Савва Сторожевский

Что спасло Василия на самом деле, до сих пор не известно. Но ему удалось бежать прямо из ханских «объятий». Из Орды он попал в Молдавию (непосредственно на Русь отправиться было невозможно), затем в Европу, в Пруссию, ну а после уж — к литовскому князю Витовту, который, как предполагают, собственно, и помог ему спастись. Теперь Василий был перед ним в неоплатном долгу, гораздо большем, чем вышеупомянутые 8 тысяч рублей. В счет этого долга он и поклялся жениться на дочери Витовта — Софье, что и сделает позднее. Таким образом, на всю жизнь определился главный стержень будущей политики наследника Дмитрия Донского — «пролитовская партия». И это было заметно даже тогда, когда время от времени у Василия происходили конфликты с родным литовским тестем. Дружбе с Литвой способствовал и восстановленный после кончины Дмитрия Ивановича в правах митрополит Киприан, а также его соратник и последователь — Сергий Радонежский.

Обладая властью великого князя, Василий I неплохо продолжал дело своих именитых предков, ему удалось подсобрать новые земли под крыло Москвы. У хана Тохтамыша в 1392 году (не прошло и десяти лет после того, как тот сжег Москву и отстроенный отцом Василия каменный Кремль) он прикупил ярлыки на уделы Муромский, Нижегородский и Суздальский. А затем положил глаз и на уделы черниговские, присоединив Перемышль, Козельск, Тарусу и Новосиль.

Но особым вниманием в семье пользовался другой сын — Юрий. С детства он рос крепким мальчиком, выказывал недюжинные таланты в обучении, прекрасно разбирался и в духовных книгах. Время от времени кому-то среди окружения великокняжеской семьи казалось, что он мог бы стать лучшим наследником всех дел, начатых Московскими князьями. Удивительно, но получилось так, что все остальные сыновья Дмитрия Донского, кроме двух — Василия и Юрия, не сыграли почти никакой существенной роли в русской истории. А этих двух старших жизнь столкнет с такой силой, что даже их потомкам придется разбираться не одно десятилетие.

В 1388 году по договорной грамоте великого князя Дмитрия Донского с князем Владимиром Андреевичем Храбрым Юрий Дмитриевич признан «равным братом» последнему. Князя Владимира не зря именовали Храбрым. Это был великий воин и талантливый полководец. «Братство» с ним помогло Юрию еще в молодости выдвинуться в ряды уважаемых военачальников. Он был послан с Владимиром Храбрым на встречу литовской княжны Софьи Витовтовны, ставшей затем женой князя Василия (и вечной соперницей Юрия). Затем, в 1392-м, он воевал вместе с тем же «братом» Владимиром Новгород и подчинил город Торжок. Не забудем, что в эти времена князю Юрию исполнилось всего 16–18 лет! И только когда ему будет чуть за 20, он пойдет дальним победным походом по землям великой Волжской Булгарии, о чем мы расскажем позднее.

Князь Юрий получил после кончины отца в удел два главных города — Звенигород и Галич (Руза к тому времени уже не была столь важным центром). Напомним, когда мы говорим о Галиче Юрия Дмитриевича, то имеем в виду Галич Мерьский, расположенный в сторону Костромы, на землях народов «мери». Иногда его путают с Солигаличем, но это другой город, хотя и находится на тех же землях. Звенигородское и Галичское удельные княжества были очень доходными и сильными. Здесь взросло и показало себя местное боярство, участвовавшее во всех важнейших событиях Московского государства. Этот особый мир окружения великих князей или их родственников в XIV веке переживал свою «золотую» эпоху. Во главе боярских родов находились крупнейшие деятели и ближайшие сподвижники, друзья и помощники потомков Дмитрия Донского. Они иногда не только принимали участие в делах, походах или переговорах, но и влияли на них. Храбрые и талантливые люди, они окружали великих князей за столом на бурных пирушках. Каждый из них занимал свое место соотносительно своим заслугам или родственному положению. На смертном одре князь Дмитрий Донской, судя по летописи, произнес знаменитые слова, ставшие похвалой боярскому роду: «Родился пред вами, и при вас возрос, и с вами царствовал… и мужествовал с вами на многие страны, и противным был страшен в бранех, и поганыя низложил с Божиею помощью и врагов покорил. Великое княжение свое вельми укрепил, мир и тишину земле Русской сотворил… Вы же не нарекались у меня боярами, но князьями земли моей…»

В окружении своих бояр Юрий Звенигородский прокняжит почти 45 лет, они же возведут его в последний год жизни на Московский великокняжеский престол.

В 1400 году князь женится на дочери великого князя Смоленского Юрия Святославича Анастасии (она уйдет из жизни в 1422 году). В биографии Саввы XIX века есть такие данные: «Супруга Юрия, Анастасия… без сомнения, входила сердцем и трудами рук в заботы мужа о новой обители. В монастырской ризнице хранится, как сокровище, белая шелковая риза преп. Саввы, сходная с ризою преп. Никона (Радонежского. — К. К.), что сберегается в ризнице Лавры. Легко догадаться, чья искусная рука выводила золотом, серебром и шелками струйчатые узоры по голубому бархату оплечья этой ризы. Мы знаем, что в старину русские княгини и княжны значительную часть своей тихой жизни отдавали женскому изящному рукоделью. Не удивительно, что юная княгиня Звенигородская в своем тереме, из котораго, над лесистым берегом реки, виднелась златоверхая обитель, готовила дорогия облачения для своего отца и богомольца игумена Сторожевского, мысленно вручая себя и все, что дорого ея чистому сердцу, святым его молитвам». Риза старца Саввы — увы — не сохранилась. И Анастасия не успеет стать великой княгиней.

