Савва Сторожевский

Известно также, что порой составители житий придавали общие черты некоторым сведениям о детстве того или иного старца. А это значит — можно с большой долей вероятности говорить о том, что жизнь Саввы в детстве и юности протекала почти так, как мы увидим из нижеизложенного.

Стефан родился около 1340 года, что почти совпадает с возможным временем появления на свет Саввы (см. чуть ниже). Значит, они были почти ровесниками. Семья, в которой жил Стефан, была христианской: «Сыном был одного христолюбца, верного христианина… Мать его была тоже христианкой…» Кстати, подобное уточнение весьма любопытно. Не случайно автор так акцентирует внимание читателя на полной «христианской» семье. Ведь принято считать, что в XIV веке на Руси практически все население было православным. Однако это не совсем так. И язычества было предостаточно, и мусульмане с Востока селились в разных местах, и влияние Европы, далекой от православия, было весьма ощутимым. Можно было встретить «семьи», где кто-то из двух родителей и не был христианином. Вот о чем дает нам понять это важное уточнение.

В христианских семьях главное значение придавалось в то время соответствующему воспитанию и образованию. Не приходится сомневаться, что будущие подвижники были весьма смышлеными в детстве, их отличали не только усердие, но и развитость ума, стремление к достижению знаний. «Еще ребенком, — пишет Епифаний, — с малолетства отдан он был учиться грамоте, и скоро всю грамоту изучил так, что через год читал каноны и стал чтецом в соборной церкви. Он превосходил многих сверстников хорошей памятью, остроумием и быстротой мысли, в учении преуспевал, рос отроком благоразумным, возрастая разумом душевным, телом и благодатью».

Но ведь детей, подобных данному описанию, могло быть немало. И вот тут автор Жития (как это обязательно делали составители житий и впоследствии) отметил особый дар отрока, который отличал его от остальных сверстников. Это — дар духовный. Данный талант способствовал непохожести даже внешнего поведения мальчика в отношениях с друзьями. «К играющим детям не подходил. Тех, кто суетным занимался и за тщетным гнался, не слушал и не играл с ними. От детских обычаев и игр, нравов отворачивался и упражнялся только в славословии Бога, и грамотой занимался, а также изучением всяких книг. И так скоро с Божьей помощью многое постиг, благодаря природной остроте ума».

Такое духовное воспитание и образование предопределяли дальнейший жизненный путь юноши. В период постоянных междоусобных войн, страшных набегов полчищ Золотой Орды с востока, угроз с запада от Литвы, ужасного разорения городов и сел, непомерной дани, умаления ценности человеческой жизни мальчиков нередко отдавали в монастыри, что в известной степени отдаляло их от мирских страстей, но выстраивало и особые трудности на жизненном пути.

«Научился… всей грамматической премудрости и книжной силе, — продолжает Епифаний Премудрый. — Когда же вырос в девственности, и чистоте, и целомудрии, и много книг прочитал Ветхого и Нового Завета, то через них взглянул на жизнь этого света, кратковременную и мимо проходящую, скороминующую, как речная стремнина или как цветение трав. Как говорит апостол: «Всякая плоть — как трава, и всякая слава человеческая — как цвет на траве: засохла трава, и цвет ее опал; но слово Господне пребывает вовек»…»

Будущий инок Савва, как и Стефан, выбрал этот, духовный путь. В какой-то момент у юноши, выбравшего такое направление своего бытия, наступает момент, когда он должен принять самое, быть может, главное решение в своей жизни — уйти от родителей своих, а затем и от мира. И уйти навсегда. Вот как образно представил это событие автор Жития Стефана: «…И как во святых Евангелиях Господь говорит: «Если кто оставит отца и матерь, жену и детей, братьев и сестер, дома и имущество, Имени ради Моего, сторицею примет и вечную жизнь наследует». Пришла к нему Божия любовь, и он оставил Отечество и все имущество; отрок этот был украшен всеми добродетелями, и рос в страхе Божьем. И еще молодым посвятил свою юность Богу, еще в отроческом возрасте постригся в чернецы…»

В XIX столетии один из церковных писателей так опишет этот момент в жизни Саввы Сторожевского: «Неизвестно, где и от кого рожден сей ученик Сергиев. Может быть, он намеренно скрыл свое высокое происхождение, так как предание приписывает ему оставление имущества и заменение мягких одежд власяными рубами. Может быть, об этом его и не спрашивали, ибо дух обители требовал, чтобы у порога келлии слагалось все мирское, не одеяние токмо, но и воспоминание, дабы отрождение духовное было полно, и беспрепятственно было восхождение по духовным возрастам». Интересно одно важное определение, которое дается в этом же тексте, и оно связано с мотивами — то есть с тем, почему юноша принимал такое решение о своем будущем. Автор формулирует это следующим образом: «От юности мир возненавидев и Христа возлюбив…»

Есть много косвенных «указаний», что отрок Савва еще в детстве стал жить при монастыре (об этом подробнее чуть далее). Если это было так, то окончательное свое образование он получил уже в стенах одной из обителей, что во многом способствовало его духовному опыту, а также становлению в дальнейшем его авторитета среди братии. Позднее это выразилось во всеобщем уважении и выдвижении его на самые важные и высокие монастырские посты.

