управлять. Братия стала поговаривать, чтобы заменить Никона на Савву. Никон вроде чувствовал назревавшие проблемы, похожие на те, из-за которых сам Сергий уходил на время из собственного монастыря. Тогда Никон собрал братию и сказал, что хочет уйти в затвор. Иноки обители пошли к преподобному Савве просить его стать отцом-настоятелем. Не подозревавший о происходящем вокруг и об истинной подоплеке событий, духовник Савва согласился.

Согласился, хотя, по нашему мнению, у него уже в это время созрели планы по переезду в Звенигород, только что перешедший во владение князя Юрия Дмитриевича. Долгих шесть лет будет он достойным главой монастыря. «Среди попечений об огромной Лавре, — пишет наш современник, — преподобный Савва почувствовал, что надламываются крылья его собственной души, хладеет его боголюбие, в заботах о других он губит себя для вечности. В поисках спасительной тишины он откликнулся на настойчивые просьбы князя Юрия Звенигородского, звавшего его в свой удел для основания новой обители».

В XIX столетии биограф Саввы опишет период его игуменства в Троице такими словами: «Подвиги еще более возвышали его дух, и из среды, богатой преуспевающими в духовной жизни людьми, он избран управлять обителью, когда преемник Сергиев, преподобный Никон возжелал работать Богу в уединении. Начальственная власть, принятая им, не возгордила его, а еще более смирила. При первой возможности он от нея уклонился. Тогда-то сие, во многом огне искушенное злато Господь приемлет, чтобы соделать из него светильник высокий, способный далеко светить и многих освещать. Сын и брат великокняжеский, крестный сын преподобного Сергия, Георгий (Юрий) Дмитриевич, князь Звенигородский, часто посещая Сергия в его обители, по его, конечно, совету, избрал себе Савву в отца духовного. Пытливый дух молодого князя, его ум, просвещенный многим книжным учением, нашел себе полное удовлетворение в духовном руководителе своем, и он, наконец, решился, влекомый любовию и жаждою духовною, не разлучаться с этим руководителем».

Стать игуменом монастыря выпадает не каждому. И не все иноки готовы занять или хотят получить эту «должность». Необычную смесь мирских задач и духовных проблем, житейских ситуаций и внутренних борений не всем дано понять, почувствовать и суметь организовать. Мы не станем в подробностях описывать обязанности игумена и отсылаем читателя в раздел «Дополнительные материалы» в конце книги, где помещаем красочный рассказ об этом — краткий и точно изложенный прекрасным знатоком монастырской жизни, русским церковным писателем-эмигрантом XX века Игорем Смоличем.

От времени, когда инок Савва был духовником в Троицкой обители, осталось одно удивительное напоминание, о котором хорошо известно некоторым нынешним паломникам, семинаристам и учащимся Духовной академии в Лавре. Это источник Саввы Сторожевского, у которого нынче построена деревянная часовня.

Вот что рассказывается по этому поводу в одной из рукописных копий Жития Сергия Радонежского, в так называемой рукописи Симона Азарьина 1653 года. «В те времена место это было безводно, и, кроме источника, который пробился по молитвам святого Сергия, не было воды у его обители — ныне же зримо для всех явилось множество источников. Первым после Преподобного Сергия ученик его, преподобный Савва Сторожевский, по молитвам своего духовного отца, извел источник чистой воды выше Конюшенного двора, — из него и доныне берут воду, благодаря Бога».

Известно, что монастырские конюшни вынесли за пределы монастыря в 1556 году, сам Конюшенный двор находился у северо-западного угла обители, напротив Конюшенной (Каличьей) башни, на берегу Благовещенского оврага и речки Кончуры.

Итак, во время игуменства Саввы в Троицком монастыре приходилось решать вопросы организационные. Но, как мы видим, они не являлись главными. Духовное наследие Сергия Радонежского было удивительно многообразным и даже особенным. Развитие и умножение его наследия продолжались. Об этом также надо было заботиться новому игумену.

Исихазм: «умное делание» и Свет Фавора

Низведи ум из головы в сердце.

Григорий Синаит

Маркем Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времен: «Пребывал… обучаясь воздержанию и бдению, чистоту во всем соблюдая, как украшение всего иноческого жития. Работая много руками своими, в пении молясь беспрестанно, никогда ни с кем не беседуя, но больше уединяясь и в молчании пребывая. И все казалось, что он из простых людей, ничего не знающий, но многих в мудрости мнящих себя витиями разумом превосходил. Не внешней ибо мудрости искал, но более горней, и к ней подвизался. Всякое о Христе благое изволение от святого этого старца исходило. Прежде всех входил в церковь и последним уходил, со страхом Божиим стоял, выполняя правило пения, и такое умиление было у него, что он не мог удерживаться от великого плача и рыдания во время божественной службы. Дивились отцы обители той, видя такое умиление и плач…»

Многое из того, что мы только что прочитали в рассказе Маркелла Безбородого, является яркой иллюстрацией явления в монашеской жизни XIV века, которое принято называть «научным» словом «исихазм». Это означает, что инок Савва был последователем учения, которое принял и поддерживал его наставник Сергий Радонежский.

Кто такие исихасты и откуда взялись их идеи? Мы не станем уходить глубоко в суть этого понятия и не претендуем на его обстоятельное осмысление в данном повествовании. Однако в общих чертах, чтобы понять некоторые мотивы поступков или исторических решений, связанных с именем Саввы Сторожевского, нам поговорить об этом следует.

Начнем с того, что в переводе с греческого языка слово «исихазм» означает «безмолвие», «уединение», «покой». Уже сами эти понятия не требуют пояснений или расшифровки. Они ведь близки представлениям любого человека о монашестве и его традициях. Естественным кажется то, что, уединившись и погрузившись в размышления и молитвы, монах может достигнуть какого-то духовного развития. Но так это кажется теперь. А в период Средневековья подобные «устоявшиеся понятия» еще не владели «массами».

Было много споров среди людей Церкви, причем во многих странах, связанных с методикой или опытом духовной жизни — как, что и почему надо делать, чтобы достичь внутреннего совершенства. Да и вообще — какое оно, это совершенство и что является признаками к его приближению.

Исихазм не спеша развивался как новое направление с XI столетия еще в Византии. Но в настоящее учение превратился только как раз в веке XIV, когда инок Савва появился в монастыре преподобного Сергия Радонежского. Идеи безмолвия быстро проникли на Русь, где пытливо искали новых путей церковного развития.

В основе учения лежала не теория, а тысячелетний опыт богоискательства, уединенного существования и, напротив — общежительства монахов Синая и Афона — признанных центров христианской культуры. На официальном Соборе в Константинополе середины XIV столетия исихазм фактически был принят как официальная доктрина православия. И до настоящего времени существует практика этого учения, которое в бытовом обиходе иногда называют «сердцем православия», а на неканоническом языке даже — «христианской йогой».