У звенигородской четы было три сына: Василий (Василий Косой) и два Дмитрия (Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный). Одинаковые имена в одной семье тогда не были в диковинку. Видимо, таким образом Юрий Звенигородский хотел увековечить в памяти потомков великое имя своего отца — Дмитрия Донского.

Когда впервые встретились инок Савва и князь Юрий? Быть может, во время крещения последнего. Но если иметь в виду более серьезные встречи, то их можно вполне отнести к детству князя. Он хоть и был крестником Сергия Радонежского, но, по преданию, вместе со своей матушкой — княгиней Евдокией — часто бывая в Троицком монастыре, стал близок тамошнему духовнику иноку Савве. Через некоторое время он и выбрал его своим наставником. «Ибо Савва был его отцом духовным», — пишет нам автор Жития Маркелл. А другой писатель XIX века добавляет: «Сын и брат великокняжеский, крестный сын преподобного Сергия, Георгий Дмитриевич, князь Звенигородский, часто посещая Сергия в его обители, по его, конечно, совету, избрал себе Савву в отца духовного. Пытливый дух молодого князя, его ум, просвещенный многим книжным учением, нашел себе полное удовлетворение в духовном руководителе своем, и он, наконец, решился, влекомый любовию и жаждою духовною, не разлучаться с этим руководителем».

Но нас интересует, когда же впервые мог состояться «Звенигородский союз» мирского князя и духовного подвижника. Истоки его можно отнести к 1383 году, когда в Москву приехал епископ Смоленский Даниил и попросил разрешения остаться в Москве. Ему пришлось попросту бежать от литовцев. Князь Дмитрий Донской принял Даниила очень тепло. А затем учредил новую Звенигородскую кафедру, передав Даниилу в епархиальное владение подмосковный город. С этого момента епископ будет иметь статус «владыки Звенигородского». Не в этот ли момент Савва впервые попадет в Звенигород?

Мы предполагаем, что Даниил был знаком и даже был близок с иноком Троицы Саввой, причем достаточно давно (об этом подробнее в главке «Смоленский след…»). В дальнейшем они будут много и долго сотрудничать на поприще обустройства звенигородских проектов. Причем на протяжении всего этого времени Савва продолжал находиться в Троицком монастыре, вплоть до самой кончины Даниила, когда он, наконец, и решил переселиться в Звенигород, где его уже давно ждал князь Юрий.

После 1389 года — времени получения Юрием Звенигорода в собственный удел — Савва мог появляться у епископа Даниила намного чаще. И не один, а со своим учителем Сергием. Именно к этому времени относятся некоторые легенды и предания, согласно которым Савва бывал в Звенигородских землях вместе с Сергием Радонежским. Позднее таких легенд возникает все больше, например, в житиях (в рукописи Симона Азарьина 1653 года, в главе «О посещении Преподобным Сергием обителей, в которых начальниками были его ученики»). Записывались истории вроде такой.

«И ночью видит он во сне, как будто он по-прежнему занимается каменным строительством в Саввином монастыре, а впереди него, видит он, ходит и указывает, занимаясь тем же делом, юноша в вишневой однорядке. И слышит Иван голос, обращающийся к нему и говорящий об этом юноше: «Это подмастерье, прислан к тебе на помощь из Троице-Сергиева монастыря». Он удивился, потому что тот был очень молод, и такие обычно бывают учениками.

Пробудившись от видения, он стал размышлять и благодарил Бога и Преподобного Сергия за посещение, уразумев с удивлением, что святой помогает ему и в строительстве и в жизни, вместе с учеником своим, преподобным Саввою, заботясь о своих обителях и опекая их.

Тому же Андрею рассказывал ризничий Филарет, что Преподобный Сергий посещает обитель ученика своего, святого Саввы. Многие видели, как они ходили вместе по монастырю и будили братию к заутрене, и на караулах их тоже видели».

Известно, что князь Василий побаивался с самого начала своего великого княжения возможных притязаний младшего брата Юрия. Завещание отца ставило их обоих в неудобное положение. Один мог наследовать власть за другим в любой момент. Кто-то из историков начала XX века обратил внимание на то, что когда уже сам Василий будет писать свои завещания (три разных варианта — в разные времена), то ни в одном из них он не упомянет своего брата Юрия, а вот других братьев — сколько угодно!

Удивительно, но Юрий не находился в какой-то борьбе или оппозиции к Василию. Наоборот, он всегда помогал ему в трудные минуты. Но это не значило, что Василий поступал или думал так же, как Юрий. Он стремился как-то обезопасить себя от возможных притязаний брата. По этой причине он уговорил его еще в начале 1390-х годов подписать уникальный документ — специальный «родственный» договор. Эта «Грамота великого князя Василя Дмитриевича з братом с Юрием» чудом сохранилась в списке XV века, и только недавно исследователи обратили на нее пристальное внимание.

Поразительно, как в самом начале этого документа титуловал сам себя князь Василий: «Я, князь великий всея Руси». Похоже подписывался великий князь Литовский, который тоже считал себя властителем «всея Руси». Далее братья подписывались и «целовали крест» по нескольким пунктам.

Они договаривались до смерти «быти заодно», друзья одного признавались друзьями другого, запрещались любые сепаратные соглашения без ведома другого брата, подтверждалась роль матери князей — Евдокии — в качестве блюстителя престолонаследия. Далее Юрий подтверждал, что будет чтить старшего брата, а Василий — что будет держать младшего «без обиды», оба были не против помогать своим младшим братьям. Боярам друг друга князья давали «вольным волю», то есть во внутренние дела считали лучше не вмешиваться. Но главными пунктами стали «военные обязательства», которые сильно повлияли затем на исторические события.

Юрий подписался под такими словами: «А где ты, господин, сядешь на коня или ты меня пошлешь, и мне также сесть без ослушания». То есть он обязался выполнять любые военные поручения Василия — без ропота и беспрекословно. А еще великий князь внедрил в текст положение о личных обязанностях бояр и слуг, где бы они ни проживали, служить своему князю. Естественно, что в Звенигородских землях жило больше слуг Василия, нежели Юрия. А значит, младший брат не мог призвать их в свои ряды при необходимости без ведома старшего.