Он, как и Стефан, конечно же «добро потрудился в иноческом житии. И подвизался в добродетели постом и частою молитвою, и смирением, воздержанием и трезвостью, терпением и беззлобием, послушанием и любовью, а больше всего вниманием к Божественным Писаниям. Много и часто читал святые книги и благодаря им всякую добродетель приобретал, и плоды спасения выращивал». Епифаний в рассказе о житии Стефана даже уточняет: «У него был обычай прилежно читать книги, сильно замедляя чтение, чтобы правильно уяснить смысл каждого слова в стихе, то есть о чем говорится; и так с молитвою сподоблен был разума. И если видел человека мудрого и книжного, и старца разумного и духовного, то его расспрашивал и беседовал с ним, пребывая с ним ночью и днем, расспрашивая тщательно о непонятном. Разумная притча не ускользала от него, и трудно понимаемое толкование он отыскивал и уяснял смысл, всякое божественное повествование стремился услышать. От слов и речей и поучений старцев не отступал, всегда подражая житиям святых отцов, и от этого большего разума набирался».

На первый взгляд общие слова о подвижничестве юноши на самом деле многое говорят для тех, кто понимает — что за ними стоит, какие усилия необходимы для постижения самых простых христианских истин. «Когда он иночествовал, его доброму о Христе житию дивились многие, не только иноки, но и простые люди. Он подвизался день за днем, как земля плодородная, на которой поднимают борозды разума, и она приносит многообразные плоды благоизволения Богу. Он прежде всех приходил в церковь на молитву и после всех выходил. Слушал разумно чистые повествования и учительные слова и ими просвещался, возводимый к новому знанию любовью к мудрости… Он никогда не бывал празден, всегда любовно трудился…»

Однако яркую и неординарную личность всегда отличает еще нечто, связанное с глубокими знаниями и широким кругозором. Вполне вероятно, что юноша (следуя Епифа-нию) мог бы получить и такую характеристику: «Желая большего разума, научился он любомудрию, то есть философии, и греческой грамоте и книги греческие изучил, и хорошо читал их и постоянно хранил у себя…»

Так, с помощью автографа и замечательного писателя русского Средневековья Епифания мы смогли хотя бы немного представить себе — как рос наш отрок, будущий инок Савва. Однако мы все еще лишены конкретных фактов и дат: история их не пощадила. Но это не значит, что нельзя высказать некоторые предположения на сей счет. Именно о них пойдет речь далее, в начинающемся перечне многочисленных «гипотез», с которыми читатель встретится еще не раз на страницах данной книги. Для этого время от времени придется немного «забегать» вперед по времени, использовать имена и факты, которые в большем объеме будут освещены позднее. Но вряд ли это создаст какую-то путаницу. Скорее — внесет необходимую ясность, и в первую очередь — в последовательность жизнеописания, этапы которого словно бы ускользают от нас, теряются в веках истории.

Выбор настоящего пути

Праздность злу начало есть и погубление.

Стоглав

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времен: «Как, и откуда, и в какие времена такой светильник воссиял нам…»

Представим себе молодого человека эпохи середины XIV века, выбирающего себе жизненный путь (конечно, задачка для современного человека — трудновыполнимая!). Вариантов такого выбора было не так уж и много. Каким бы родством он ни кичился, путей в будущей жизни было всего несколько. И главной дорогой для будущего мужчины была, конечно, судьба защитника — если не своего отечества, то по крайней мере собственного дома. Военное дело в той или иной форме было уделом всякого русского жителя. Пахари и ремесленники, торговцы и бояре в определенный момент (и довольно часто) должны были сложить свои инструменты и взяться за мечи, копья, рогатины или дубинки, чтобы защитить своих близких и свое добро.

Большинство жизненных проблем решалось с позиции силы. Над Русью в это время страшной силой нависло непомерное ордынское иго, которое просто «высасывало» из нее не только «все соки», но и все перспективы на будущее возрождение или развитие.

В жизни молодого человека ожидала либо некоторая профессиональная деятельность (например, ремесленная или земледельческая), либо война. Родовитый боярин мог заниматься управлением хозяйством, но и он не мог избежать воинской повинности. Война поднимала всех — снизу доверху и ставила в единые ряды обороняющихся или наступающих полков.

Однако был и еще один путь, который на первый взгляд мог бы показаться уходом от бытовой реальности. Этот путь — духовный, связанный с жизнью православной церкви. Нельзя утверждать, что в те времена такой выбор жизненного пути был очень «удачным». Православие хоть и утвердилось на Руси, но еще не приняло масштабы абсолютного большинства. Язычество продолжало процветать во всей своей силе» ив разных формах. Примером этого могут служить некоторые летописные рассказы или жития (того же Стефана Пермского), где мы видим, что существовали целые народы, абсолютно далекие от христианства и даже не слышавшие о нем. Просветительская и миссионерская деятельность продолжалась и развивалась.