Именно по этому договору молодой князь Юрий отправится по поручению Василия на войну с новгородцами (1392 год), а затем устремится в погоню за предателями и начнет воевать с волжскими булгарами. Звенигородский удельный князь, как это будет ясно в дальнейшем, выполнял условия договора до конца жизни Василия, то есть буквально следовал тексту соглашения: «до живота». Он делал это, даже зная еще при жизни брата, что тот решил передать наследство и великокняжеский титул не ему (как было положено по закону и по завещанию Дмитрия Донского), а собственному малолетнему сыну. Такое честолюбивое поведение Юрия не возбудит возможные смуты, поспособствует укреплению Московского государства, но сыграет в некотором роде роковую роль в судьбе самого Звенигородского правителя, а затем и в укреплении памяти о его духовном наставнике и сподвижнике Савве Сторожевском.

Однако Василий пользовался военными услугами Юрия недолго. Полководческие успехи младшего брата, его победы, его умение управлять войсками настолько напугали великого князя, что он быстро отказался от участия звени-городцев во многих баталиях. Слишком много славы и богатства досталось этому везунчику. И почему-то он не очень любил столь близкую для Василия Литву, к союзу с которой призывал митрополит Киприан.

А тут еще и очень авторитетный и сильный духовный наставник появился в Звенигороде, где уже не стало епископа Даниила. Пришел игумен из Троицы — Савва и обосновал свой новый монастырь, да прямо почти у стен Москвы, на важнейшем западном направлении, на старой Смоленской дороге. Никто из сыновей Дмитрия Донского не мог тогда «похвастать» таким духовным советчиком. Сергия Радонежского уже не было, а многие ученики его разошлись по разным местам, основывая свои монастыри. Некоторые из них развивали отношения с именитыми князьями, но на расстоянии, часто лишь с помощью переписки.

Близкая и непосредственная духовная опека, поддержка и даже в некотором роде защита в лице Сторожевского игумена были у Юрия Звенигородского почти десять лет. И только после кончины старца Саввы князь осознает — какую он понес потерю. Для сохранения светского авторитета и даже народного признания любому князю необходимо было покровительство почитаемых духовных подвижников. Оставшись один, без преподобного Саввы, Юрий поспешит найти себе нового наставника и советчика. Но не тут-то было.

Невольное положение его как соперника великого князя, как сильного и богатого князя, «неразбуженного медведя», имеющего по многим поводам свою, независимую точку зрения, помешает ему в поисках духовного отца. Ведь Савва ушел из жизни почти одновременно — в один год — с вдовой Дмитрия Донского — Евдокией. А это означало, что ее роль арбитра между сыновьями в вопросах престолонаследия закончилась. Юрий просто самим фактом своего существования становился крайне опасен для Москвы, ее властителя и окружавших его бояр. Все поменялось в один день, почти сразу после наступления нового, церковного 1408 года…

Позднее Юрий Звенигородский обратится с письменным посланием к Кириллу Белозерскому, считавшемуся уже тогда одним из влиятельнейших старцев и подвижников Руси. Князь просил только одного — молитв преподобного, его отеческих советов и наставлений, а также возможности приехать к нему лично. В этот момент очень сильно заболела его жена Анастасия. Ему требовалась поддержка. Такое обращение и такое преклонение перед духовным лицом могли считаться вполне обычными даже для облеченного властью светского человека. Казалось бы — почему нет? Но неожиданным «ударом» стал полный отказ Кирилла стать наставником Юрия в какой бы то ни было форме. Заметьте, не простой отказ, а именно категорический!

А все потому, что в это время Кирилл Белозерский уже был духовным отцом князя Андрея Можайского — младшего брата Юрия и его соседа по уделам. Князь же Андрей был полностью починен брату Василию. «Репутация» у Юрия была такова, что даже переписка с ним могла стать роковой для того, кто на нее решится. В этом смысле никакие авторитеты уже в расчет не брались. И Кирилл Белозерский это хорошо понимал. Вот почему в его ответе Юрию есть довольно горькие для князя слова.

Юрий просит о духовном покровительстве. А настоятель Белозерского монастыря отвечает: «А что, господин князь Юрий, писал ты ко мне, грешному, что, дескать, «Издавна жажду я увидеться с тобой», — так ты, господин, Бога ради не смей того учинить, чтобы тебе к нам поехать…» И еще добавляет для «усиления» отказа, что даже если князь приедет, то ему — настоятелю — придется покинуть монастырь, дабы с ним не встречаться. «Если ты поедешь ко мне, — пишет Кирилл. — Так что, господин, ставлю тебя в известность: невозможно тебе нас увидеть. Покинув, господин, даже и монастырь, пойду я прочь…»

Другой бы на месте Юрия просто обиделся, получив такой ответ. Но он продолжал помогать Кирилло-Белозерскому монастырю материально, «обильными милостынями», за что его потом и благодарили. Но самое интересное, что даже Кирилл признавал глубокие знания и духовную крепость, присущие князю Юрию. В том же послании игумену принадлежат строки: «Господин, слышу я, что божественное Писание ты совершенно разумеешь и читаешь».

Вот такие повороты судьбы пришлось пережить Юрию Звенигородскому после кончины Саввы, особенно в следующий после отпевания Сторожевского чудотворца год — 1408-й. Тогда брат Юрия — князь Андрей — попросил переехать к нему насовсем бывшего сподвижника Кирилла — старца Ферапонта, основавшего недалеко от Белоозера свой монастырь. И Ферапонт приедет и поселится в Можайске, основав здесь новый, Лужецкий монастырь. Альтернатива многим звенигородским идеям была налицо. А князь Юрий вдруг оказался в некоторой духовной изоляции.

Неожиданное одиночество, отсутствие сакральной поддержки после кончины Саввы Сторожевского в какой-то степени влияли и на авторитет Юрия среди народа. Это князь Василий и его сторонники прекрасно понимали. Отсутствие поддержки отцов и старцев подспудно означало в сознании людей, что власть у князя лишь мирская, но она — «без неба». А для русского человека того времени это была неполноценная власть. Нужны были доказательства небесного покровительства.

И в дальнейшем князь Юрий начнет проигрывать в глазах народа. Даже когда займет великокняжеский трон в Москве. Богатый, сильный, знающий, умный, терпеливый, да небесами не поддержанный!

Когда позднее начнутся так называемые «феодальные войны» (термин, оставшийся еще со времен советской исторической науки, однако успешно используемый и поныне), а также пойдет нешуточная борьба за наследство Дмитрия Донского, то князю Юрию будет сопутствовать удача и окружающие люди быстро поймут, что юридическая правота на его стороне. Но не более того. Многие не воспримут его притязания с моральной точки зрения. Москва перехватит инициативу в своем «духовном предводительстве». Моральная изоляция сделает свое дело. И никакие усилия, даже финансовые и военные, уже не спасут положения Звенигородского князя.

Ярким свидетельством и иллюстрацией этого служит история, когда князь Юрий не поехал в Москву после восшествия на великокняжеский престол сына Василия I — малолетнего Василия Васильевича. Он уехал в Галич и отказался участвовать в кремлевских торжествах. Сил у него было достаточно, чтобы разметать московскую рать и немедленно сесть на трон. Но он не стал этого делать физически, а предложил противникам самим убедиться в его преимуществах. И для этого выбрал необычный способ, организовав нечто вроде массового представления или военного парада.

Можно себе представить — сколько стоило (буквально — в материальном смысле) для удельного князя создать новую униформу для всей своей многочисленной дружины, которую, судя по летописи, он полностью переодел, перевооружил и экипировал. А затем — выстроил ратников вдоль дороги на Галич (на немалое расстояние!), дабы поехавший в его сторону посол из Москвы, преемник Киприана — митрополит Фотий, увидел всю эту военную мощь.

Митрополит заметил показанную силу, но позволил себе едкие и унизительные высказывания, которые поразительно не соответствуют тому, что до этого было известно нам о Юрии, а также о его военных заслугах. Он сказал так: «Не видах столико народа в овечих шерстех, все бо бяху в сермягах». Фотий смеялся над тем, во что была одета звенигородская дружина: мол, видно, что средства у князя есть, а выглядят его воины все равно бедновато, а значит, и армия слаба. Ничего себе «сермяги»! У Москвы тогда и такого не было! Да и кто себе мог позволить выстроить вдоль многоверстных дорог ратников в таком количестве, к тому же одетых «по форме», пусть даже и в «шерстех»! Как ни старался Фотий умалить войско Юрия, но не сумел он стать предсказателем, потому что юрьевские полки ни разу потом не будут биты дружинами великого князя Василия II.

Духовное лицо, митрополит, смеялся в тот момент над тем, кто по праву являлся наследником Дмитрия Донского, кто был крестником Сергия Радонежского и духовным сыном Саввы Сторожевского. Кто построил новые соборы в Звенигороде и Троицком монастыре, кто победил громаду Волжской Булгарии и не знал поражений в баталиях.

На этот смех князь Юрий не ответил ничего. Он умел прощать обиды. Но поразительно, как быстро менялись времена! И как незаслуженные оскорбления становились почти историческими аксиомами…

Женитьба на Анастасии — дочери великого князя Смоленского Юрия Святославича, осуществленная в 1400 году, давала возможность Юрию Звенигородскому и его потомкам стать потенциальными претендентами и на великокняжеский престол Смоленска. А то, что этот город и само княжество «прихватили» литовцы, которые многие годы считали это крайне необходимым, ведь Смоленск всегда играл роль ключа, с помощью которого можно было отпереть двери прямо в Восточную Русь, делало отношения Юрия со своим старшим братом еще более сложными. Василий, как мы помним, был мужем дочери великого князя Литовского, а Юрий теперь — дочери великого князя Смоленского. Кому был более важен и выгоден захват Витовтом Смоленска? Наверное, не имеет смысла комментировать — кому.

Другое дело — стал ли Юрий делать что-нибудь в то время против своего брата. И делал ли. Скорее всего — нет, так как он чтил договор с братом и завещание своего отца — Дмитрия Донского («А дети мои молодшая, братья княжы Васильевы, чтите и слушайте своего брата старишего, князя Василья, в мое место, своего отця»). И известно, что Юрий выполнит свои обещания перед отцом до конца, в особенности — вплоть до кончины матери — вдовы Донского Евдокии. Перед ее лицом он никак не мог нарушить клятвы, данной отцу на его смертном одре. Но… обещания эти мог легко нарушить старший сын Василий, не оказывая необходимого сопротивления Витовту, находясь в некотором роде «под колпаком» у своей жены Софии. Ее своенравный и твердый характер еще проявится позднее, после смерти Василия, во время выяснений — кому править на Руси.

И сейчас, подчиняясь своей супруге, Василий «сдает» Смоленск литовцам, нарушая следующий после вышеупомянутого постулат завещания своего отца: «А сын мой, князь Василий, держит своего брата, князя Юрья, и свою братью молодшюю в братьстве, без обиды». Как же «без обиды», если брат женился на дочери того, у кого просто прямо перед свадьбой отняли великое княжение — одно из самых больших и исторически важных княжеств на Руси.

А было ли это случайностью? Не поспешил ли с захватом Витовт, когда узнал от Василия или его жены о том, что Юрий Дмитриевич предполагает жениться на Анастасии — дочери смолянина Юрия Святославича. А сильный Юрий Звенигородский — это уже не слабовольный экс-смоленский правитель (его будущий тесть). Возьмет все в свои руки, причем по закону, и не видать литовцам Смоленска.