Выбор — уйти от реальной жизни, например, в монастырь — был связан с обречением себя и на непонимание окружающими, и на возможные лишения, вплоть до голода и всяческих поношений. Монастыри на Руси еще только строились и развивались. Большинство из наиболее известных еще лишь закладывались и представляли из себя вовсе не привычные нам крепости с башнями (все это появилось значительно позднее), а порой маленькие деревянные домишки, в которых проживало по одному или по несколько подвижников, иногда с утра до вечера труждающихся, неизвестно чем питающихся и непонятно откуда добывающих себе хлеб насущный. Только редкие крупные города могли похвастаться своими укреплениями, да и не всегда каменными (напомню, что каменный Кремль в Москве был, наконец, построен лишь как раз в эти времена — в 1367 году).

Выбор — уйти в монастырь — означал отказ от мирской суеты. И в первую очередь — от участия во всеобщем кровопролитии, в войнах и постоянных битвах. Такой «уход» не поощрялся в светской среде. Молодой человек, не способный и не желающий развивать культ силы и воинской доблести, и в те времена не считался кем-то особенным, тем более — героем, порой напротив — мог стать предметом многочисленных упреков и насмешек.

Это не значит, что Церковь стояла в стороне от главных событий времени. Наоборот, она активно в них участвовала, включая политические и военные баталии. Ярким примером этому может служить уже ставшее хрестоматийным благословение, данное Сергием Радонежским князю Дмитрию Донскому на битву с войском Мамая, когда на поле Куликово отправились два монаха-воина, один из которых — Пересвет — стал участником главного поединка перед сражением и погиб геройски на глазах у всей русской дружины. Но это совсем и не значит, что монастыри готовили воинские пополнения из монашеских рядов. Такое событие было из ряда вон выходящим и связано было с конкретными историческими обстоятельствами.

Итак, выбор был сделан. Далее начиналась совсем другая жизнь…

Глава третья

В СТЕНАХ ТРОИЦКОЙ ОБИТЕЛИ

Бог так милостив к месту сему, что никто отсюда не выходит печальным.

Сергий Радонежский

Как мы теперь знаем, молодой человек принял решение пойти по пути монастырского служения. Был ли у него опыт нескольких обителей, попал ли он к Сергию Радонежскому сразу или после того, как пришлось ему поменять какие-либо другие места обитания во время духовных поисков — не известно. Так или иначе, ясно, что будущий инок оказался в числе последователей Сергия. Поздние биографы приписывают Савву к числу «первых» его учеников, имея в виду не степень приближения или «качество ученичества», а время, когда он с ним познакомился и стал к нему близок.

Если принять это предположение, то тогда мы должны и принять годы 1350-е, как время появления нового послушника в малочисленной еще тогда обители неподалеку от Радонежа. Здесь он принимает постриг, обретает известное нам иноческое имя Савва. И входит в обширную, необычную семью русского монашества.

Что это значило?

Русское монашество: история и традиции

Гипотеза 2

Тут был большой лес. Иларион вырыл себе в нем пещерку…

Киево-Печерский патерик

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времен: «Сей преподобный отец наш Савва был одним из учеников блаженного Сергия Чудотворца. Пребывал в его обители в совершенном послушании, монашеской жизни обучаясь нраву…»

Не будет новостью, если сказать, что монастырская традиция на Руси имеет глубокие корни. Зачинателями традиции считаются Феодосий и Антоний Печерские, основавшие первый пещерный монастырь в Киеве, известный теперь как Киево-Печерская лавра. Стремление к поискам глубины духовной жизни за столетия дало возможность русскому монашеству освоить не только огромные пространства, но и создать многие традиции, большинство из которых так или иначе были связаны с традициями византийскими.

Но иногда житие внутри монастырей Древней Руси строилось по некоторому своеволию. Передача духовного опыта происходила непосредственно от умудренного жизнью в обители старца, считалось, что писаные законы претят реальной духовной практике. Некоторые иноки даже упорно утверждали, что святые отцы с древних времен не устанавливали никаких уставных правил, но главным было — живое слово. Личный пример настоятеля или духовного отца порой считали важнее любых правил.

Однако для того, чтобы процесс открытия и развития обителей происходил организованно, со временем создавались определенные правила и писались уставы, следуя которым можно было хоть как-то упорядочивать в них жизнь. Исключения из правил могли привести к обмирщению монастырской жизни и быта, что иногда происходило на практике. Содержание таких уставов могло меняться со временем, а также под влиянием конкретных местных традиций. Но почти все они имели в основе один основной источник-предание, некий свод правил Пахомия Великого — создателя первого монастырского устава.

Одной из традиций в монастырской жизни Руси было «особножительство», то есть проживание иноков отдельно друг от друга. Сегодня мы с трудом можем предположить в реальности — как могло выглядеть такое проживание «особо». Но, по всей видимости, имеется в виду то, что монахи строили неподалеку друг от друга отдельные домики-кельи, где вели собственное хозяйство и обладали своим, независимым от других имуществом.

Итак, юноша (или уже достаточно зрелый молодой человек), еще не принявший нового имени — Савва, вступил в большой и многогранный мир, не всегда понятный человеку мирскому. Что ждало его здесь, в особенности если учесть традиции той отдаленной от нас эпохи? Какими были тогда монастыри на Руси и чем они жили?

То, что происходило на планете Земля более чем 600 лет назад, представить не просто. Но все-таки можно. Вот как рассказывает о пути, который мог пройти человек, решившийся уйти из мира в монастырскую жизнь, писатель и историк Русской церкви Игорь Смолич в своей книге «Русское Монашество. Возникновение. Развитие. Сущность. (988—1917)», написанной им в XX веке в эмиграции (книга первоначально вышла в 1953 году в Европе на немецком языке, лишь совсем недавно была издана на русском и стала развитием его предыдущего труда «Древнерусское монашество»).

«По образу подвижничества, — пишет Смолич, — все монахи в Русской Церкви разделены на три степени: 1) рясофорные, 2) монахи малой схимы и 3) монахи великой схимы; проходить эти степени можно лишь последовательно. В соответствии с этими тремя степенями существует три чина пострижения.

Вступившие в монастырь лица именуются послушниками. По окончании канонического срока послушничества они постригаются в рясофорные монахи, причем совершается это пострижение без монашеских обетов. На них, однако, возлагается обязанность соблюдать монастырский устав с той же строгостью, с какой его блюдут монахи более высоких степеней; и хотя они не дают иноческих обетов, нравственно они связаны ими… Послушникам, постриженным в рясофор, запрещается по собственной воле оставлять монашеское состояние.

Вторую степень составляют монахи малой схимы… Схима означает внешнее смирение, символизирующее внутреннее душевное покаяние. По степени этого покаяния различают схиму малую и великую. При совершении чина пострижения в малую схиму монах дает иноческие обеты. Он должен: а) отвергаться всего, что угождает телесным похотям; б) до смерти быть послушным всякому; в) никогда не стремиться к стяжанию собственности… Иноки малой схимы не могут сложить с себя монашества, что еще возможно для рясофорных иноков по особому разрешению и чрезвычайно уважительным причинам; канонически и нравственно они обязаны до смерти соблюдать данные ими обеты…

Монах, принявший великую схиму (по-русски — схимник), дает обет проводить свою жизнь в особенно строгом посте и непрерывной молитве, он уже не выполняет никаких послушаний вне своей кельи. Условием пострижения в великую схиму для каждого инока является безупречное подвижническое житие; после 30 лет такого жития в монастыре он, при условии высокой иноческой добродетели, получает от настоятеля разрешение и благословение на пострижение в великую схиму; постриг совершается по доброй воле самого; монаха. Рясофорные иноки после 30 лет безупречного подвижничества могут сразу принимать великую схиму…

До пострижения в монахи послушник должен пребывать под духовным руководством достойного и опытного пожилого монаха. Иными словами, требуется, чтобы будущий инок, по крайней мере до пострижения, прошел духовный искус под водительством старца».

Другой известный историк Церкви, живший в XIX столетии, митрополит Макарий упоминает о существовавшем уже в XIV веке рукописном «Завете юным мнихам», где было помещено множество советов для молодых иноков о том, как жить в монастыре. Эти сведения интересны тем, что приближены к реалиям человеческой жизни, показывают важные бытовые подробности обитания в монастырской среде. Нет смысла комментировать этот примечательный текст, так же как нет смысла спорить относительно его атрибуции к XIV столетию. Положимся на церковного историка и не спеша прочтем то, что в гораздо большей степени приоткрывает нам книгу истории, нежели рассуждения иных знатоков-специалистов.