Теперь же возвратить княжество своей жены для Юрия Звенигородского — значит пойти не только против Литвы, но и против своего брата. Вряд ли он сделает такое, этот законник и правдолюб!

И они оказались правы. Он не пошел против брата. Литовская политика не подвела. Смоленская карта была разыграна как «по нотам». Великое княжество Смоленское вернется в лоно Руси только столетия спустя, уже не будучи «великим». И даже когда в XVII веке царь Алексей Михайлович окончательно отобьет Смоленск у поляков, то сделает это с иконой Саввы Сторожевского, не случайно и символически взятой им в трудный военный поход. Надо было поставить точку в вековом споре. И она была поставлена — в виде снятых с башни освобожденного Смоленска часов с колокольным боем и поставленных государем на вершину звонницы Саввино-Сторожевского монастыря. Символически это отображало Время, потерянное Звенигородом, способным управлять великим княжеством Смоленским. Это было возвращение отнятого, пусть даже в ритуальной форме.

Но тогда, в начале XV века, ничто не могло помочь князю Юрию и старцу Савве восстановить справедливость. Ничто, кроме новой междоусобной войны. Но, как известно, они никогда, ни разу даже не совершили подобной попытки. Не известно также ни одного словесного упрека по отношению к брату или упоминания об этом в документах.

Правдолюбцы-звенигородцы, как это чаще всего бывает в истории, оказались в проигрыше. Но в «небесной истории» — тот, кто был последним, становится первым (вспомним напоминание об этом в Писании). По отношению к Савве Сторожевскому это Евангельское правило ныне вполне восторжествовало. В скором времени, можно надеяться, восторжествует и в связи с именем князя Юрия Звенигородского.

История успеет расставить некоторые точки над «i», Юрий Звенигородский станет великим князем и фактически побывает на Московском троне, правда очень короткое время. При этом он не станет мстить своим братьям и племяннику-наследнику. Даже наоборот, однажды получив власть, он отдаст ее затем Василию II добровольно. Но племянник сам уже был полон мести. А потому Юрий вернется в Москву вновь, уже в 1434 году.

И тут произойдет невероятное. Получив свое наследство после почти 45 лет ожидания, великий князь Юрий Дмитриевич Звенигородский неожиданно скончается, не пробыв у власти даже трех месяцев!

Много есть разных версий такого исхода, включая отравление. Не пришелся он тогда по душе набравшему силы московскому боярству. Не было у него и реальной поддержки Церкви. Перемены в Москве произошли большие. Для светских авторитетов сильная Литва была ближе, чем жажда независимой Руси. А для тогдашних церковных авторитетов греческая традиция была важнее, чем образ Русской Палестины, тем более — важнее идей какого-то Небесного Звенигорода, основанных на военной силе, слишком изысканном творчестве Андрея Рублева и не совсем еще доступной идеи «троичности» Сергия Радонежского. Византия побеждала «Северо-Восточную индивидуальность». С ней, вослед своему наставнику — преподобному Савве, ушел «последний Палладии Древней Руси» — сын Дмитрия Донского князь Юрий Звенигородский.

Освобождение от Орды задержалось еще на несколько десятилетий…

Если повнимательнее отнестись к его княжеской жизни, поговорить о реальном величии и гении этого человека, то могут открыться неожиданные вещи, связанные с поворотними решениями в развитии Руси. И этот рассказ о некоторых важнейших, но не состоявшихся планах князя Юрия, связанных с вдохновлявшим его духовным покровителем — Саввой Сторожевским, мы еще продолжим на последующих страницах нашего повествования.

Кто придумал Звенящий Град

В верхнем поле герб Московский, в нижнем поле великий колокол.

Описание Звенигородского герба 1781 года

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времен: «Христолюбивый же этот князь еще более упрашивает преподобного старца, чтобы тот… пребывал у него… в отечестве его близ Звенигорода».

Кто может ответить на два простых вопроса: сколько на Руси было Звенигородов и откуда появилось столь яркое и уникальное название для города? Как это ни странно — никто в точности не ответит. «Звенящих городов» было много, а почему «звенящих» (если вообще здесь имеются в виду звуковые «звоны»), так и вообще не ясно. Ведь самое расхожее мнение, будто «в Звенигородах в колокола звонили, а потому так и назвали», не может быть признано правильным, потому что во времена появления большинства таковых городов колоколов не существовало и в помине. Поэтически «звенеть» могла и струящаяся вода в реке (кстати, самый вероятный источник происхождения названия — этот гидроним), и тишина окружающей природы («звенящая тишина»), и даже людская молва («слышен звон, да не знаем, где он»). Один из ценителей этимологии и топонимики, а это был известный историк XVIII века В. Н. Татищев, докопался до такого толкования (кстати, весьма интересного), найдя ссылку в древнерусских текстах — «Звенигород или Свиногород», что рисует в воображении некий «город скотоводов». А теперь даже нашлось и другое созвучие: Звенигород — Савенигород, то есть «город Саввы». Что ж, впереди и всякие новые предположения…

Когда настоятель Троицкого монастыря — игумен Савва — решил оставить обитель своего учителя Сергия Радонежского и переселиться в Звенигород, в отчину князя Юрия Дмитриевича, то мы легко понимаем, что речь шла о подмосковном удельном городе — столице одноименного княжества. Но почему же позднее было столько разговоров — чей это был Звенигород и кто им владел? Споры об этом не остывают и поныне. Странная история была у города, где решил провести остаток своих дней известный уже в ту пору старец.

Звенигородов действительно на Руси было несколько, и до сих пор иногда происходит некоторая путаница — о каком из них, где и в связи с чем идет речь, а также кто и когда его основал.