«Дело мниха (монаха. — К. К.) блюденье ума от худых мыслей, молитва и пенье, которое есть дело ангельское, пища души, просвещение ума… А молитву творить надобно с умом и от сердца и понимать силу слов… Взирай на будущее, утверждайся чтением книг, трудись в послушании и рукоделии. Принимая пищу для тела, корми и душу Божественными словами. Ум всегда имей горе. Не навыкай ходить из кельи своей в другую, разве только для духовной потребности, на молитву или какую службу. Все делай с благословением старца. Себе не живи по плотскому своему хотению, но живи Богу, заботясь о жизни вечной. Да будет для тебя гробом твоя келья… Когда увидишь игумена, поклонись ему до земли и проси у него благословения… Одежда тебе — простая свита из самодельного сукна, а пояс простой кожаный, которым опоясывайся не выше чресл. Походка твоя пусть будет ни сурова, ни ленива, а руки имей во время хождения согбенными при персях. С мирскими не говори, особенно с юными, не садись и не стой с ними. Где случатся игры, кощунства, смехи, беги оттуда. Своими руками не прижимайся к брату, и не обнимайся с ним, и к себе не позволяй никому прикасаться, и не допускай никого смотреть на лицо твое, но уклонись и удались. И сам всячески берегись смотреть на лицо человека молодого и голоусого… Каждый берегись нечистой любви; беги всякого яда смертного, да не войдет в нас смерть дверцами, т. е. пятью чувствами — зрением, обонянием, слухом, осязанием, вкушением; но загради эти дверцы нашего телесного храма страхом Божиим. Весь бди оком, а сну предавайся, только когда почувствуешь великую нужду. Пред отходом ко сну много молись, почитай книги, займись рукоделием… Когда ляжешь спать, будь препоясан в свите, имей клобучок на голове, а руки сложи на персях и отнюдь не простирай их под свиту во избежание страсти пагубной… Берегись злой пагубы — ручного блуда… блюдись даже мысли скверной… А всегда, и вставая, и ложась, и за трапезою, и ходя, и сидя, произноси молитву: «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе, Боже наш, помилуй нас, аминь». Если монах молится только во времена молитвенные, то он отнюдь не молится, а надобно молиться на всякий час. Хотя и кратка эта молитва, но она приносит великую пользу молящемуся с верою…»

Когда отрок Варфоломей (будущий Сергий Радонежский) решил оставить родительский дом и найти себе пустынное место для проживания, то вместе с братом Стефаном он построил первоначально из дерева всего лишь маленький домик, именуемый кельей, с таким же миниатюрным храмом неподалеку — во имя Троицы, «чтобы постоянным взиранием на него побеждать страх перед ненавистной раздельностью мира». Вокруг стоял вековой лес. Вот так и начинались обычно монастыри на Руси. Варфоломей еще даже не был монахом, он принял постриг позднее от игумена Митрофана и только тогда получил имя Сергия (это произошло в день памяти мучеников Сергия и Вакха).

Тогда будущему настоятелю большого монастыря едва стукнуло 23 года. Прошли один за другим 1330-е, 1340-е. Брат оставил его, уехав в Москву. Можно представить себе, сколь непроста и даже опасна была жизнь в одиночестве, в лесу, в окружении диких зверей, в годы, когда битвы, моры и пожары просто сметали большую часть окружающего населения. Выживание становилось настоящей наукой, в том числе и духовной.

Однако в жизни все так и происходит. Если слух пошел — то его уже никак не остановишь. Окрестные жители прознали о поселившемся в лесу подвижнике. Сюда стали изредка приходить люди, знакомиться, разговаривать. Некоторые решили селиться неподалеку. Стали строить такие же кельи из дерева. Так поселение разрасталось.

В итоге получился новый монастырь, в котором братия уговорила Сергия принять настоятельство над ними. Он был рукоположен в священники, и епископ Афанасий из Переяславля назначил его игуменом. То были уже 1353–1354 годы.

В монастыре Сергия было принято решение, что иноков будет только двенадцать (видимо, по числу апостолов). И включить в число братии кого-то нового можно было только при условии, что один из двенадцати выбудет по той или иной причине.

Мог ли в это время появиться или попасть в монастырь к Сергию новый инок Савва? Ведь в поздних житиях его утверждается, как мы уже говорили, что он был одним из «первых» его учеников. Ответ может быть пока только неопределенным: и да, и нет. Ведь он не значится в известных списках тех самых двенадцати первых постриженников, изначальных учеников и будущих продолжателей дела Сергия.

Но мы попробуем сузить рамки датировок.

Первое время жизнь монастыря была устроена по очень строгому уставу. Сергий постановил, что получать все необходимое для существования монахи могли только в результате своего собственного труда (в первую очередь — физического). Не возбранялось также приятие добровольно принесенных кем-то даяний. Однако прошение милостыни в любой форме пресекалось на корню.

Нестяжательство и отсутствие стремления к богатству, а также к владению землей или собственностью было налицо. Сильный духом и довольно мощный телом Сергий стал образцом для подражания и примером для своей братии. Он показывал уникальный пример постоянного трудолюбия. Если надо было, то он выпекал хлеб, не гнушался ношением воды и рубкой дров, пошивом одежды и обуви. Мог даже прислуживать братии. При этом, как указывают источники, питался он лишь хлебом и водой.

Но времена менялись и в обители также происходили перемены. Сюда стали приезжать не просто паломники, но и весьма родовитые, известные и пользующиеся высоким положением в обществе того времени люди.

Однажды в Троицкий монастырь (а именно так он уже тогда назывался) пришел архимандрит Симон из града Смоленска, бывшего в то время столицей великого княжества, которое занимало обширную территорию на юго-западе Руси и играло роль форпоста в отношениях ее с Европой.

Приход этот не был простым и однозначным. Архимандрит привез с собой очень много богатого и ценного имущества, которое он немедленно пожертвовал монастырю. И это было одно из первых приношений, которое хоть как-то поправило дела в реальности бедствовавшей обители. Но самое главное — с ним прибыло несколько спутников, которые вошли в число братии Троицы. Неписаный закон о двенадцати иноках был нарушен.

Исходя из того, что в биографии Саввы Сторожевского прослеживается «Смоленский след» (об этой гипотезе, выдвинутой автором данной книги, можно подробнее узнать в главе «Загадки жития Звенигородского чудотворца»), можно высказать вполне реальное предположение, что именно в это время будущий инок Савва и попадает в окружение Сергия. Он прибыл сюда одновременно и, возможно, вместе с архимандритом Симоном, будучи представителем родовитой семьи (вероятнее всего — смоленской, боярской). И с этого времени он становится учеником и сподвижником основателя Троицкого монастыря.

Не случайно в последнее время пишется, что Савва мог прийти в обитель к Сергию уже опытным наставником. Вышеупомянутые события происходили примерно в середине 1350-х годов. И даты эти неумолимы. Если последовать некоторым предположениям, что Савва Сторожевский прожил почти 90 лет, то тогда к этому времени ему было почти под 40. То есть он был не молодым человеком, как это принято считать, а уже опытным и пожившим свое представителем знати из Смоленского великого княжества. Но и здесь, повторюсь, мы никак не можем утверждать что-либо, связанное с датой его рождения. Она неизвестна.

Но ясно, что именно после этих событий Сергий стал принимать в монастырь всех желающих, правда, только после определенных испытаний. Среди таких новых обитателей могли стать и малоизвестные люди, но также и состоятельные вельможи, включая бояр, воевод и даже князей. Вольно или невольно они обогащали монастырь, как в материальном плане, так и в создании связей с реальным миром, политикой отдельных княжеств и даже государства в целом.

Слава и почитание Сергия росли. Однако в самый разгар этих событий он предпринял свою знаменитую реформу монастырской жизни, которая чуть не стала для него потерей игуменства в основанной им обители.

К этому времени слух о подвижнике Сергии дошел даже до Константинополя. Именно патриарх Филофей, активный сторонник распространения «общежительного» устава в жизни православных монастырей, предложил игумену Троицы ввести новый порядок у себя в обители. Для подтверждения своего участия и внимания к преподобному патриарх прислал ему крест с мощами, а также письмо-грамоту, в которой благословил на введение новшества. «Совет добрый даю вам, — так писал первосвятитель Вселенской церкви Сергию, — чтобы вы устроили общежительство». Неожиданно было и то, что патриарх не отправил такой же совет в уже известные и давно существующие монастыри на Руси. Он обратил внимание на нового игумена и его братию, предполагая, что они смогут стать проводниками нового византийского влияния на Москву. И, как мы увидим далее, патриарх не ошибся.

Что значило введение общежития для тех, кто, собственно, жил в монастыре? Формула была проста: «Ничто же особь стяжевати кому, ни своим что звати, но вся обща имети». По сути — происходила полная перемена в жизни каждого инока. Если до этого он имел какое-то собственное личное имущество (пусть даже и минимальное), какое-то собственное жилье (те самые домики-келейки вокруг деревянного храма Троицы), то теперь он должен был отказаться от всего. Имущество монастыря и каждого в отдельности становилось общим, как и становились общими — трапеза, ведение хозяйства и многое другое. Теперь уже не могло произойти, например, такого события, какое было с самим Сергием в его же монастыре. Однажды он остался без еды и, чтобы заработать себе пропитание, три дня пилил дрова для… одного из монастырских старцев, который, как указывается в источнике, расплатился с ним «решетом хлебов гнилых». Общий хлеб и стол в правилах «общежительства» теперь означали невозможность оставить голодным никого из братии.

Такие перемены были неожиданными и непривычными. В условиях довольно жесткого выживания, когда жизнь человека почти ничего не стоила, вдруг еще и отказаться от всего — вплоть почти до самых мелочей. Такое понять, а уж тем более выдержать не каждый был способен. Вот почему между братией началось брожение, которое закончилось тем, что Сергию пришлось даже на время удалиться из своей Троицкой обители. Он уже решил основать другую — неподалеку. Поддержал в эти дни преподобного Московский святитель — митрополит Алексий, который строго настоял на том, чтобы братия подчинилась своему игумену — Сергию Радонежскому, и вернул его обратно в Троицкий монастырь.

Во всех этих событиях, вероятнее всего, принимал участие и инок Савва. И, скорее всего, в самые нелегкие минуты он был именно рядом с Сергием. Не случайно он позднее станет настолько уважаем даже самим своим учителем, что тот выберет ученика своим же духовником. Но это будет еще впереди.

Перед своей кончиной в 1378 году митрополит Алексий решил передать Московскую кафедру Сергию, не видя иного преемника на важнейшем для того времени посту. Известно, что Троицкий игумен отказался и от перемены черных монашеских одеяний на богато украшенные митрополичьи, и от подаренного ему Алексием золотого креста, объявив: «Я от юности не носил золота, а в старости тем более подобает мне пребывать в нищете».