Первые Звенигороды вырастали как грибы еще во времена Киевской Руси. Известны были два древнерусских Звенигорода Галицких (их разделяют не случайно) — один на левом берегу Днестра, что между устьями реки Серет и Збруча, а другой — на реке Белке (в Подольской земле, к юго-востоку от Львова). Этот — второй — Звенигород (иногда называемый Червенским) был даже в XI веке центром удельного княжества Галицкой земли. Оба города хотя и были достаточно укреплены (у одного из них сохранились валы и рвы, найдены многие ценные предметы, включая печати вельмож) и представляли собой образцы развитых центров цивилизации, но при нашествии татар в начале XIII столетия получили непоправимые удары и разрушения. Один был просто стерт с лица Земли и перестал существовать, а другой — попал в Польшу и превратился «отголоском звона» в град Дзвинигород.

Та же участь — погибнуть безвозвратно — постигла и так называемый Звенигород Киевский. Эта древнерусская крепость прикрывала подступы к Киеву с юго-востока. Запомнили потомки название града по причине того, что в летописи за 1097 год появилась запись об известном ослеплении здесь требовльского князя Василька Ростиславича. Мелькал он в документах и в период, когда воевал тут за свои интересы князь Юрий Долгорукий. Но появившиеся из ниоткуда все те же татары так постарались в уничтожении крепости, что сегодня никто не может даже предположить — где мог точно находиться исторический град.

Было на Киевской земле местечко и с таким названием — Звенигородка, на реке Гнилой Тикич. Татары и его, как водится, сожгли, однако городок зачем-то позже восстановили, и в XIV — начале XV века тут появились удельные князья из Карачевской ветви Черниговского дома, называвшиеся Звенигородскими. Ликвидировали удел литовцы, когда Звенигородский князь Александр Федорович с сыновьями в 1408 году сбежал от Литвы на Русь. Не эту ли Звенигород-ку с ее черниговским прошлым будут потом неоднократно путать со Звенигородом Московским? Ведь само княжество Черниговское границами доходило почти до Москвы, например, город Руза (рядом со Звенигородом подмосковным) была некоторое время в его владениях. Поэтому, когда говорили, что Звенигород на Москве-реке — это важная пограничная крепость, то имелось в виду, что она не защита Москве, а прикрытие северо-восточных границ Черниговского княжества — от той же Москвы!

Все эти города-тезки вводили потомков в заблуждение, особенно когда они пытались определить — какой, кому и когда принадлежал. Но уж очень популярным и приятным для уха было это название, ставшее одним из символов древнерусского градостроительства.

Время возникновения подмосковного Звенигорода спорно. Есть предположения, что он был основан князем Юрием Долгоруким в 1152 году, хотя впервые он упоминается в духовной грамоте Ивана Калиты, то есть в первой трети XIV века. Но археологи утверждают, что окрестные холмы, по высоте напоминающие небольшие крутые горы, поросшие лесом, стали излюбленным местом поселения людей еще несколько тысячелетий ранее. А на горе Сторожи вообще было место древнейших капищ и языческих обрядов, имевшее значение важнейших чтимых мест до христианского времени. Сохранились предания о некоем языческом «святилище Рода», привлекавшем сюда людей, однако, скорее всего, оно имело отношение к Звенигороду Галицкому. Прямо у стен Саввино-Сторожевского монастыря ученые нашли городище V–VII века с остатками погребальных памятников поздней дьяковской культуры. А вот и совсем «свежие» находки, сделанные в районе Саввинской Слободы уже в XXI веке с помощью новых технологий и основанные на методиках радиоуглеродного датирования образцов древесного угля. Люди в древности жгли костры и печи, оставляя следы, которые теперь легко датировать. Вот и появились неумолимые даты: от II века до Рождества Христова, то есть до нашей эры, и далее.

Город же, как таковой («огороженное пространство»), мог появиться на месте нынешнего в XI столетии и ранее, о чем можно прочитать в некоторых старых российских энциклопедиях. А то, что еще до нашествия татаро-монгольских полчищ, то есть в XII веке, здесь уже построили настоящие укрепления — теперь уже общеизвестный для ученых-археологов факт. Таким образом, Звенигород является ровесником, а может быть и старшим братом Москвы. Если добавить к этому, что названием своим он обязан южнорусским собратьям-тезкам (обычное дело, когда на Севере Руси дублировали южные названия; самый яркий пример тому — город Переяславль, который, чтобы не путать с более древним, называли еще и Залесским), то его исконность и некоторая древнерусская историческая сакральность будут вовсе неоспоримы.

Центральную часть Звенигорода, расположенную на большой высоте, окруженную глубокими и крутыми оврагами, а с одной стороны — Москвой-рекой, всегда называли Городком. Странное «уменьшительное» наименование (не город, а городок) было связано, видимо, с тем, что площадь вершины холма, на которой он располагался, была небольшой. Здесь никогда не могло бы разместиться достаточно много построек, чтобы можно было величать поселение Городом. Эта «двойственность» (удобство, защищенность и одновременно — малая площадь) и стала роковой, из-за этого центр Звенигорода никак не превращался в гигантский торговый и людской центр. Но это легко можно было сделать в его окрестностях. А неприступность крепости, ее ключевое положение над окружающим пространством, возможность наблюдения за горизонтом на многие километры сделали здешние холмы чуть ли не главным форпостом Северо-Восточной Руси на пути между Востоком и Западом. «Мал да удал» — самая удачная поговорка для Звенигорода, который еще покажет себя во всем великолепии в конце XIV века, когда здесь соединятся созидательные энергии двух подвижников: Саввы Сторожевского и Юрия Звенигородского.

Как удел Московского княжества город переходил по наследству одному из детей великого князя. Сын Дмитрия Донского — Юрий передал его также своим сыновьям, но те после длительной борьбы за великокняжеский престол уступили его вновь Москве, причем навсегда. Потомки князя Василия, не любившие «зазнавшихся» князей Звенигородских, и особенно — память о Юрии, строившем свою собственную Звенигородскую Русь, старались позднее умалить как можно более значение города. Он в конце XV века перестанет играть какое-либо важное торговое или военное значение.

О Звенигороде, правда, вспомнили первые цари новой династии Романовых. Им очень интересно было понять и даже приподнять завесу тайны, а может быть — даже восстановить подзабытые идеи, волновавшие когда-то игумена Савву Сторожевского и Юрия Дмитриевича. Ведь они уже никак не зависели от потомков Василия I и их пожеланий.

Возрождение Звенигорода во времена Алексея Михайловича могло превратить город в один из самых главных на Руси после Москвы. Но история привела затем к власти Петра Великого, которому Древняя Русь была столь же не интересна, как его отцу — голландские тюльпаны. Звенигород снова забыли. Временный расцвет середины века XVII уже не спасет его от «не смываемого» налета «провинциальности», который сохранится и до наших дней.

Но, может быть, именно поэтому Звенигород сохранит какую-то историческую, неповторимую прелесть, загадочность, привлекающую в его окрестности сотни и сотни путешественников, паломников, творческих и жаждущих духовных поисков людей. Он стал одним из проявлений старинных представлений русского воображения о несостоявшемся и канувшем в Лету чудесном граде Китеже.

Князь Юрий, как известно, победив волжских булгар (о чем подробнее читатель узнает позднее), приведет к стенам своего города некоторое количество пленных переселенцев, которые затем расселятся по ближайшим окрестностям. Однако история оставила нам и другие свидетельства о поселениях, например, приезжавших из Орды татар, которые обосновывались на западе от Москвы, на подступах к Звенигороду. Именно они оставили немало «татарских» названий деревень, сохранившихся до наших дней. В XV–XVI столетиях даже сам город отдавался в качестве владения татарским князьям, переходившим на службу к русскому царю. С чем была связана такая странная традиция? Скорее всего, именно с роковыми для князя Юрия обстоятельствами — его победой над частью Золотой Орды, дипломатией, в которой союзничество с Ордой имело немаловажное значение, борьбой за восстановление права наследования им Московского престола, наконец, с его победой на этом поприще, но затем — поражением его потомков и постоянной местью им со стороны Московских победителей.

Великого Звенигорода, Звенигородской Руси, Новой Небесной Звенигородской Палестины не стало. И при большом желании забыть о такой идее со стороны потомков Василия I лучшим способом было забвение, запустение и «отатаривание» самовольного «русско-звенигородского гнезда». Что и было осуществлено — медленно, но верно.

Благословение на битву с булгарами

Гипотеза 4

Сошла я с своей галеры на берег, чтобы посмотреть остатки древнего Булгара.

Из письма Екатерины II — Вольтеру

Разгромил во владеньях моих он четырнадцать городов, превратил их в пепел и дым.

Идиге, татарский эпос

Маркелл Безбородый повествует напоследок, когда мы достигли конца времен: «О победе князя Георгия. Однажды захотел благоверный князь Георгий пойти войной на болгар, и пришел в обитель Пресвятой Богородицы и просил преподобного игумена Савву молить за него всемилостивого Бога, чтобы подал ему крепости на противостоящих врагов. Святой же помолился, и взяв честный крест, благословил его, и пророчески изрек ему: «Иди, благоверный князь, Господь да будет с тобою, помогая тебе, и врагов своих одолеешь, и благодатью Христовой здрав возвратишься в свое отечество». Он же, взяв благословение у святого старца, собрал воинов своих и пошел на болгар… и с великою победою и славою в свое отечество возвратился по предсказанию святого старца».

Прежде чем мы расскажем эту историю во всех ее подробностях, разберем вышеприведенный текст Маркелла, который поведал нам об одном из последних и главных походов русских дружин на Волжскую Булгарию, окончившихся полной победой. Итоги войны, о которой рассказал автор Жития, повлияли на то, что это древнее и в свое время могущественное государство в результате перестанет играть какую-либо серьезную историческую роль, окончательно «растворится» в Золотой Орде и потеряет даже свое исконное название. Руководимые сыном Дмитрия Донского — князем Юрием Звенигородским полки совершили много такого, что пока еще не оценено по достоинству и не исследовано историками во всей полноте. Взятие русскими дружинами 14 крупнейших городов Булгарии, среди которых были столица — Великий Булгар, крепости Кременчуг, Джуке-Тау и Казань, показало военную мощь и открыло полководческий талант князя. Оказалось также, что эти события были описаны как бы с «обеих сторон», известие о них есть и в русских летописях, и в известном татарском эпосе XV века «Идите», В результате похода у князя Юрия появилась возможность осуществить свой план: построить уникальную Звенигородскую цивилизацию, «вдохновленную» старцем Саввой, включая дошедшие до нас первые и неповторимые образцы раннемосковской архитектуры — новые белокаменные соборы Звенигорода и Сторожевского монастыря, а также созданные для них Андреем Рублевым иконы и фрески.

А теперь — подробнее.

Не случайно считается (и даже старообрядцы это тоже свято чтут), что Савва Сторожевский обладал настоящим даром предвидения. Главным доказательством такого дара считается благословение, данное им князю Юрию Звенигородскому перед его военным походом на Восток, в государство волжских булгар. Сказано же у Маркелла (слова старца Саввы): «врагов своих одолеешь и… здрав возвратишься в свое отечество». Пусть даже эта цитата чем-то напоминает слова, взятые автором из написанного более ста лет ранее Епифанием Премудрым Жития Сергия Радонежского. Похожим образом преподобный Сергий, как считается, благословлял Дмитрия Донского на Куликовскую битву (а скорее даже — это было благословение на битву на реке Воже за два года до этого). Похожим. Но не совсем.