Таковых традиций придерживались и близкие, а также «самые первые» ученики Сергия Радонежского. Они были со своим учителем и в наиболее трудные минуты его жизни. Так, в 1375 году, после княжеского съезда в Переяславле, где решались важнейшие вопросы будущего России (и после которого стало меняться отношение Москвы к Орде), тяжелый недуг охватил преподобного старца. Возвратившись после довольно долгого отсутствия в свою Троицкую обитель, Сергий Радонежский слег. Никоновская летопись повествует: «Того же лета болезнь бысть тяжка преподобному Сергию игумену, а разболелся и на постеле ляже в Великое говение на второй неделе, и нача омогатися и со одра воста на Семень день, а всю весну и все лето в болезне велице лежал». Исходя из текста оказывается, что Сергий пролежал почти полгода — с середины марта по начало сентября 1375 года!

Что случилось? Летописи не рассказывают о каких-либо эпидемиях в это время. В прошлом, 1374 году был большой «мор», затронувший и Орду Мамая, где погибло немало людей. А в лето болезни Сергия ничего, кроме большой засухи и обмеления рек, не отмечено. Правда, за весь период его лежания произошло большое столкновение Москвы с Тверью, начавшееся как раз в марте и закончившееся именно в первых числах сентября, когда Михаил Тверской присягнул мирному договору с князем Московским, текст которого был написан под диктовку Дмитрия Ивановича. Удивительное совпадение…

Во всяком случае, уже в это время настоятель Троицы начинает задумываться о своем будущем преемнике. Трудно судить, кто бы мог быть таковым в тот временной момент.

Последователей у Сергия было немало. Некоторые уже начинали уходить по его благословению, дабы основывать свои обители. Но неизменно оставался в стенах Троицкого монастыря инок Савва, будущий Сторожевский.

Из года в год, возможно, и прошла бы не замеченной для мирского глаза его жизнь рядом с наставником, если бы истории не пришлось распорядиться иначе. Еще, правда, предстояло ему пережить некоторые трудные времена, когда над Русью довлел страх перед иноземным игом, подавлявший не только физически, но и в большинстве своем — духовно жизнь и быт любого человека, которому суждено было уродиться в необычную эпоху.

Во времена ордынской Москвы

Для вас — века, для нас — единый час.

Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух враждебных рас

Монголов и Европы.

А. А. Блок

Казалось, что россияне пробудились от глубокого сна, долговременный ужас имени монгольского… исчез в их сердце.

Н. М. Карамзин

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времен: «В те времена благоверный великий князь Димитрий Иоаннович победил безбожного царя Мамая со всем его воинством и с великой радостью возвратился в свое отечество…»

Можно ли хотя бы мысленно представить себе — как жили люди на Руси в середине и второй половине XIV столетия? Как устраивались семьи, как росли дети, обучалась молодежь, что их ожидало в будущем? Понятно, что общество не было однородным. Одно дело родиться в крестьянской семье, а другое — в боярской. Однако было нечто общее, что определяло жизнь и судьбу всякого новоявленного на свет Божий русского человека.

То было время, когда жизнь человеческая была окружена настолько значительными опасностями, что сегодня их даже трудно представить. Достаточно лишь почитать летописи или произведения древнерусской литературы той поры, чтобы понять — в каком постоянном ожидании напастей и возможной смерти проживали массы людей. Набеги, войны, разрушения, возможность попасть в плен и в рабство к иноплеменникам, невероятная смесь христианства, иных религиозных учений и язычества, близкое соседство с мощными и развитыми мусульманскими странами — все это происходило постоянно и ежедневно. Добавим к этому междоусобные княжеские столкновения, переделы земли, борьбу за княжеские уделы и за само великое княжение. То есть жизнь человека фактически была, как говорили — «под Богом». Ложась спать, житель даже укрепленного стенами города не мог быть уверенным, что завтра проснется живым и здоровым.

Вот типичный рассказ из летописи того времени: «Горестно было видеть, и слез многих достойно, как один татарин до сорока христиан вел, грубо связав их, многое же множество посечено было, иные же от холода умерли, другие от голода и нужды… И была тогда во всей Русской земле среди всех христиан туга великая и плач безутешный, и рыдание, и стоны, ибо вся земля пленена была…»

А вот и другое повествование, почти повторяющее предыдущий рассказ об ордынском нашествии: «Сколько сотворили убытков своими набегами, сколько городов захватили, сколько золота и серебра и всякого имущества захватили и ценностей всяких, сколько волостей и сел разорили, сколько огнем пожгли, скольких мечами посекли, скольких в плен увели!»

Русь находилась под властью Орды, фактически являлась её частью, или, как тогда говорили — «улусом». Приходилось регулярно платить ханам Орды немалую дань, а она ведь собиралась со всего мира.

Когда будущий монах Савва думал о житье в скрытой от мира обители, он еще даже не подозревал — какую роль ему придется сыграть в одном из важнейших событий в русской истории, связанном с большими и великими сражениями той эпохи. Но все это будет позднее. А в эти годы мир не становился более милосердным, судьба Руси зависела от столь многочисленных обстоятельств, что иногда впору было обратиться к Создателю, который только разве что и мог разобраться в клубке происходящих событий.

В 1357 году в Золотой Орде закончилось 15-летнее правление хана Джанибека (Бердибека). Именно оно породило бесконечные дворцовые перевороты и династические распри, которые стали началом конца могущественного государства. Но эта агония не означала ослабления гнета для Руси. Иногда происходило наоборот — ведь, как говорится, раненый зверь может быть еще более опасен, нежели здоровый.

Известно, что Чингисхан оставил множество потомков, которые успешно расплодились по всей Евразии. И большинство из них просто бредило и мечтало занять ханский престол. Золотая Орда была лакомым кусочком для всех. Очередные после кончины Джанибека 15 лет, вплоть до 1372 года, были просто уникальными. За это время в Орде властью успели насытиться 15 ханов. Правили они и по полгода, и — максимум — по два, а один — вообще только четыре дня!

Казалось бы, ослабление и неустойчивое положение такого сильного хозяина для Руси могло бы стать удачным совпадением. Но оно отражалось и на жизни крепнувшего Московского государства, причем весьма отрицательно. Довольно трудный, многодневный путь в Орду русских князей или их посольств иногда заканчивался ничем, так как за время путешествия менялся ордынский правитель, а с ним — и возможные решения о власти или порядке.

В годы 1370—1380-е гигантское государственное образование, основанное монголами, Улус Джучи, фактически распалось на две части, каждая из которых также была на грани деления на более мелкие части. Появлялись лидеры, которые пытались восстановить былое единство и могущество Орды. В одной ее части правил темник Мамай, который считал свои права весьма вескими, так как был женат на дочери Джанибека. А в другой части — в Синей Орде — появился не менее грозный его соперник — Тохтамыш. История распорядится так, что и Русь, и Тохтамыш, и Мамай столкнутся между собой, причем неоднократно. Мамай и Тохтамыш были намного сильнее. Однако во времени выживет только одна из трех сторон. И этой стороной стало поднимающееся из-под ордынского ига молодое Московское княжество.

Некоторое время великому князю Дмитрию Ивановичу — внуку Ивана Калиты — приходилось воевать с его соперником по великокняжескому престолу — тверским князем Михаилом Александровичем, который пытался привлечь в свои союзники татарские войска и татарскую дипломатию. Именно эта борьба и породила возмущение со стороны Орды некоей свободой и неуправляемостью владетеля Москвы. Например, он взял да и не признал решение правителя Орды передать великое княжение Михаилу Тверскому. Как это так! Да такого еще не было за более чем сто последних лет! В 1375 году, впервые с 1252 года, то есть со времен правления князя Андрея Ярославина, великий князь на Руси всерьез выступил против Орды.

Так слабость и междоусобицы среди наследников Чингизидов отразились на состоянии отношений между государствами. Московская Русь могла себе позволить приподнять голову против татар. И Мамай это хорошо понимал. Что он должен был предпринять для предупреждения возможных неприятностей? Обычное для татар и вполне действенное средство — напасть, разорить, усмирить и заставить покориться неуемного правителя подчиненного им «улуса».

Симеоновская летопись повествует: в 1377 году татарское войско вторглось на территорию Суздальского и Нижегородского княжеств и, разбив на реке Пьяне объединенное войско, частью которого стали московские ратники, разорило здешние земли. Но следующим шагом должна была стать конечно же сама Москва.

И вот тут произошло событие, которое имеет и некоторое весьма важное отношение к житию монашествующего в эти годы Саввы. Столкновение с войском Мамая многое затем определит в судьбе инока Троицкой обители.

Год 1378-й стал во многом решающим для развития Русского государства. То был год первой победы русских в полевой битве с татарами, которой, можно сказать, ждали более века. Мурза Бегич повел татарское войско уже на Москву. Ему навстречу выступили дружины князя Дмитрия Ивановича.

Встреча ратей произошла на Рязанской земле в августе. Не один день воины обоих войск стояли на разных берегах реки Вожи (приток Оки). Первыми решились на переправу татары. Они были уверены в своем превосходстве. Но не тут-то было. В завязавшемся сражении русские показали, что у них есть приготовленный план. Они ударили с нескольких сторон, для чего князь Дмитрий разделил войско на несколько полков. Такой стратегии татары совершенно не ожидали, привыкнув к тому, что победы над русскими доставались им достаточно легко. Ордынцы не выдержали натиска и побежали. Они прыгали в реку, неся очень большие потери. Победа русских дружин оказалась полной, противник был разбит наголову.

Так был окончательно изжит страх перед страшной Ордой, развеялась легенда о непобедимости завоевателей Руси. Наступил окончательный поворот в отношениях двух государств.