Более уточненное предсказание Саввы Сторожевского, в особенности связанное со «здравым» возвращением князя обратно «в свое отечество» — также сбылось. И речь в нем явно шла не просто о битве, а о дальнем заграничном походе за пределы отечества, куда надо было «возвращаться», чего мы никак не можем найти в словах Сергия Радонежского, адресованных великому князю Московскому.

Итак, прозорливое благословение старцем Саввой было дано. На первый взгляд — ничего больше особенного за ним не стоит. Пошел князь с дружиной воевать, возвратился домой удачно, и чего же еще? Однако о походе, связанном с благословением сына Дмитрия Донского, написано так мало, что только небольшое приоткрытие «занавеса» вдруг показывает события в совершенно ином ракурсе. Как оказалось, от результатов данного военного предприятия зависела не только дальнейшая судьба задуманного Саввой Сторожевским и князем Юрием строительства в Звенигороде, но и будущее всей Руси.

История походов русских дружин на древнее государство Волжская Булгария (иногда называемое также Камской Булгарией) имеет старые корни. Одним из первых предпринял восточные военные действия еще князь Владимир. Почти сразу после Крещения Руси он показал соседям свою силу. Никоновская летопись с достаточной точностью утверждает, что войско Владимира в 994 и 997 годах направлялось в Булгарию на Волгу, и его действия были удачны.

Некоторое время отношения Владимиро-Суздальской Руси и Булгарии были мирными. Но правление князя Андрея Боголюбского ознаменовало новый натиск на восток. В 1164 году его войско взяло и сожгло град Бряхимов на Каме и еще несколько окрестных сел. А уже зимой 1172 года сыновья князя вместе с союзниками прошлись по землям Булгарии. Поход едва не окончился трагически, булгары стали собирать большое войско для отпора русским.

Известны также военные кампании князя Всеволода Большое Гнездо. В те самые годы, когда в мире жили выдающиеся правители и полководцы, такие, как Фридрих Барбаросса и Ричард Львиное Сердце, Филипп II Август и Андроник Комнин, когда творили известные и великие Шота Руставели и Низами, создавались «Слово о полку Игоревен и «Тристан и Изольда», началось новое наступление Руси на Волжскую Булгарию. Это не просто напоминало крестовые походы на Восток, которые совершали в это же самое время европейские державы. Совпадения здесь были бы странными. То было веяние времени. Собрав до 10 тысяч воинов, князь Всеволод применял не только сухопутные передвижения, но использовал и большое количество водных ладей, с помощью которых войско переплывало по Клязьме, Оке и Волге. В 1183 году Всеволод осадил важнейший город Биляр, который считался крупнее, нежели современные ему Киев, Владимир или даже Лондон и Париж. Удачно использовались русскими сторожевые отряды («сторожеви наперед ездящи»). Булгары устояли, откупились. А через два года Всеволод вернулся и разорил много окрестных сел.

Симеоновская летопись повествует также и о том, как позднее, «в лето 6713 (1205 год. — К. К.)… посылал князь велики Всеволод Юрьевич рать судовую на Болгары Воложскиа и Камскиа, и ходиша по Волге до Хомол, и много полона взяша, а других изсекоша, и учаны многи разбиша, и товар мног взяша, и тако возвратишася во своаси».

Но главная беда еще ждала Булгарию — от монгольских завоевателей. В 1223 году произошло первое столкновение булгар с войсками Субедея. Но, по словам персидского историка Ибн аль-Асира, «когда монголы приблизились… булгары окружили их со всех сторон и почти всех перебили». Однако эта победа их не спасла. Батый вернулся в 1236 году, взял главный город страны — Булгар и еще 60 укрепленных городов, разорив почти всю булгарскую землю. Непокорившаяся страна еще сопротивлялась. Спустя четыре года монголы вновь появляются здесь, и теперь Батый решает основать свою ставку в окрестностях Великого Булгара. Лишь позднее он переедет в специально отстроенный на Нижней Волге город Сарай, который и превратился в главный центр появившегося государства Золотая Орда. Тогда и Булгария, и Русь стали платить дань золотоордынским ханам.

Русские же дружины еще не раз появлялись в Булгарии. В 1277–1278 годах князь Смоленский и Ярославский Федор Черемной участвовал в подавлении восстания волжских булгар золотоордынским ханом Менгу-Тимуром. После чего, по сведениям из Степенной книги, став зятем хана, князь «за походы на булгар и на алан» получил от него в подарок Старую Казань и другие города.

Есть в позднем русском летописании и еще одно, весьма странное повествование о том, как в 1370 году суздальский князь Дмитрий Константинович посадил на Булгарский престол ставленника Золотой Орды Мухаммеда Султана. Никоновская летопись рассказывает: «В лето 6878… князь же казаньский Асан посла противу их с молением и с челобитьем и со многими дары; они же дары взяша, а на княжении посадиша Салтана Бакова сына». Однако упомянутый в тексте Асан (Азан Хасан, сын Мир-Махмуда) почему-то продолжал затем править Булгарией до 1380 года — года Куликовской битвы, пока его не сменил сын — Би-Омар, предположительно остававшийся на булгарском троне очень долгое время, более чем 40 лет.

Именно с ним, видимо, и будет воевать князь Юрий Звенигородский.

А пока булгарам придется пережить еще некоторое количество очень опасных нашествий со стороны новгородских и устюжских ушкуйников. Например, в 1391 году они взяли города Казань и Жукотин, «и пакы выидоша на Волгу и пограбиша все всех, и тако поидоша прочь», что приметила русская летопись, именуемая Рогожским летописцем. Однако, невзирая на многочисленные бедствия, Волжская Булгария еще была большим и крепким государством. И ко времени появления там князя Юрия Звенигородского с дружиной представляла немалую силу. Так что же это была за диковинная восточная страна — давний сосед Древней Руси?